Сделка у алтаря

— Я не хочу быть твоей тишиной, Олег, — тихо, но твёрдо сказала я. — Не хочу прятаться за тобой, как за стеной. Если я останусь здесь, это будет не потому, что мне страшно выйти в коридор. А потому что… мне сейчас не хочется быть одной.

Он чуть прищурился, будто услышал в её словах какой-то подвох, но потом медленно кивнул, принимая это условие.

— Тогда оставайся не как моя жена из зала, — так же тихо ответил он. — А как человек, которому сегодня было тяжело. И которому можно просто посидеть в тишине, не оправдываясь за то, что устал.

Он опустил руку, но не отступил, не разорвал это хрупкое пространство между нами. Вместо этого он чуть повёл головой в сторону кресла:

— Садись. Я не буду на тебя смотреть, не буду ничего требовать. Могу вообще выйти в кабинет, если тебе так спокойнее. Или могу остаться здесь, сидеть у стола и делать вид, что разбираю бумаги. Выбирай.

Я медленно выдохнула, и с этим выдохом из меня будто ушла последняя судорога напряжения. Я не хотела ни драмы, ни клятв, ни обещаний. Я хотела просто знать, что в этом огромном, холодном доме есть хотя бы один угол, где меня не будут оценивать.

Я шагнула к креслу и села, не разваливаясь, не теряя осанки, но позволяя плечам опуститься хоть на миллиметр.

— Я посижу здесь, — тихо сказала я. — Если ты не против.

Олег кивнул, будто это было самое правильное решение из всех возможных. Он прошёл к столу, сел на край, взял в руки какую-то папку, но не открыл её. Просто держал, как будто она была ему нужна, чтобы не смотреть на меня слишком пристально, не давить своим вниманием.

Глава 9

Я не привык, чтобы в моей комнате ктото был. Мои стены не про уют, не про разговоры ни о чём, не про тихие вздохи в темноте. Они про границы. Про контроль. Про то, что здесь всё — моё, и ничто не смеет существовать без моего ведома. А она сидела в моём кресле, маленькая, хрупкая, будто боялась занять слишком много места, и от этого занимала его целиком.

Я смотрел на Николь и чувствовал, как внутри всё натягивается, как струна, которую тронули слишком близко к краю. Она была красивой — не той броской, хищной красотой, которая кричит и требует внимания, а тихой, почти незаметной, если не вглядываться. А я вглядывался. Слишком пристально. Слишком жадно.

И это раздражало. Потому что я не строил серьёзных отношений. Никогда. Отношения — это уязвимость, а уязвимость в моём мире — это приглашение к удару. Я держал дистанцию, я ставил стены, я делал так, чтобы никто не успевал стать важным. И вдруг эта девочка с упрямым подбородком и усталыми глазами нарушает все мои правила одним своим присутствием.

Она такая хрупкая», — подумал я, и это слово царапнуло изнутри. Хрупкая. Значит, легко сломать. Значит, нужно держать руки подальше. Но в то же время… она нравилась мне. Не просто привлекала, не просто будила привычный мужской интерес — а цепляла. В ней было чтото, что заставляло меня хотеть одновременно защитить её и трахнуть.

Николь возбуждала меня — и не только телом, хотя да, от одного взгляда на нее кровь начинала бежать быстрее. Но сильнее было другое: она будила во мне чтото забытое. То чувство, когда хочется не просто взять, а сберечь. А я не умел беречь. Я умел контролировать. Умел диктовать условия. Умел выживать.

Чтото изменилось с её появлением в этом доме. Воздух стал плотнее, тишина — острее, а каждый мой шаг будто требовал пересчёта последствий. Я ловил себя на том, что слежу за её лицом, пытаюсь угадать, что прячется за этим ровным взглядом, и злился на себя за эту потребность знать.

— Ты можешь остаться, — сказал я, и сам удивился, как тихо и ровно прозвучали слова, будто не я их произносил. Будто ктото другой, тот, кто не привык раздавать слабости как милостыню.

Пока Николь сидела в моём кресле и лунный свет ложился на её волосы, я думал о том, чего не позволял себе думать годами: что, возможно, в этой сделке, которую устроили другие, есть трещина. И в эту трещину пробирается чтото живое. Чтото, что я не смогу контролировать.

А хуже всего было то, что я уже не хотел контролировать это до конца. Хотел просто сидеть здесь, смотреть, как она медленно выдыхает, как напряжение сползает с её плеч, и знать, что хотя бы в эти несколько минут в моём ледяном доме есть чтото тёплое.

