Ворон и Жрица

Tash Anikllys

Ворон и Жрица

Что сильнее ненависть или… любовь?

От автора

Этот роман не для тех, кто ищет битвы, интриги или быстрое повествование. Здесь нет злодеев в плащах и героев с мечами. Это медленная, плотная история о любви, которая выглядит как ненависть, и о боли, которая становится единственной правдой.

«Ворон и Жрица» – роман не о спасении мира. Это не развлекательное фэнтези, а мифопоэтическая проза о связи, которая разрушает и спасает одновременно. Это попытка услышать, как стучат два сердца сквозь двухсотлетнюю стену изо льда и обиды. Здесь время течет иначе.

Текст требует внимания, терпения и готовности чувствовать, а не просто следить за сюжетом. Для тех, кто ищет глубину – а не скорость.

Не открывайте эту книгу, если вы ждете героя, который все исправит одним ударом. Здесь никто ничего не «исправляет». Здесь двое учатся жить с тем, что сломали друг друга – и понимают, что это, возможно, и есть любовь.

Это роман-шепот. О том, как боль становится языком, а ненависть – маской для любви. Нет экшена. Нет простых ответов. Есть только два человека, разделенных всеми мирами – и связанных сильнее, чем позволяют законы бытия.

История для тех, кто читает не ради развлечения, и кто умеет видеть между строк.

Если вы не боитесь тишины, метафор и эмоций, которые остаются с вами надолго – эта книга может стать вашей.

Пролог

Вода в ручье сочилась молчаливо и вязко, словно сама печаль. Ее русло было выжжено в черном камне, отполированном до зеркального блеска. На берегу стояла девушка. Длинные пшеничные волосы, платье из живых, колючих лоз, от которых пахло медом и смолой. Лели.

Она не смотрела на воду. Взгляд был прикован к руке, где под кожей пульсировали странные узоры – словно карта незнакомой страны, выжженная на ее плоти. Каждый раз, когда она приходила сюда, узлы на запястье сжимались, и по жилам пробегало неприятное тепло, уступая место ледяной пустоте, оставлявшей горький осадок, похожий на прах от сожженных воспоминаний.

Воздух здесь всегда был обманом. Легкие обжигало ледяной изморозью, а на выдохе – расцветала дикая, ядовитая зелень. Жизнь и Смерть сплетались в вечном противоборстве, и ее тело было их полем боя.

Ее сюда точно выталкивало. Не сила, а безвольное ощущение, будто чаща сама раздвигается и выносит ее к этому черному ручью. Ритуал. Всегда один и тот же. Платье из лоз сжималось на ней чуть больнее, сочась смолой, которая затягивала невидимые глазу раны в самом воздухе.

В волосах звенели подвески из замерзших слез. Когда-то они были настоящими. Теперь – лишь дань, которую она платила за свое существование. За то, чтобы Лес, чьим биением сердца она была, терпел ее рядом. Каждая подвеска – это непрожитое чувство, которое она больше не могла позволить себе. Радость, что она не посмела испытывать. Гнев, что не выпустила наружу.

Лели чувствовала, как из нее вытягивают жизнь. Тупой гул в висках, корни, стискивающие лодыжки. Ее долг – отдавать. Ее боль – плата за то, чтобы мир вокруг не рухнул.

И вдруг – маленький взрыв прямо в сердце. Сбой. Резкая боль, от которой перехватило дыхание. Черная точка в груди расползлась колючим инеем по жилам. Он. Он был здесь. Нарушил покой. Пересек черту, которую они не переступали двести лет.

«Не смотри. Не дыши…» – бесполезный внутренний заговор, чья защитная сила иссякла в тот день, когда она перестала в нее верить. Пальцы уже сжимались в кулаки. Не от ярости. От желания дотронуться.

С ветки сосны на ее берегу спрыгнул Ворон. Иссиня-черные перья поглощали даже эхо. В его глазах, двух аметистовых очагах, плясали отражения всех душ, чью память он стер. И среди них – ее собственное

лицо, каким оно было до…до всего.

– Ты перешел рубеж, – с холодным пренебрежением протянула Жрица. Его имя сорвалось с губ, словно проклятие. – Ярин. Хочешь добавить еще один стеклянный взгляд в свою галерею теней? Неужели решился забыть, что сотворил?

Она – Тоска, последняя Жрица Яви, плачущая слезами Жизни, чтобы Шов между мирами не разошелся.

Он – Ворон, Помятун Нави, Хранитель того, что должно быть забыто, чтобы ничто не унесло с собой прошлого.

Они – не враги. Они – одна рана. И сегодня он впервые за двести лет переступил ее край.

Его ответ раздался у нее в душе.

– Моя память – единственное, что осталось нетронутым, Лели. От нас… Я храню каждую секунду.

Ворон наклонил голову и пристально взглянул на нее.

– Даже ту, где ты целовала меня, зная, что прячешь в ладонях смертоносные соки. Я помню все твои обманчивые речи. А твои воспетые слезы… Надеешься, что они когда-нибудь смоют твое предательство? Они все также лгут? Будучи ядом, притворяются живительной влагой?

– Мой яд? – Лели в ярости сжала кулаки.

