Ворон и Жрица

Именно сюда он пришел после Суда над той девушкой… и ее сгнившей любви. Ее крик все еще звенел в голове, странно созвучный чему-то в его собственной, скованной льдом груди.

Помятун устало сел. Молча он поднял правую руку и начал медленно стягивать перчатку. Казнь. Плотная черная ткань из теней с трудом отходила от кожи, точно прикипела и… приросла.

Перчатки не существовало отдельно от него. Вороньи перья, черные и отполированные временем до состояния обсидиана, жили на нем. Их острые, полые стержни уходили под кожу запястья и ладони, впиваясь в плоть, как корни ядовитого растения. Они были похожи на уродливые швы, крепко привязывающие его к долгу. Кожа вокруг них была мертвенно-синей и багровой от вечного воспаления. На ее поверхности цвел узор из мельчайших кристаллов – иней, что выступал из его собственного, два века остывающего тела.

Он долго смотрел на рубец, на это напоминание о том, какой выбор был сделан, и лицо, обычно безразличное ко всему, исказилось гримасой тихой ненависти.

От стены, по которой стекала черная вода, отделилась плотная тень. Выпарень. Чистильщик Скорбных Потов. Сущность без формы, лишь сгусток пара, клубящегося тьмой, и два пустых пятна на месте глаз. Он парил в воздухе, не касаясь пола. Холод от него исходил такой, что даже лед ниши поскрипывал съеживаясь.

– Пора, Помятун, – с почтением просипел Выпарень. – Владычица требует обновления печати.

Отказ безрассуден. Не было смысла в словах. Это ритуал, такой же древний и неотвратимый, как и его каторга. Ярин молча протянул обнаженную, искалеченную руку, ладонью вверх. Чистильщик не прикоснулся к нему. Он лишь склонился над запястьем, и из пустоты, что служила ему лицом, выдохнул струю леденящего пара.

Боль была мгновенной и безграничной. Не огонь, а чувство, что живую плоть погружают в пасть окаменевшего дракона, где каждый нерв замерзает, кричит и рассыпается на осколки. На коже, прямо там, где сходились черные корни перьев, проступило новое клеймо. Символ Воли Мораны. Изломанная, походившая на сорванную ветвь, руна, что означала и «память»… и «рабство». Знак того, что он принадлежал ей еще на один цикл. Еще на век… на вечность.

Ярин впился взглядом в потолок и сжал челюсти с такой силой, что кости грозили превратиться в пыль. Он не издал ни звука. Лишь мышцы на шее натянулись, как канаты, а в глазах, холодных и пустых, плясали отражения той боли, что пожирала его изнутри.

Когда Выпарень исчез, растворившись во тьме, он медленно опустил руку. Новое клеймо пылало на коже ледяным огнем. Ощутимое напоминание о том, кто он на самом деле. Не всемогущий Помятун, вершащий судьбы душ. А… безгласый раб. Чье призрачное тело, кусочек за кусочком, медленно отбирали у него, замещая плоть перьями Нави, а кровь – льдом Ручья Забвения.

Боль из острой сменилась на привычную, ноющую. Он посмотрел на свежую печать не с ненавистью, а с холодным интересом. Да, процесс шел. Скоро от Ярина не останется ничего, и это почти не пугало. Это было логичным завершением. Почти… облегчением.

Он остался сидеть в нише, вглядываясь в темноту. В тишине его сердца эхом отзывался тот единственный крик, который он никогда не мог позволить себе издать.

***

Глубина Чертогов Памяти была безразличной. Здесь лед оставался прозрачным, как застывшая слеза. И в центре пульсировал Кристалл Вечного Уныния. Верховный архив. Увечье мироздания, куда стекали самые ядовитые, самые личные боли – те, что нельзя доверить даже пергаменту. Они висели в его гранях, замурованные, но живые, мерцая призрачным светом. Словно светляки, пойманные в янтаре изо льда и отчаяния.

