Сделка у алтаря

Тот кивнул, и в его взгляде было не просто подчинение — было уважение. То самое, которое не покупается и не раздаётся просто так.

Телефон в кармане завибрировал. Я достал его и увидел сообщение от Марты: «Она в порядке. Сидит с ноутбуком. Пытается делать вид, что всё нормально».

А следом — ещё одно. От Николь. Короткое, простое, но от него по спине пробежало не тепло, а что-то похожее на силу: «Я в порядке. Просто хотела, чтобы ты знал».

Я замер на секунду, глядя на эти слова. И вдруг понял: самое важное, что я сегодня сделал, — это не то, что вытащил людей из огня. Самое важное — что она могла написать эти слова. Что она всё ещё верила, что я держу ситуацию.

Набрал короткий ответ: «Держись. Скоро буду». Убрал телефон, чувствуя, как в груди снова собирается та самая стальная решимость, которая не даёт сломаться.

Где-то вдали завыли сирены. Пожарные продолжали бороться с огнём, а люди вокруг уже не метались — они действовали чётко, потому что знали: их хозяин вернулся. И теперь он не просто будет гасить пожары. Он будет закрывать дыры. Строить заново. И защищать то, что осталось.

Я посмотрел на догорающий склад, и в голове щёлкнуло, как затвор. Марков ударил в самое сердце моей системы. Но он забыл одну вещь: сердце умеет биться даже сквозь пепел.

Глава 14

Я сидел в машине, всё ещё чувствуя, как жар от склада въедается в кожу, будто хотел напомнить: ты не можешь просто уехать и сделать вид, что ничего не случилось. Телефон лежал на колене, тяжёлый, будто сам знал, что сейчас в нём — не просто сообщения, а ключи к чему-то большему.

Экран вспыхнул. Новое уведомление — от Вадима. Не отчёт, не сводка, а одно короткое: «Посмотри. Это важно. Расшифровка разговора. Марков и Андрей. Дата — полтора года назад».

Я стиснул зубы, но палец сам потянулся к файлу. Открыл. И сразу увидел пометку: «Запись сделана на закрытой встрече в загородном клубе Северный берег. Источник — внутренняя камера охраны, доступ был у доверенного лица».

И дальше — текст, сухой, как пепел, но бьющий точно в висок.

Марков: Ты понимаешь, что ты делаешь, Андрей? Ты не просто просишь отсрочку. Ты предлагаешь мне рычаг.

Андрей: У меня нет выбора. Ты сам знаешь, сколько на мне висит. Если я не закрою этот долг, придут другие. И тогда я не смогу защитить даже то, что мне дороже всего.

Марков: Дороже всего… Ты про дочь? Про Николь?

(Пауза.)

Андрей: Да. Если ты дашь мне ещё месяц, я найду деньги. Я всё верну. Но прошу: не трогай её. Не втягивай.

Марков: А если я скажу, что она уже втянута? Что сам факт твоего долга делает её частью игры? Ты ведь не думал об этом, правда? Ты думал: подпишу пару бумаг, отдам проценты, и всё вернётся на круги своя. Но в нашем мире долги не сгорают. Они переходят. Как наследство.

Андрей: Я не хочу, чтобы она стала наследством.

Марков: Тогда давай договоримся. Ты даёшь мне доступ к тем маршрутам, о которых мы говорили. И ещё — ты не мешаешь, когда я буду укреплять позиции в центре. Взамен я не трогаю девочку. И даю тебе эти тридцать дней. Но помни: если ты попытаешься играть против меня, если попробуешь сбежать или найти другого покровителя — я сделаю так, что она почувствует этот ветер первой.

Андрей: (шёпотом) Ты не человек.

Марков: Я — реальность, Андрей. И если ты хочешь, чтобы твоя дочь жила в мире, где есть хоть какие-то правила, тебе придётся принять мои.

Я дочитал и медленно опустил телефон. В груди что-то сжалось, но не от злости — от понимания. Всё это время я думал, что Николь оказалась в этой сделке из-за одного отчаянного шага её отца. Из-за одной ночи, когда он поставил её на кон, чтобы спасти себя. Но теперь становилось ясно: это не было внезапным решением. Это был долгий, мучительный торг. Долг, который копился. И Марков не просто воспользовался слабостью Андрея — он годами выстраивал эту ловушку, зная, что рано или поздно тот сломается.

Николь не была случайной ставкой. Она была частью плана. С самого начала.