— Сегодня можно снять броню, — сказал я, почти себе под нос, и тут же одёрнул себя за эти почти нежные слова. — Но завтра снова наденешь. Здесь не место для слабости.

Николь чуть улыбнулась — так тихо, что, если бы не лунный свет, я бы и не заметил. И в этой улыбке было чтото обезоруживающее: она не спорила, не пыталась доказать, что сильная. Она просто принимала правила, даже если они её ранили.

Я смотрел на Николь и понимал: я не хочу её испортить. Не хочу, чтобы этот мир, который я знаю слишком хорошо, стёр из неё эту тихую, упрямую искренность. Но я также знал, что, возможно, уже поздно. Потому что сам факт того, что она здесь, в моей комнате, в моём пространстве, — уже испытание. И я был тем, кто это испытание ей устроил.

Часы на столе щёлкнули, отсчитывая ещё одну минуту. Дом дышал вокруг нас своей тяжёлой, старой тишиной. А я сидел и думал: пусть сегодня будет только эта минута. Пусть она посидит в моём кресле, пусть почувствует себя в безопасности, пусть поверит, что есть угол, где её не будут ломать.

А завтра… завтра я снова стану Орловым. Жёстким, расчётливым, тем, чьего имени боятся. Но сегодня я позволю себе быть просто мужчиной, который смотрит на женщину и понимает, что впервые за долгое время ему не хочется быть одному.

Я сидел за столом, уставившись в экран ноутбука, но строчки сливались в серую кашу. Цифры, отчёты,сводки — всё это обычно держало меня в тонусе, не давало ни секунды на лишние мысли. А сегодня не работало.

Снова и снова взгляд сам собой съезжал с монитора на кресло. На Николь.

Она всё-таки уснула. Не сразу — ещё минут десять сидела,Потом плечи её чуть опустились, голова склонилась набок, и дыхание стало ровным,глубоким, без той напряжённой осторожности, с которой она ловила каждый звук в этом доме.

Я замер, глядя на неё, и вдруг поймал себя на том, что даже дышать стараюсь тише, чтобы не спугнуть этот редкий момент. В моём мире не бывает тишины, в моём мире тишина — это ловушка. Но сейчас она была не ловушкой. Она была передышкой.

Медленно, почти не веря, что делаю это, я закрыл крышку ноутбука. Щёлк. Тихий, домашний звук, который в этих стенах звучал почти как вызов всему, что я строил годами.

Встал. Подошёл к креслу. Остановился на секунду, будто проверяя: имею ли право. И сам себе ответил: имею. Хотя бы на то, чтобы она не мёрзла.

Взял плед — тот, что висел на спинке дивана, тяжёлый, шерстяной, пахнущий воском и старым деревом. Осторожно, стараясь не потревожить её сон, накинул сверху, прикрыл плечи, подоткнул края так, чтобы ни один сквозняк не добрался до неё.

А потом… не удержался.

Протянул руку и легко, едва касаясь, провёл пальцами по её волосам. Они были мягкими, чуть спутанными, и в этом тоже была какая-то неправильная, непривычная для меня нежность. Не та, что требует взамен, а та, что просто хочет сберечь.

На секунду я замер, чувствуя, как внутри что-то сжимается от этой простой, почти детской потребности — прикоснуться, убедиться, что она здесь, живая, настоящая, а не часть той сделки, которая перевернула мой дом вверх дном.

И прежде чем успел одуматься, наклонился и тихо, почти невесомо, коснулся губами её лба. Не как собственник. Не как тот, кто ставит метку. А как человек, который шепчет: «Ты в безопасности. Хоть на эту ночь».

Отступил сразу же, будто испугался собственной слабости. Сел обратно на край стола, сложил руки на груди, снова надел привычную броню собранности. Но внутри всё ещё гудело от этого маленького, почти незаметного жеста.

«Я не умею беречь», — мелькнуло в голове. «Я умею защищать. Умею давить. Умею побеждать. А беречь… это для тех, кто не живёт в моей реальности».

Но глядя на то, как она спит, как её лицо наконец-то потеряло эту напряжённую, сжатую маску, я вдруг понял: может, именно поэтому мне так важно было это сделать. Потому что в мире, где всё покупается и продаётся, где каждый шаг просчитывается, где даже тишина имеет цену, есть что-то бесконечно ценное в том, чтобы просто укрыть человека пледом и поцеловать в лоб. Без условий. Без сделок.