Ярин прилетел сюда, обернувшись Вороном, чтобы искать. Он стоял перед Кристаллом, чувствуя, как его замороженная сущность ноет в унисон с этим местом. Он пытался… пытался найти. Пробирался сквозь лабиринты застывших агоний, разыскивая единственную, отравленную иглу – память об «Обряде Костяного Яблока». Его рука парила над поверхностью Кристалла, перья шевелились, считывая вибрации, исходящие изнутри. Он искал чужой кошмар. А нашел… свой.

Его пальцы, повинуясь неведомому влечению, дрогнули и коснулись не той грани. Не острия «Яблока», а чего-то мягкого, теплого, спящего зверя в его груди. И мир рухнул.

Ненужное, чужое воспоминание ворвалось в сознание. Изнутри же взорвалось его собственное. Давно похороненное, с таким трудом стертое им самим со скрижалей памяти, чтобы… не сойти с ума. Оно пришло целым миром.

Палящее солнце. Совсем не то, что он видел в мареве душ, а настоящее, обжигающее кожу щеки. Зелень. Запах теплой травы и ее сока на пальцах. Смех. Звонкий, рожденный где-то глубоко в горле и разбивающийся о его губы поцелуем. И лицо. Не расплывчатый образ… а каждую веснушку, каждую ресничку, изгиб брови, ямочку на щеке, когда она улыбалась. И… ее имя, которое он поклялся никогда не произносить. Даже в мыслях. Оно прорвалось сквозь плотину добровольного забвения, как кровь.

Он упал. Рухнул на колени, и лед Чертогов с оглушительным треском разошелся под ним, не выдержав тяжести этого внезапно вернувшегося живого горя. Весь его цинизм, вся выстроенная веками крепость равнодушия обратились в пыль. В прах. В ничто. Он не Помятун, беспристрастный судия душ. Не-ет. Он – Ярин. Всего лишь Ярин. И он помнил. Помнил, что значит быть… целым. Любимым.

И сквозь грохот рушащейся вселенной в его сознании, пробился голос. Не Скорбогласа и не Мораны. Его собственный. Но… молодой. Срывающийся. Налитый до краев болью, но и нежностью, которую он сам же и выжег каленым железом забвения. Голос отчаяния в первые годы после… предательства и несения вечной службы.

Слова прожигали его изнутри, как купоросное масло. Это была его песня. Стихи, сложенные в ту эпоху, когда боль была еще живой и острой, а не окаменевшим изваянием его души. Он пытался излить ее в рифмах. В надежде, что станет легче. И вот теперь она вернулась, чтобы его… казнить.

«Любимая, я каждый день умираю!

Ведь память свою я не в силах нести…

Священным объятья твои были раем.

Без них мое сердце болит взаперти…»

С последней строчкой дверца в прошлое распахнулась настежь. Он не просто вспомнил. Он снова ощутил. Тепло ее ладони в его руке. Доверчивую тяжесть ее головы на своем плече. Ослепительную, кинжальную боль от осознания потери. Ту самую боль, от «милосердия» которой он с таким холодным совершенством только что убеждал отречься душу девушки в Зале Судилища.

Тогда он не просто был влюблен. Он был свободен. А теперь его сердце, как и в той проклятой песне, действительно «болело взаперти» – в ледяной клетке его долга, в чертогах, которые он возвел вокруг, пытаясь спастись от самого себя.

Каждую ночь он рисовал черты ее лица пальцем в инее. И почти сразу стирал. В наказание. Себе.

Ярин не плакал. Слезы принадлежали тому, теплому миру. А здесь, в Нави, они замерзали, не успев родиться, царапая глаза изнутри ледяной крошкой. Он издал тихий вопль. Не крик. Звук его души, которую он тщетно пытался превратить в безмолвный памятник.

И эхо песни, ставшей пророчеством, навсегда вмерзло в тишину Чертогов Памяти. Как его личная, никому не видимая, надгробная надпись.