Я провёл ладонью по лицу, стирая сажу, но ощущение грязи не уходило. Теперь я понимал, почему Марков так спокойно говорил про «передел влияния», почему не цеплялся за маршруты и поставки. Ему не нужны были склады. Ему нужно было, чтобы я рухнул. Чтобы город увидел: даже такой, как Орлов, может потерять контроль. А Николь — она была не просто разменной монетой. Она была ключом. К памяти Андрея. К моим слабостям. К тому, что я не мог позволить себе потерять.

Телефон снова завибрировал. Вадим. Короткое сообщение: «Нашли ещё одну деталь. В тот же день Андрей подписал доверенность на передачу доступа к системе видеонаблюдения в старом районе. Подпись — его. Печать — подлинная. Это не подделка. Он сам открыл ему дверь».

Я прикрыл глаза. Блять. Вот оно. Вот где Марков нанёс первый удар — не по складу, не по людям, а по доверию. Он заставил отца Николь поверить, что у него есть выбор, а потом забрал всё, что тот мог отдать. И оставил ему только одно: надежду, что дочь останется в стороне.

Я снова открыл файл, пролистнул до последней строки расшифровки. Там была ещё одна фраза, почти незаметная, но теперь она звучала как приговор:

Марков: Не переживай, Андрей. Когда всё закончится, она даже не поймёт, что была в игре.

Она не поняла. До самого конца. До алтаря. До моего имени, ставшего для неё новой клеткой.

Я набрал Вадима.

— Найди всё, что есть по этой встрече в «Северном береге», — голос мой звучал ровно, но в нём уже не было прежней уверенности — только холодная решимость. — Все камеры, все логи, все записи. Кто был в зале, кто стоял у дверей, кто смотрел на Андрея, когда он подписывал бумаги. Мне нужно знать, кто ещё был в этом с ним. Кто знал. Кто молчал.

Вадим не стал задавать лишних вопросов. Только коротко бросил:

— Уже ищу.

Я сбросил вызов и снова посмотрел на экран. Там, под расшифровкой, было ещё одно уведомление — от Марты: «Она уснула за ноутбуком. Я накрыла её пледом. Всё тихо».

Внутри что-то дрогнуло. Не от усталости. От боли. Потому что теперь я знал: тишина, которую она пыталась удержать, была построена на лжи. На чужой слабости. На чужом отчаянии.

Я положил телефон на колено, сжал пальцы в кулак и выдохнул.

Я плавно тронулся с места. Дорога впереди была тёмной, но я больше не ехал вслепую. Теперь я видел контуры ловушки. И знал: чтобы её сломать, нужно ударить туда, где она держится. Туда, где Марков уверен, что его не достанут.

К старому долгу Андрея. К тем самым маршрутам, которые он когда-то отдал. К системе, которую он открыл. К людям, которые молчали.

Я ехал домой. Не чтобы спрятаться. А чтобы собрать силы. И чтобы, когда Николь проснётся, она увидела не тень страха, а человека, который наконец понял, с кем они имеют дело. И который готов был драться не за власть — а за то, чтобы её мир больше никогда не рушился из-за чужих долгов.

Машина въехала в ворота поместья, и мир будто сбросил громкость. Там, на окраине, ревели сирены, трещали рации, воздух был пропитан гарью и паникой. Здесь — только тихий шелест листвы, ровный свет фонарей и тяжёлая, почти неестественная тишина, которую дом держал, как щит.

Я заглушил мотор, но не сразу вышел. Посидел ещё минуту, вглядываясь в тёмные окна, будто пытался заранее увидеть, что меня ждёт. Запах дыма всё ещё висел на одежде, въелся в волосы, и я знал: если сейчас войду в дом,этот запах пойдёт за мной, прилипнет к стенам, проникнет в ту комнату, где Николь пыталась делать вид, что все нормально.

Дверь я открыл тихо, почти бесшумно. В холле горел только дежурный свет — тусклый, жёлтый, будто дом сам решил не тревожить тех, кто внутри. Тишина здесь была не пустой, а собранной: в ней чувствовалось, что люди не спят, не отдыхают, а держат оборону, просто делают это без лишних звуков.

Из боковой двери бесшумно вышел Макар. Не бросился с докладами, не зашептал тревожно. Просто встал рядом, ровно, как часовой, и коротко кивнул:

— Всё под контролем. Периметр усилен. Марта с ней.

Я молча кивнул в ответ. Этого было достаточно.