Глава 10

Глава 11

Макар влетел в столовую так, будто за ним гнался сам ад. Лицо бледное, рубашка на груди взмокла, а в глазах — тот самый дикий блеск, который бывает, когда ты только что видел, как рушится, что-то очень важное. Он даже не успел толком затормозить, врезался плечом в косяк, выпалил на одном дыхании

— Склад на южной окраине. Тот, что под нашим прикрытием. Взрыв. Сильный. Там сейчас всё горит. Охрана докладывает: это не авария. Это подрыв. И… Олег, там были не просто ящики. Там была партия, которую мы ждали для прикрытия северного рубежа.

Я почувствовала, как по спине прокатилась ледяная волна. Я не знала всех этих названий, не понимала, что значит «северный рубеж», но по тому, как мгновенно переменилось лицо Олега, поняла: это не просто плохие новости. Это удар в самое сердце его власти.

А Олег… Олег изменился в одну секунду.

Не было никакого перехода. Не было вздоха, не было тяжёлого взгляда, не было паузы, чтобы собраться. Он просто… стал другим. Тот мужчина в рубашке с закатанными рукавами, который спокойно говорил про учёбу, который позволял себе едва заметную полуулыбку, который обещал, что моя территория останется моей территорией, — исчез.

Теперь перед ней сидел Орлов. Жёсткий, собранный, непроницаемый. Его плечи будто стали шире, взгляд — острее, а в самой его неподвижности появилась та самая хищная готовность, от которой у людей в зале подгибались колени.

— Кто на месте? — голос звучал ровно, но в нём уже не было ничего человеческого. Только сталь. — Есть выжившие? Что с периметром?

Макар глотал воздух, пытаясь выровнять дыхание, и выкладывал факты: имена, цифры. Пока он говорил, Олег уже достал телефон. Не тот, по которому он принимал поздравления и вежливые угрозы. Другой — тяжёлый, с отдельной линией, которую знали только самые близкие и самые опасные люди в его мире.

Я сидела, не шевелясь, и смотрела на Олега. И вдруг с пугающей ясностью поняла: эта минутная передышка, этот завтрак, эти спокойные слова про учёбу — всё это было не потому, что угрозы исчезли. Всё это было потому, что он на секунду позволил себе опустить щит. Позволил ей увидеть человека за спиной хищника.

Он набрал Вадима. Один гудок. Второй. Я вдруг поймала себя на том, что задерживаю дыхание, будто от того, ответит ли Вадим, зависело, удержится ли этот дом на месте.

— Вадим, — голос Олега прозвучал так, что даже в трубке, наверное, почувствовался холод. — Склад. Южная окраина. Подрыв. Мне нужно всё: камеры, логи доступа, кто входил, кто выходил за последние сорок восемь часов. И не только наши посты. Проверь внешние системы. Частные камеры, такси, доставки — всё, где есть хоть один пиксель этой улицы. Кто-то готовил это долго. И я хочу знать кто.

На том конце провода Вадим не задавал лишних вопросов. Только короткое: «Уже делаю». И тишина, в которой слышался скрип шестерёнок огромной, невидимой машины, которая начинала раскручиваться по его приказу.

Олег опустил телефон, но не убрал его. Держал в руке, как оружие. Потом коротко кивнул Макару:

— Собери группу. Пусть едут на место, но без штурма. Пока только оценка ущерба и сбор улик. Если там кто-то остался — вытащите. Если есть следы — соберите. И пусть никто не говорит ни слова, ни своим, ни чужим. Даже шёпотом.

Макар снова кивнул и исчез, оставив после себя только запах гари, который, казалось, въелся в его одежду.

И только теперь Олег посмотрел на меня. В его взгляде не было ни извинений, ни объяснений. Но было что-то другое — короткое, почти незаметное: просьба понять, что сейчас он должен уйти. Что этот мир, который он так старательно отодвигал от меня, ворвался обратно, и на этот раз его не получится просто накрыть пледом и поцеловать в лоб.

— Останься здесь, — сказал он, и в этот раз в словах не было приказа. В них была тяжесть, которую он не хотел на меня сваливать, но вынужден был. — Не выходи во двор. Не подходи к окнам на западной стороне. Пусть Марта будет с тобой. Сейчас в доме начнётся движение — люди будут бегать, отдавать приказы, готовиться. Это не для тебя.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения. Мне хотелось сказать: «Возьми меня с собой», хотелось доказать, что я не хрустальная, что могу выдержать не только тихие завтраки и осторожные обещания. Но я поняла: сейчас он не сможет меня защищать и одновременно делать то, что должен.