Глава 2

Ее боль была молитвой. Каждое утро Лели приходила к подножию Дуба, Древа-Прадеда, а толстые корни сжимались вокруг лодыжек, жадно высасывая силу. И сегодня, как и всегда, где-то глубоко внутри, рождалась и затухала крошечная искра гнева, которую она тут же гасила. Ежедневно Лели пыталась вызвать нейтральное воспоминание. Первый весенний дождь. Чистое, безличное чувство обновления.

Но в последние десятилетия этот образ стал даваться с трудом. Капли начинали падать вверх, звук становился приглушенным, а запах влажной земли смешивался с едва уловимой затхлостью пыли и старых пергаментов, а потом тянулся шлейф гниющих лилий – чего-то неприятного и мертвого, чуждого Яви.

Вещий Лес наблюдал. Она всегда чувствовала его взгляд. Листья шептались, пересказывая ее мысли птицам. Цветы поворачивали к ней головки, словно спрашивая: «Ну что, плакать сегодня будешь?». А вдали недвижный, как вырубленный из ночи утес, стоял Веледар. Его присутствие ощущалось тяжелее гранитных глыб.

А Лес с каждым десятилетием смотрел все больше с глубокой, древней усталостью. Такой, от которой деревья росли чуть кривее, а тени ложились чуть длиннее, чем должны. Он не просто жил, а будто нес бремя памяти, слишком тяжелое даже для Вековых Дубов, бремя чего-то, что было отвергнуто и похоронено в самом его сердце, но отказалось умирать.

В душе она не хотела быть Жрицей. Но долг превыше всего. Она каждое утро, проснувшись, думала: «А если я перестану плакать – он придет? Не как Ворон. Как Ярин. Скажет: «Я ошибся. Оставь мне боль. Я вынесу». И мы сядем у огня, как тогда. И он снова будет чертить линию по моей ладони, рассказывая, как вырос первый гриб под дубом».

Но мысли тотчас рассыпались прахом несбыточности. Потому что надежда – это ложь. А ей нет места в Яви. И она презирала себя за то, что не могла ненавидеть его сильнее, чем любить.

Она закрыла глаза, пытаясь поймать образ: крупные капли, барабанящие по последнему снегу, пар от проталин, запах влажной земли. Но вместо этого…

Лужа. Черная, как обсидиан. И в ней – отражение Ярина. Но не того, каким она его помнила. Его губы двигались с едва заметным опозданием, словно кто-то неумело подражал живой речи. А на поверхности воды на секунду проявилось что-то другое: ее собственный образ, но с пустыми, как у куклы, глазами. Вдруг его лицо исказилось гримасой нечеловеческой ненависти. Глаза, в которых раньше горели звезды, теперь казались двумя угольками ада. И опять повеяло запахом гниющих лилий.

«Я сотру тебя», – зло прошипело отражение.

Лели ахнула и разомкнула веки. Слезы, уже навернувшиеся, упали на мшистую землю у корней Дуба. Но они были не жемчужной, животворящей влагой. А серыми, мутными, как вода в Ручье Забвения.

Там, где они пролились, изумрудный мох вовсе не расцвел буйным цветом, согласно заведенному порядку. Он покрылся серебристым, безжизненным налетом. Не умер, но забыл, как жить.

«Он жалеет, что не добил тебя тогда, – прошептал Лес не привычным, многоголосым шепотом, а одиноким, четким, ядовитым голосом. – Двести лет он рыщет по архивам Нави, ищет способ стереть тебя полностью. Сжечь даже тень твоего имени».

На мгновение панику сменила такая белая, холодная ярость, что ее пальцы впились в кору дерева, оставляя борозды.

– Хочешь стереть? Попробуй. Я сама превращусь в камень, но и мое имя будет царапать твою память как ржавый гвоздь.

Но этот всполох тут же угас, оставив после себя лишь привычную горечь. Угрозы были бесполезны. Они оба слишком крепко прикованы, каждый к своему долгу.