— И ещё… — Макар чуть помедлил, будто сам не хотел произносить эти слова. — Вадим прислал последние данные по камерам у северной стены. Там снова кто-то крутился. Не близко, но…

— Я знаю, — оборвал я, не давая ему закончить. — Сейчас не это главное.

Он снова кивнул, понял без объяснений: сейчас главное — не периметр. Сейчас главное — то, что внутри.

Я пошёл по коридору. Ковёр гасил шаги, и от этого казалось, что я двигаюсь не по дому, а сквозь сон. Дверь в восточное крыло была чуть приоткрыта — так, чтобы можно было слышать, если кто-то позовёт. Я остановился у порога, не решаясь войти.

Она свернулась калачиком прямо на диване, подтянув колени, как ребёнок, который хочет стать меньше, спрятаться от всего мира. Плед, накинутый Мартой, сполз, и я сделал шаг вперёд, чтобы поправить его, но замер, не дотронувшись. Боялся разбудить. Боялся, что, открыв глаза, она сразу увидит по моему лицу, что мир не просто треснул — он разваливается на куски.

Я стоял и смотрел на неё, и в груди что-то сжималось так, что становилось трудно дышать. Не от усталости. От тяжести правды, которую я теперь знал. Правды, которая делала этот тихий сон почти преступлением — потому что я не имел права позволять ей спать спокойно, пока не разберусь с тем, что оставил её отец.

Тихо, чтобы не скрипнуть паркетом, я отошёл от двери и прикрыл её, оставив лишь узкую щель. Потом прошёл в свой кабинет. Здесь всё было на своих местах: тяжёлый стол, карты города, сейф, который открывался только по отпечатку и коду. Но сейчас всё это казалось декорацией. Потому что настоящая война шла не на улицах. Она шла в старых записях, в чужих обещаниях, в долгах, которые передавались, как проклятие.

На столе лежал планшет. Я открыл его, снова вывел на экран ту самую расшифровку разговора Маркова с Андреем. Прочитал последнюю фразу ещё раз: «Не переживай, Андрей. Когда всё закончится, она даже не поймёт, что была в игре».

Теперь она поймёт. Рано или поздно. И я должен сделать так, чтобы, когда это случится, она не почувствовала себя преданной дважды — сначала отцом, а потом мной.

Телефон завибрировал. Вадим.

— Есть ещё одна деталь, — голос его звучал устало, но собранно. — В тот же вечер, после встречи в «Северном береге», Андрей снял крупную сумму наличными. Почти всё, что оставалось на его личных счетах. И перевёл на анонимный кошелёк. Мы не можем отследить дальше, но… Олег, похоже, он пытался что-то сделать. Не сдаться. Не просто подписать бумаги. Он пытался найти другой выход.

Я прикрыл глаза, чувствуя, как злость, которую я копил на Андрея, вдруг теряет остроту. Потому что теперь он казался не предателем, а загнанным в угол человеком, который хватался за соломинки, пока его топили.

— Найди этот кошелёк, — тихо приказал я. — Любой след. Даже самый тонкий. Если он пытался бороться, я должен знать, против кого.

Вадим помолчал секунду.

— Сделаю. Но, Олег… есть ещё коечто. Марков сегодня встречался с кем-то в старом порту. Наши люди видели его машину. Встреча была короткой. И человек, с которым он говорил… это был не его человек.

Внутри всё похолодело. Если Марков встречается с кем-то вне своего круга — значит, он тоже чувствует, что почва уходит из-под ног. Значит, он ищет новые рычаги. Или новых союзников.

— Держи меня в курсе, — коротко бросил я и сбросил вызов.

Потом встал, подошёл к окну. За стеклом сад казался чёрным, безжизненным, но где-то там, в темноте, двигались тени — мои люди, мои посты, моя защита. Они не знали всех деталей, не видели расшифровок, не понимали всей глубины этой игры. Но они стояли на месте. Потому что верили мне.

А я должен был оправдать это доверие. Не криками, не угрозами, а расчётом. Холодным, безжалостным, но точным.

Дверь кабинета бесшумно приоткрылась, пропуская Николь внутри. На ней была только одна тёмная футболка, едва доходившая до середины бедра, её длинные, стройные ноги почти полностью были открытыми. Мягкий, рассеянный свет настольной лампы скользил по её коже, подчеркивая изгибы и создавая манящие тени.

Я застыл, остановив руку над бумагами. Все мысли мгновенно вылетели из головы, уступив место оглушающей тишине.