— Хорошо, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я останусь. Но… если будет хоть что-то, что я могу сделать — скажи. Хоть список проверить, хоть письмо отправить. Хоть что-нибудь, чтобы не сидеть и не ждать, пока всё рушится.

Уголок его губ дрогнул, но не в улыбке. В чём-то горьком, почти усталом.

— Сейчас самое важное, что ты можешь сделать, — это не стать мишенью, — тихо сказал он. — Пусть это звучит как приказ. Но это просьба.

Он сделал шаг к двери, потом остановился. Повернулся, будто хотел добавить что-то ещё, но вместо этого просто на секунду задержал на ней взгляд — так, словно пытался запомнить её такой: не испуганной, не сломленной, а готовой держаться.

А потом ушёл. Не оглядываясь.

Через минуту в столовую тихо вошла Марта. Она не спрашивала, что случилось. По её лицу было видно: она всё поняла по одному только звуку распахнутой двери.

— Пойдём, — тихо, но твёрдо сказала она, подходя ближе и беря меня за руку. — Не здесь. Здесь слишком открыто. Пойдём туда, где стены толще, а окна выходят во внутренний двор. Там ты будешь в безопасности.

Я кивнула, не споря. Встала, чувствуя, как пол будто слегка качается под ногами, и пошла за Мартой, стараясь не оглядываться на пустой стул напротив, на место, где ещё минуту назад сидел человек, который пообещал ей, что её территория останется неприкосновенной.

И который теперь ушёл туда, где нужно было снова становиться хищником, чтобы защитить эту территорию.

Глава 12

Я сел в машину — дверь хлопнула глухо, как крышка сейфа. Стекло тонированное, мир снаружи сразу стал приглушенным , серым, будто я уже смотрел на него сквозь прицел. Мотор взвыл ровно, без надрыва — машина знала, кто за рулём, и не тратила силы на показуху.

Я не успел тронуться. Телефон в руке завибрировал так, будто это не звонок, а сигнал тревоги. На экране — Вадим. Один короткий взгляд, и я нажал «принять», не давая себе ни секунды на то, чтобы выдохнуть.

— Говори, — бросил я, не здороваясь. В моём мире сейчас не было места вежливости.

Голос Вадима звучал ровно — он умел держать нервы в кулаке даже тогда, когда всё летело к чертям.

— Есть платёж. Три дня назад. Небольшая сумма, почти незаметная, с анонимного кошелька на счёт одного из охранников южного периметра. Имя — Костя Семенов . Слабая дисциплина, два выговора за опоздания, в прошлом году просил аванс на лечение матери. Сумма — ровно столько, чтобы закрыть его личные дыры и оставить ещё на бутылку. Но достаточно, чтобы он на пару минут отвернулся, когда мимо проедет не та машина.

Я сжал телефон так, что пластик тихо скрипнул. Внутри не было ярости — была ледяная, чёткая ясность. Всё встало на свои места. Никакой магии, никакой случайности. Просто чья-то грязная, расчётливая математика: найти самое слабое звено и дернуть за него.

— Он жив? — коротко спросил я.

На месте его нет. Ни среди раненых, ни среди тех, кто давал показания. Пропал. Либо его убрали как свидетеля, либо он сам понял, что натворил, и убежал. Я запустил поиск по камерам на выездах. Если он пытался уехать — мы его найдём.

Я прикрыл глаза на секунду, но не чтобы собраться с мыслями — чтобы не дать этим мыслям разнести меня изнутри. Потому что следом за Костей в голове вставал другой вопрос: а кто знал, что он слабое звено? Кто знал про выговоры, про мать, про то, что ему не хватает денег? Это не могло быть случайностью. Кто-то внутри моего круга подсказал Маркову, куда бить.

— Проверь цепочку платежей глубже, — приказал я. — Не только кошелёк. Мне нужны IP, устройства, любые следы, которые ведут не к Косте, а к тому, кто его нанял. И параллельно — подними все записи с внутренних камер в офисе за последнюю неделю. Кто подходил к его досье, кто спрашивал про его смены, кто вообще хоть раз упоминал его имя.

— Уже делаю. Есть ещё коечто. На камерах у въезда на склад — микроавтобус. Номера замазаны, но камера на заправке в трёх кварталах поймала их на секунду. Я отправил фото аналитикам. Если это люди Маркова — мы узнаем машины, которые у него в обороте.