– Нет! – вырвалось у Лели.

Она отпрянула, вырывая ноги из цепких объятий корней. Древо-Прадед издало болезненный стон. Серый налет на мху начал расползаться, превращая живую зелень в камень цвета лунной пыли.

Паника сжала ей горло. Ее магия, сила самой Жизни, была отравлена. Чувства обратились против нее. Против всего, что она должна была защищать. И держать память о нем на замке.

Она подняла дрожащую руку, глядя на узоры из древесных сосудов, что проступали на коже, как клеймо. И заметила, как прожилки на запястье сдвинулись, сложившись в незнакомый узор.

Осознание провала неожиданно ворвалось в голову. Оно заполнило ее, вытеснив остатки страха и стыда. Лели лежала на холодной земле, вцепившись пальцами в мох. Она смотрела на странные, изломанные узоры на своем запястье, что пульсировали приглушенным, багровым светом.

Но Вещий Лес, чьим биением сердца она теперь была, не терпел праздных раздумий. Он требовал расплаты за срыв ежедневного ритуала восстановления Жизни.

Воздух стал тягучим и загудел низким, недовольным бормотанием, что исходил от самой почвы, от корней, от стволов древних деревьев. Земля у подножия ближайшего дуба, исполина, что помнил еще первые зори мира, вздыбилась.

Из разлома вытек Веледар, Дух Леса. Леший и первый помощник Велеса. Его тело представляло собой переплетения уплотненного утреннего тумана, старой, потрескавшейся коры и лучей света, что с трудом пробивались сквозь ядовито-зеленый полог. Его фигура сейчас была лишена четких очертаний и колыхалась, как марево. Но глаза… На их месте горели две сухих гнилушки, вложенные в древесный овал, и светились мутно-болотным равнодушным мерцанием.

– Леса не питаются сожалениями, Дитя, – прозвучал его скрипучий голос. – Лес питается силой. Твоя скверна отравляет корни. Исправь. Начни с того, кто… звенит.

Его слова падали на нее, как тяжелые капли смолы, обжигая сильнее, чем провалившийся ритуал.

– Я не смогла… – надрывно начала она, но голос сорвался, став низким и насмешливым. – Он… напомнил, что у меня когда-то было лицо. А не только глаза для слез. Неудобно, да?

– Он – тень, – бесстрастно прервал ее Веледар, и его глаза вспыхнули ярче. А она тотчас пожалела о своем неповиновении. – А ты… ткань Жизни. Из нее соткана плоть мира. Из твоих слез – его росы. Твоя обязанность – плакать.

Леший не двигался, но его присутствие сдавило Лели грудь, выжимая из легких последний воздух.

– Обновление клятвы состоится через две луны, когда она станет полной. У Родника Звенящих Капель, что знает песни утонувших дев. Его воды помнят всех, кто отдал себя Лесу. Там твои слезы укрепят Границу. Смоют скверну. Станут щитом. Не я прошу. Такова воля Велеса. Такова цена жизни Вещего Леса… и твоей тоже.

И тут в его привычно холодном и неоспоримом голосе впервые прозвучало сожаление. Он не хотел мучить Лели, но вынужден был это делать. Каждый раз, приходя сюда, он вспоминал про ночь у Плакун-камня – когда Велес прошептал ему: «Если ты скажешь – Явь погибнет. Если промолчишь – спасется». А Жрица стояла, не зная, что все давно уже решено.

– Или Лес возьмет свое… силой. А я не смогу больше удержать его от жестокости. Воля Леса – есть воля Велеса, Дитя.

Он не стал ждать ее ответа, мольбы или клятв. Его форма, едва обретшая подобие, вдруг взорвалась изнутри роем бледных, утробных светлячков. Они вспыхнули на мгновение, ослепительно-изумрудные, и тут же погасли, падая на влажную землю черными, жирными точками.