Она выглядела чертовски, невероятно сексуально. В этом простом, нарочито домашнем образе сочетались сжигающая откровенность и дразнящая непринуждённость. Все внутренности сжались в тугой, напряжённый узел. Вены на висках пульсировали, сердце бешено заколотилось о рёбра, отбивая рваный ритм.

Взгляд против моей воли скользнул от тонких лодыжек вверх, к краю футболки, который она теребила. Горячая волна моментально захлестнула тело, и в штанах от резкого прилива крови стало ощутимо, невыносимо твёрдо.

Николь оставалась у двери, мягко улыбаясь и улавливая каждую секунду моего оцепенения. Я тяжело сглотнул,—блять. Пытался сделать вдох, но воздух казался слишком плотным, пропитанным её тонким ароматом. Кабинет, еще минуту назад бывший строгим рабочим пространством, мгновенно превратился в территорию чистой, ничем не прикрытой страсти.

Я резко отодвинул планшет, будто он вдруг стал чем-то грязным, неправильным рядом с её тихим «можно?». Голос мой прозвучал грубее, чем хотелось:

— Проходи. Не стой на пороге.

— Расскажи, — попросила она просто. Без упрёка. Без обвинений. Только это тихое, отчаянное «расскажи», будто правда была для неё сейчас единственным якорем.

И я рассказал. Про склад, про подрыв, про то, как шёл сквозь огонь, потому что не мог оставить своих людей. А потом — про расшифровку разговора Маркова с её отцом. Про сделку, про долг, про то, как её жизнь годами использовали как разменную монету в чужой игре.

Когда я закончил, в кабинете повисла тишина — не пустая, а собранная, как перед ударом. Николь медленно выдохнула, будто сбрасывая с себя первый слой оцепенения, и посмотрела на меня так, будто только сейчас по-настоящему увидела: не грозного «хозяина города», а человека, который тоже стоит на краю и держится из последних сил.

— Что я могу сделать? — спросила она твёрдо. — Не говори «ничего». Не говори «сиди тихо». Скажи, что мне делать, чтобы я не чувствовала себя беспомощной.

— Я чуть улыбнулся — впервые за эту бесконечную ночь улыбка получилась настоящей, без напряжения. Потому что в этот момент я понял: она не сломалась. Она стала сильнее.

Потом она подошла к столу, посмотрела на карту города, на отметки, на линии, которые я чертил, будто училась читать язык этой войны.

— Пока ты будешь разбираться с Марковым, — тихо сказала она, — я разберу старые письма отца. Может, там есть что-то, что подскажет, кто ещё был в этом с ним. Кто знал. Кто молчал.

Когда Николь подошла , я уловил исходивший от неё тёплый запах шоколадного геля для душа — мягкий, сладковатый, почти домашний. Этот аромат на секунду выбил меня из тревожных мыслей о Маркове, письмах и старых тайнах.

Мне захотелось протянуть руку и прижать её к себе, спрятать от всего, что надвигалось на нас. Но я остановил себя. Мы были в кабинете, среди карт, документов и линий, которые связывали людей с опасным прошлым. Сейчас Николь нуждалась не в порыве, а в его спокойствии.

Блять,не торопись , приказал я себе. Сначала — безопасность. Потом всё остальное.

Я посмотрел на её профиль и почувствовал, как дикое желание смешивается с тревогой. Она говорила уверенно, но я видел напряжение в её пальцах, когда она коснулась края карты. Старые письма отца могли изменить всё — раскрыть имена сообщников, объяснить исчезновения и показать, кому выгодно было молчание.

Я медленно накрыл её руку своей.

— Ты не будешь разбирать их одна, — сказал я. — Что бы мы ни нашли, мы разберёмся с этим вместе.

Николь подняла взгляд. В её глазах мелькнуло удивление, а затем — осторожное доверие. Я почувствовал, что желание прижать её к себе никуда не исчезло, но теперь в нём было не только влечение. Это была потребность защитить её и не позволить прошлому снова забрать у них выбор.

— Давай отложим это на завтра, — тихо сказал я, с трудом заставляя себя отвести взгляд от её губ. — Уже слишком поздно, а нам обоим завтра нужны свежие головы. И чистые мысли.

Николь молча посмотрела на меня. В её тёмных глазах отразилось понимание — она видела, каких усилий мне стоило держать себя в руках. Она едва заметно кивнула, соглашаясь. Напряжение, висевшее в воздухе, стало почти осязаемым, но разум всё же взял верх над обоими.