Я кивнул, хотя он меня не видел. В груди что-то сжималось, но это была не паника — это был адреналин, который превращал страх в действие.

— Держи меня в курсе, — сказал я и уже хотел сбросить вызов, но Вадим добавил:

— Олег, тут ещё… В чате охраны кто-то написал, что видели у северной стены постороннего. Не в форме, не из наших. Высокий, в тёмной куртке, стоял и будто что-то высчитывал. Охрана пошла проверять — он исчез. Я не хочу нагнетать, но…

— Но это уже не совпадение, — закончил я за него, и голос мой прозвучал жёстко, как удар хлыста. — Значит, они проверяют и другие точки. Хотят понять, куда я брошу силы.

Я положил телефон на колено, но не убрал. Он был теперь не устройством, а продолжением моих нервов — пульсом, по которому я чувствовал, как бьётся этот город.

Выжал сцепление. Машина рванула вперёд, но я не гнал. Не сейчас. Сейчас скорость была не в том, чтобы быстрее доехать, а в том, чтобы успеть просчитать следующий шаг.

В голове крутились имена, маршруты, слабые места. Я перебирал людей, как карты в колоде, ища того, кто мог заказать Костю . И чем дальше я думал, тем холоднее становилось внутри. Потому что если это был кто-то из своих, значит, доверие теперь стоило дороже золота — и опаснее пули.

Телефон снова завибрировал. Ещё одно сообщение от Вадима: «Аналитики подтвердили. Микроавтобус числится за фирмой-однодневкой. Владелец — подставное лицо. Но маршрут совпадает с теми, что использует команда Маркова на прошлых акциях».

Я стиснул руль. Марков. Всё вело к нему. Он не просто хотел ударить — он хотел показать, что может дотянуться до самого сердца моей системы. И что я не могу защитить даже то, что считал неприкасаемым.

Но тут, среди всех этих цифр, и угроз, в голове всплыло другое лицо. Не врага. Не предателя. Николь.

Та, что осталась в доме. Та, что просила: «Если будет хоть что-то, что я могу сделать…»

И я вдруг понял: сейчас самое важное, что я мог для неё сделать, — это не брать её с собой в эту мясорубку. Это держать её там, где стены толще, где никто не увидит её через прицел, где Марта будет рядом, а окна выходят во внутренний двор.

Пусть она сидит в тишине. Пусть открывает свой ноутбук. Пусть смотрит расписание, читает лекции, делает вид, что мир не рухнул. Пусть это будет её маленький остров, пока я гашу пожары вокруг.

Я набрал Макара.

— Усилить периметр поместья, — коротко бросил я, когда он ответил. — Двойной патруль. Никаких исключений. И скажи Марте: пусть не отходит от Николь. Ни на шаг. Если кто-то подойдёт ближе чем на десять метров к восточному крылу — пусть докладывают мне лично.

Макар не стал спрашивать «зачем» — он просто подтвердил:

— Сделаем.

Я сбросил вызов и снова посмотрел вперёд. Дорога стелилась чёрной лентой, фонари мелькали, как вспышки выстрелов. Где-то там, на окраине, догорал склад, и чёрный дым поднимался к небу, обещая, что эта ночь не будет спокойной.

Но я ехал туда. Не потому, что хотел мести. А потому, что знал: если я не остановлю эту волну сейчас, она дойдёт до дома. До дверей. До той комнаты, где Николь пытается просто дышать.

Телефон в руке снова завибрировал. Вадим. Ещё одно сообщение: «Есть запись с камеры у проходной. Костя встречается с мужчиной в тёмной куртке. Лицо не видно, но походка… Олег, ты знаешь эту походку. Это человек из команды Маркова».

Я смотрел на стопкадр. На две фигуры в полумраке. На протянутую руку. На то, как Костя опускает глаза, будто ему стыдно, но он всё равно берёт деньги.

Я убрал телефон, выжал газ, и машина рванула вперёд, разрезая темноту. Впереди был пепел, был дым, были враги. Но где-то позади, в тихом доме, была одна комната, которую я должен был защитить любой ценой.

«Я держу ситуацию», — подумал я, и это было не обещание миру. Это было обещание ей.

Глава 13

Машина выехала на пустырь, и я увидел то, что уже знал сердцем, но до последнего не хотел видеть глазами: склад горел так, будто сам дьявол поднёс к нему факел. Пламя вставало стеной, пожирая бетон и металл,и даже сквозь закрытое окно чувствовался этот тяжёлый, ядовитый жар — он проникал под кожу, заставлял сжиматься каждую мышцу.