Лели осталась одна. Гул Вещего Леса стих, но оставался с ней теперь всегда, внутри. На лодыжках, где корни Древа-Прадеда впились в ее плоть, синеватые синяки пульсировали в такт отчаянному, пойманному в ловушку сердцу. Вещий Лес потребовал свою дань. И она знала – слез больше не осталось. А Лес все равно заберет то, что ему причитается. Всегда.

Приказ Веледара был неумолим. «Исправь скверну». Слова эти жужжали в ее ушах, не давая ни секунды покоя. Она стояла, вцепившись пальцами в кору ближайшего дерева, чувствуя, как под ладонью пульсирует дикая жизнь Вещего Леса. Жизнь, которую она должна была лелеять, а теперь лишь отравляла. В Ручье Истинных Снов, Живой Воды, заходился звенящим воем Водовик.

Она повернулась и пошла. Не потому, что хотела, просто не могла остаться. Ноги сами понесли по знакомой, но каждый раз новой тропе, что вилась меж стволов, как серебряная змея. Два быстрых шага – один медленный. Ритм ее личного заклинания, ее тюремной литургии.

С каждым шагом она чувствовала, как с души осыпается шелуха недавнего унижения, обнажая старую, незаживающую рану. Нужно было дойти до Ручья и увидеть в его водах то, что она когда-то значила. Свой истинный облик, прежде чем скверна окончательно съест ее изнутри, как та плесень, что разъедала Водовика.

И все же, подходя к тому месту, где воздух начинал звенеть, а свет становился густым и золотистым, ее охватывала знакомая дрожь. Предвкушение агонии. Она знала, что будет больно. Помнило об этом и ее тело, сжимаясь в ожидании удара. Но теплилась и странная, извращенная надежда. Быть может, эти терзания – единственное, что осталось в ней от настоящей Жрицы? Быть может, сдирая эту рану снова и снова, она вырежет из себя ту гниль, что поселил в ней плен?

И вот перед ней открылся Ручей Истинных Снов. Его воды, густые, как расплавленное золото и мед, переливались, перелистывая страницы вечности. Шепот тысячелетия смешивался здесь в один великий, безмолвный гул. Лели, затаив дыхание, подошла к самому краю и заглянула на дно.

И увидела настоящую себя. Тот самый истинный сон. Девушку в сияющих белых одеждах, с распущенными волосами цвета спелой пшеницы, с глазами, полными того же чистого, бездонного света, что и воды Ручья Живой Воды. Та Лели смеялась, и этот звук, недосягаемый, как эхо из забытого рая, отозвался в груди ледяной пустотой.

На одно мгновение, короткое, как вздох, она почувствовала призрачную, ядовитую надежду. А что, если… Нет. Она мысленно произнесла это слово с такой силой, что образ в воде померк. Надежда была опаснее всего. Она размягчала душу, делала ее уязвимой. Боль была надежнее. Боль была ее домом. Она пришла подтвердить свою сущность, а Ручей показал ей, насколько безвозвратно она ее утратила.

И вдруг – память вспышкой показала… их Берлогу. Дрова в очаге трещали. Он протягивал ей кружку с отваром.

«Выпей. Ты дрожишь».

А она смеялась: «Это ты дрожишь. От страха, что я сильнее тебя. А, став Жрицей, превзойду в сотню раз».

Он не ответил. Просто хмыкнул, нежно улыбнулся и коснулся ее макушки губами. Один раз. Как будто проверял – на месте ли.

И тогда, сквозь слезы, застилавшие видение ее потерянного «я», она увидела другое. На мелководье, оскверняя совершенство золотистых вод, бился Водовик. Его тело, сотканное из чистой воды, пенящихся водоворотов и сплетения гибких речных ветвей, было обезображено. На боку, чуть ниже того места, где у существа должно биться сердце, расползалось черное, вязкое пятно. «Ржавое прикосновение» Нави, плесень, что шевелилась и пульсировала, впиваясь в чистую магию духа, словно пиявка. С каждым ее движением Водовик тихо стонал, едва слышно звеня. Эта язва пожирала его. Скверна.