— Ты прав, — так же тихо ответила она. — Завтра. Начнем с самого утра.

Она сделала шаг назад, и это небольшое расстояние между ними показалось мне физически холодным. Николь бросила быстрый взгляд на карту, затем снова на меня, тепло улыбнулась на прощание и медленно пошла к выходу. При каждом её шаге подол футболки слегка приподнимался, вновь обнажая изгибы её бёдер, и мне пришлось сжать кулаки, чтобы не потянуться к ней в последний момент.

— Доброй ночи, Олег, — мягко произнесла она у самого порога.

— Доброй ночи, Николь.

Дверь за ней бесшумно закрылась.

Я остался в кабинете один. Тяжело опустился в кресло, откинув голову на спинку, и глубоко вздохнул. В комнате всё ещё отчётливо ощущался сладкий, манящий аромат шоколадного геля для душа. В штанах по-прежнему было невыносимо тесно, а сердце никак не хотело возвращаться к нормальному ритму.

Я закрыл глаза, понимая, что эта ночь для меня будет очень долгой. Мысли о Маркове, войне за влияние и старых письмах её отца теперь тесно переплелись с образом Николь в одной лишь футболке, стоящей у моего стола. Завтра нам предстояло погрузиться в опасные тайны прошлого, но прямо сейчас всё, о чём я мог думать — это её тепло, которое я так отчаянно хотел почувствовать.

Глава 15

Солнечный свет едва пробивался сквозь плотные шторы, оставляя на потолке моей комнаты узкую золотистую полосу. Я открыла глаза и на несколько секунды осталась лежать без движения, ловя момент короткого, обманчивого покоя, когда сон уже ушел, а реальность еще не успела обрушиться всей своей тяжестью.

В комнате царила тишина, но внутри меня всё гудело от мыслей.

Я повернула голову к окну. В памяти неожиданно всплыл образ отца — его спокойный, глубокий голос, его вечная привычка взъерошивать волосы, когда он над чем-то задумывался. Как давно это было? Казалось, в другой жизни. Было время, когда моим самым большим волнением были экзамены в университете. Я вспомнила те беспечные годы: шумные холы аудиторий, залитый солнцем внутренний дворик, звонкий смех друзей, с которыми мы пили обжигающий кофе из бумажных стаканчиков и спорили обо всём на свете. У нас были прозрачные, понятные планы на будущее. Мы думали, что мир принадлежит нам.

Теперь от той жизни не осталось ничего. Друзья рассеялись, папы больше нет, а вместо лекций и конспектов вокруг меня закрутилась опасная, жестокая война. Карты, линии, отметки, имя Маркова, повисшее над нами угрюмой тенью, и старые папины письма, которые мне только предстояло открыть.

На мгновение к горлу подступил ком. Мне стало так невыносимо грустно по той, прежней Николь — наивной, не знавшей страха и боли. И одновременно с этим накатила волна липкого, леденящего страха: а что дальше? Что мы найдём в этих конвертах? Чем закончится эта схватка, и выберемся ли мы из неё живыми?

Я тяжело вздохнула, прижала ладонь к груди и перевернулась на спину, уставившись в потолок.

Вместе с тревогой в мысли непослушно прокрался другой образ. Олег.

Перед глазами тут же встала картина вчерашнего вечера. Поздний час, полутёмный кабинет, запах моего шоколадного геля для душа и я — в одной лишь длинной футболке, едва прикрывающей бёдра. Я до сих пор помнила тот момент, когда он поднял взгляд.

Олег застыл. Я физически ощутила, как между нами электризовался воздух. В его глазах вспыхнул такой темный, сокрушительный огонь, от которого у меня самой перехватило дыхание. Я видела, как напряглось его тело, как тяжело ему давалось каждое слово и как сжимались его кулаки от нечеловеческого усилия остаться на месте, не сорваться, не прижать меня к себе.

Я провела пальцами по губам, припоминая, как сильно мне тогда хотелось сделать шаг навстречу, почувствовать его руки на своей талии.

Лежа сейчас в постели, я осознала: то, что я чувствую к Олегу — это не просто благодарность за защиту или сильное притяжение. Это было нечто совершенно новое. За всю свою жизнь я никогда не испытывала ничего подобного. Это чувство было глубоким, остролихорадочным и одновременно пугающим. С ним я ощущала себя уязвимой, беззащитной, но в то же время впервые за долгий срок — по-настоящему живой и понятой.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и сжала в кулаке край одеяла. Пора было вставать. За дверью меня ждали ответы на загадки прошлого, опасности будущего... и мужчина, от одного воспоминания о взгляде которого сердце начинало стучать со сбившимся, бешеным ритмом.