Я ударил по тормозам, выпрыгнул ещё до того, как машина окончательно встала. Мир сузился до трёх вещей:огня, криков и запаха гари, въедавшегося в лёгкие.

Ко мне уже бежал начальник охраны, седой, с лицом, чёрным от копоти, в глазах — не паника, а та самая отчаянная собранность, которая бывает, когда понимаешь: хуже уже некуда, остаётся только делать дело.

— Олег! Дальний отсек почти обрушился! Но там могли остаться Егор и Глеб — они заходили туда перед самым взрывом! Мы не можем пробиться!

Внутри что-то дёрнулось, коротко и больно, как удар тока. Не страх. Холодная, злая ясность: если они там, я не уеду без них. Не имею права.

Рядом пожарный натягивал экипировку, собирался снова лезть в пекло. Я шагнул к нему, не тратя время на вежливые слова:

— Дай куртку. И маску.

Он вскинул голову, будто хотел послать меня куда подальше, но увидел что-то в моём лице — и молча сдёрнул с себя тяжёлую куртку, швырнул мне.

Я натянул её, запах был такой, будто она уже побывала в аду. Маска легла на лицо, мир сжался до узкой полосы видимости, и от этого всё вокруг сделалось ещё реальнее: каждый треск, каждый всполох огня звучал как предупреждение.

Начальник охраны схватил меня за плечо:

— Олег, стой! Ты не можешь туда! Это не твоя работа!

Это мои люди, — отрезал я, уже шагая к огню. — Если есть хоть один шанс — я его использую.

Жар ударил в лицо, даже сквозь маску. Потолок где-то над головой трещал, как будто смеялся надо мной. Я двигался быстро, пригибаясь там, где балки нависали угрожающе низко, и кричал:

— Егор! Глеб! Отзовитесь!

И вдруг — стук. Три удара по металлу. Я замер, прислушиваясь, потом ещё раз услышал — левее, за грудой ящиков, которые уже тлели.

Я рванулся туда, оттаскивал ящики, не чувствуя ни веса, ни жара — только одну мысль: успеть. Наконец проход открылся, и в полумраке я увидел их. Егор сидел, прижимая руку к груди, глаза расширенные, но живые. Глеб лежал неподвижно, но грудь его вздымалась — слабо, но вздымалась.

— Держитесь, — выдохнул я, хотя знал, что меня почти не слышно. Подхватил Егора под плечо: — Вставай. Надо идти.

Ноги у него подкосились, он снова осел. Я не стал тратить время на уговоры — перекинул его через плечо, как мешок, и повернулся к выходу. В этот момент потолок над нами дрогнул, и балка рухнула совсем рядом, перекрыв тот путь, по которому мы только что пришли.

Проклятие обожгло язык, но я не позволил себе ни секунды на злость. Второй путь был длиннее, но сейчас он был единственным. Я двинулся туда, таща Егора, стараясь не смотреть на Глеба, потому что знал: если начну думать, что не смогу вытащить обоих, я вообще ничего не сделаю.

Когда мы вырвались наружу, воздух показался ледяным. Я опустил Егора на землю, снял маску и только тогда позволил себе сделать нормальный вдох. Лицо было мокрым от пота и копоти, а в глазах щипало так, будто туда насыпали песка.

К нам уже бежали люди, подхватывали Егора, кричали про скорую. Я хотел рвануться обратно, но меня крепко схватили за плечи — это был тот самый пожарный.

— Хватит, — хрипло сказал он. — Дальше пойдут те, у кого это работа. Ты здесь не герой, ты здесь хозяин. И тебе ещё нужно жить, чтобы эти люди не остались без защиты.

Слова ударили не грубостью, а правдой. Я стиснул зубы, кивнул, не споря. Рядом снова возник начальник охраны:

— Мы вытащили Глеба. Ожоги, но дышит. Врачи уже здесь.

— Хорошо, — тихо сказал я, глядя на горящий склад. — Теперь мы знаем, на что он способен. Но он ещё не знает, на что способны те, кто остался стоять.

Снял тяжёлую куртку, бросил на землю. Провел рукавом по лицу, стирая сажу, и посмотрел на начальника:

— Собери всех, кто выжил. Пусть дадут показания. И пусть Вадим получит каждую запись с камер. Я хочу знать не только, кто подложил взрывчатку. Я хочу знать, кто стоял рядом и смотрел. Кто улыбался, когда это началось.