Движимая теперь лишь слепой силой привычки и необходимостью искупить свою ошибку, она вошла в воду, не замечая холода. Ритуал начался. Пальцы коснулись раны, искажая и без того поруганный истинный сон Водовика. Он вздрогнул, и вода вокруг существа помутнела.

Лели закрыла глаза, пытаясь найти внутри себя тот чистый родник сострадания, что когда-то бил в ней ключом. Но нашла лишь сухую, растрескавшуюся пустыню, полную теней и эха чужих стонов. Она направила в рану то, что у нее было – собственную искалеченную боль.

И Вещий Лес ответил. Но не так, как обычно. Вместо того чтобы черная плесень растворилась, уступая место свежей, светящейся ткани, поверхность раны вдруг вздулась и пошла пузырями. Из-под шевелящейся массы, с влажным хрустом, проросло нечто новое. Бледные, слепые стебли, лишенные листьев, уродливые и быстрые. Они тянулись к серому небу.

Водовик закричал от боли. Жрица не отшатнулась. Ее лицо не дрогнуло. Лишь в глазах промелькнула тень глубокой усталости.

Из складок платья она извлекла серп. Его изогнутое лезвие мерцало тусклым светом, а по обуху вплетались веточки омелы. Без колебаний, одним точным движением, она срезала у основания все стебли.

Она поднесла руку к ране и с силой сжала кулак. Из глаз, ведомые ее волей, покатились слезы, но почти маслянистые. Они падали на черную, обнаженную рану, и там, где касались плоти, раздавалось шипение. Она прижигала рану живительной силой. Он бился в немой агонии, но язва спекалась под ее слезами в твердую корку.

Когда все было кончено, и Водовик затих, Лели стояла над ним. Она выполнила приказ. Попыталась исцелиться и прошла через боль.

Но осталась ни с чем. Кроме тихого, горького понимания, что ее истинный сон теперь навсегда отравлен тем, кем она стала. И следующее посещение Ручья Истинных Снов будет еще больнее.

Она вцепилась ногтями в лозу на плече, пытаясь сорвать ее – хоть одну нить! – хоть каплю свободы! Но та не поддалась. Напротив, впилась глубже в плоть, царапнув кость. Из раны сочилась смола. И в ней отражалось лицо… Ярина. Лес не позволял ей отречься. Потому что ее боль держала его целым.

Она ощущала не власть Жрицы, а – унижение палача, которого заставляют казнить самого себя. Внутри Лели звучал голос, который она загнала в самый темный угол: «Это не милосердие. Это рабство… И я сама выбрала это».

Внезапно она почувствовала призыв. Давление, возникшее в том месте, где когда-то бился источник ее магии. Оно требовало присутствия. Постоянный шепот Ручья на мгновение смолк, поглощенный гнетущим безмолвием, что исходило из глубин Вещего Леса.

Лели подняла голову. Взгляд сам собой устремился в сторону, где за вековыми соснами чернел проход меж двух исполинских, сросшихся стволов – Врата Безмолвия, ведущие в Тихую Рань. Круг Безликих Камней. Она не видела его отсюда, но знала. Искажение обряда с Водовиком не осталось незамеченным. Ее «скверна» достигла тех, кто старше песен и легенд.

Никто не вышел ей навстречу. Ни Веледар, ни дух-вещунец. Лишь это беззвучное притяжение, от которого закладывало уши и сжималось сердце. Словно сомнамбула, она сделала первый шаг к седым валунам. Потом второй. Ноги казались ватными, а внутри все кричало, умоляя отвернуться, спрятаться. Но она была Живым Швом. И Шов должен держаться, даже разрывая плоть.

Тропа под ногами изменилась. Мягкий мох обратился крупной, серой щебенкой, что тихо хрустела. Деревья по сторонам склонили ветви, образуя низкий, давящий свод. Они не препятствовали ей, а провожали.