Сбросив оцепенение, я наконец заставила себя подняться с кровати. Направилась в гардеробную, чтобы выбрать одежду. Никаких откровенных нарядов — сегодня нам предстоит тяжелый день, и мне нужна была предельная концентрация.

Я достала из шкафа простую белую футболку из мягкого хлопка и привычные, хорошо сидящие джинсы. Плотная ткань джинсов и удобный крой давали ощущение собранности и какой-то внешней защиты, словно это была моя скромная броня на предстоящий день. Быстро расчесала волосы, оставив их ниспадать по плечам, и на мгновение замерла перед зеркалом. Засекла в своём отражении бледность и затаённое волнение в глазах. Сделав глубокий вдох, я решительно повернулась и вышла из комнаты.

Спустившись по широкой лестнице на первый этаж, я сразу уловила витавший в воздухе бодрящий, насыщенный аромат свеже сваренного кофе.

Олег уже ждал меня за обеденным столом. Он сидел с чашкой в руках, смотрел в окно на залитый утренним светом сад и, казалось, был глубоко погружен в свои мысли. На нем была строгая рубашка с расстегнутым воротом, но за этой внешней собранностью я угадывала то же напряжение, которое испытывала сама.

Услышав мои шаги, Олег обернулся и поднял взгляд. На секунду между нами снова пробежала та самая электрическая искра, от которой у меня перехватило дыхание. Его глаза скользнули по моей белой футболке и джинсам, и в его взгляде на мгновение вспыхнула тёплая, почти невидимая постороннему улыбка, за которой пряталась память о нашей вчерашней встрече в кабинете.

— Доброе утро, — тихо произнесла я, подходя к столу и чувствуя, как ускоряется пульс.

— Доброе утро, Николь, — его голос звучал бархатисто и глубоко. — Как спалось?

— На удивление хорошо, если не считать мыслей, которые не давали покоя, — честно призналась я, садясь напротив.

Олег подвинул ко мне чашку с горячим кофе. На мгновение наши пальцы соприкоснулись, и меня словно ударило слабым током. Я подняла на него глаза и увидела, что он тоже замер, не спеша отводить руку.

— Ты уверена, что готова сегодня читать эти письма? — мягко спросил он, и в его тоне прозвучала не просто забота партнёра, а нечто гораздо более личное. Защитническое. — Мы можем отложить, если тебе нужно время.

— Нет, — я качнула головой и сделала глоток обжигающего напитка, чувствуя, как его тепло разливается по телу. — Чем дольше мы откладываем, тем больше времени даём Маркову. К тому же... ты обещал, что мы сделаем это вместе.

Олег чуть заметно улыбнулся — той самой скупой, уверенной улыбкой, от которой у меня внутри всё сладко замирало.

— Обещал. И от своих слов не откажусь. Допивай кофе. Как только закончим с завтраком — поднимемся ко мне в кабинет и вскроем этот архив.

Я смотрела на него, на его сильные руки, уверенные движения, сильный профиль, и ловила себя на мысли, что рядом с этим мужчиной мне больше не страшно. Что бы ни скрывали старые папины бумаги, какие бы призраки прошлого ни вышли из тени — с Олегом я готова была встретить всё.

Глава 16

Завтрак прошёл в почти полном молчании, но это не было тягостным тишиной. Нам не нужно было заполнять воздух лишними словами — всё главное уже было сказано, а то, что оставалось несказанным, висело между нами плотным, ощутимым напряжением.

Допив кофе, Олег поднялся первым. Едва заметным движением он предложил мне следовать за ним.

— Пойдём? — тихо спросил он.

Я кивнула, вставая из-за стола.

Поднимаясь по лестнице вслед за ним, я поймала себя на том, что пристально смотрю на его широкие плечи и уверенный размах шага. С каждым ступенем, приближавшим нас к его кабинету, внутри меня нарастала странная смесь эмоций. С одной стороны, я невольно вспоминала вчерашний вечер: как шагнула через этот порог в одной лишь длинной футболке, как застыл Олег, с каким нескрываемым, сокрушительным желанием он смотрел на меня. Мои щёки вспыхнули от этой мысли, а пульс моментально участился.