Впереди в просвете между стволами она увидела Гигантские валуны Тихой Рани. Их лики, проступающие сквозь седой мох, были обращены к ней. Они ждали. Не для того, чтобы утешить и снять боль. Для приговора.

Она переступила порог Круга. Призыв смолк. Его работа была выполнена. Теперь начинался Суд.

Огромные каменные глыбы, испещренные трещинами, что складывались в подобия ликов – одни скорбные, другие гневные, третьи бесстрастные, как сама вечность, – стояли по кругу, взирая на центр пустынным взглядом слепых богов. Мох, покрывавший их, был седым и шевелился от медленного тока веков. Каменные Праотцы.

Лели стояла в центре Круга, чувствуя себя ничтожной, как муравей у подножия спящих гор. Она не решалась поднять глаз, но и не могла их опустить – каменные взгляды тянули ее, как магниты. Объяснений не требовалось. Ее появление здесь уже было криком, на который они обязаны ответить.

И ответ пришел. Трещина. Мысль вонзилась в сознание образом: идеальный шар мира, пронзенный глубокой, черной щелью. Из нее сочилась тьма, а из мира – свет. Она – смола. Живой шов, что замедляет кровотечение. Она поняла. Ее жертва, ее заточение – не акт божественной милости или наказания. Это отчаянная попытка Яви заткнуть дыру в самой реальности.

В ее сознании вспыхнуло знание: два начала, неспособные жить друг без друга. Одно – свет и рост, другое – тишина и покой. Агония.

«Ты допустила слабость, – прозвучал в голове зычный рык. – Явь уязвима перед скверной Нави, а ты впустила ее Вранового. Ты – Жизнь. Он – Смерть. И Навь захватит главенство, отрекись ты от долга. Веледар – длань, что направляет тебя. Великий Велес – дыхание. Сила, что заставляет сок подниматься по стволам, а звезды – падать в траву. Мы – его закон. Ты не рабыня, но дочь, что должна нести послушание».

Вокруг нее, в седом мхе на валунах, зашевелились духи-свидетели – Молчальники. Бесформенные сгустки тишины, питающиеся отсутствием звука. Они наблюдали.

Последняя мысль, просочившаяся из камня, была самой страшной. Образ шара с трещиной вернулся, но теперь по обе стороны щели она увидела два искаженных лица – свое и Ярина. Оба – в муке. Шов не может быть целью. Он должен либо зажить, либо… быть вырезанным. Их связь – это болезнь. И она должна себя излечить.

И вдруг родилось ее истинное желание, глубже страха и стыда: не исцелить Явь… уйти из нее навсегда, чтобы никому больше не причинять боли. Даже – ему.

В голове зашумело – не голосами Леса, а собственной исповедью: «Я отравила Явь не болью, а любовью. Моей любовью к нему. Каждая моя слеза – не исцеление, а признание в преступлении. И самое страшное: я бы сделала это снова. Даже зная, чем это кончится. Потому что лучше его ненависть, чем смерть».

Жрица стояла, не в силах пошевелиться, отягощенная знанием. Безмолвный приговор Каменных Праотцев повис в воздухе. Ее долг либо исцелить разрыв, либо быть стертой с холста мироздания, как ошибочный мазок.

Мысль о Берегинях возникла, как последний, отчаянный вопль. Они, Сеземы, знали ткань мира, могли вплетать и вырезать узоры из самой судьбы. Если кто и способен оборвать ту невидимую, отравленную струну, что связывала ее с Ярином, натянутую так туго, что она звенела от боли в ее груди, так это они.

Путь к Чаще Яви тянулся по Тропе Скорбных Терзаний. Там, где цвета блекли, а звуки теряли высоту, пока вокруг не остались лишь намеки на формы – стволы деревьев, похожие на тени великанов, и земля под ногами, серая и безжизненная, как пепел. Место, где мир был разобран на части, как незаконченная вышивка, и нити реальности свисали со всего, готовые к перепрядению.