С ее пальцев сорвались застывшие слезинки-бусины. Там, где они упали, земля вздулась и породила синие грибы, в бледных шляпках которых пульсировали крошечные картинки-воспоминания. Ее версия прошлого. Сцепленные в нежности руки и его смех, еще не искаженный ненавистью.

– Это ты отравил мое доверие! Ты – само Вероломство.

Ярин резко взмахнул крыльями, с оглушительным хлопком разорвав ткань времени и молчания, и взмыл в воздух. Тень его накрыла Лели и поглотила собой все звуки. Она погрузилась в темноту и ощутила тепло его рук на своих щеках. Обрывок их последнего воспоминания.

– Я спасал тебя! – вонзился в сознание его обвиняющий голос. —

И он исчез. Растворился в реальности. Воздух сомкнулся за ним с глухим треском, оставив после себя запах горькой полыни. Его отчаяния.

Ноги Лели подкосились. Земля мягко приняла ее, не позволив рухнуть, и опустила на колени. Слезы отчаяния, сдерживаемые два века, вопреки воле смотрящего хлынули из глаз. Они застывали на лету, превращаясь в хрустальные капли, внутри которых клубился туман ее несбывшихся надежд и его невысказанных слов. И в дымке на миг отразилась сизая трещина над Поляной – та, откуда когда-то пришёл Голод, не имеющий имени. Но капли падали на землю с тихим звоном, и щель мигом гасла, будто испугавшись света, что не был ложью.

Они ненавидели друг друга яростно и отчаянно. Эта палящая вражда была связующей нитью, державшей вместе их разваливающуюся вселенную. Каждое их слово, каждый взгляд, каждый шаг – все пропиталось гневом.

Но под ним скрывалась более глубокая боль: омерзение к самим себе.

Они презирали себя за слабость, за страх, за то, что когда-то осмелились любить сильнее, чем бояться. Их любовь была самым большим грехом… предательством и… искуплением.

Он – перо, что хранит память Нави беззвездной.

Он стирает с души и печаль и испуг.

Помнит все: и соленые лживые слезы,

И тепло ее нежных волнующих рук.

Они стали чужими. Не Смерть и не Жизнь.

И уставшие тени ложатся слезами.

И две ложных дороги навеки сплелись.

За любовь сквозь запрет боги их наказали.

А она дарит силу росою соленой.

Но себя исцелить неспособна она.

Сердце выжжено болью с обидой скрепленной.

И теперь служить Лесу навеки должна.

Они стали чужими. Не Смерть и не Жизнь.

И уставшие тени ложатся слезами.

И две ложных дороги навеки сплелись.

За любовь сквозь запрет боги их наказали.

И отныне в душе у них ненависть правит.

В этом – боль, в этом – плен, кара в Вещем Лесу.

Криком Вранова правду являет он Нави.

Жизнь она возвращает, роняя слезу.

Они стали чужими. Не Смерть и не Жизнь.

И уставшие тени ложатся слезами.

И две ложных дороги навеки сплелись.

За любовь сквозь запрет боги их наказали.

А в Глубине, там, где не было ни времени, ни формы, ничего… Где ложь являлась единственной истиной, а боль… пищей. Нечто медленно приоткрыло свой безглазый взор.

Боль этих душ, так же отчаянно любивших друг друга, как и ненавидящих, была для него самым лакомым угощением.

Глава 1

Его память здесь всегда была черной. Изначальной, утробной чернотой, что существовала еще до света, до звука, до того, как кровь, алая и стыдливая, научилась быть теплой. Ярин помнил это. Он носил эту тьму в себе. Она казалась тяжелее любого камня.

Пальцы, бледные и холодные, как лунный свет в Ночь Мертвых, скользнули по свитку. Материал был тоньше лепестка и прочнее стали – кожа нерожденного Сновизверя, существа, познавшего лишь эхо жизни в снах своей матери. Под прикосновением Ярина на пергаменте выступал лед – хрупкие, ядовитые узоры, похожие на застывшие вопли, на последний выдох, закованный в вечность.

Едва он коснулся свертка, ледяные рисунки закипели. Вместо ритуальных формул перед ним вспыхнул яркий образ.

Их поляна. Лели смеялась, закинув голову, и сок темных ягод плавно стекал по ее подбородку. Она поднесла ежевику к его губам. Пальцы пахли медом и дикой мятой.

«Ешь, глупый», – игриво сказала она.

Мертвоцветы на мгновение погасли и снова засветились. Он отдернул руку, как от огня. Это было неправдой. Ложь. В тот день они ссорились. Он помнил горечь ее слов, соль ее слез. Эта память была его крестом, когда Ярин с невероятным усилием выжигал ее. И ярость стала щитом. А это… это было пьянящим ядом.

И все же на миг запах меда казался подлинным, осязаемым – сладкий призрак, проступивший сквозь пласт истины.

«Она всегда презирала тебя», – послышалось в хоре Шепотунов. Или Скорбогласов, как предпочитала их величать Хозяйка Нави Морана.

Этот голос он раньше никогда не слышал. Тихий, вкрадчивый, звучащий изнутри.

«С самого начала. Ты был ее забавой, пленником летних капризов. Она смеялась над тобой, пока ты не поверил в ее любовь».

Неожиданно повеяло гниющими лилиями. Ярин сжал свиток с такой силой, что лед треснул, а кожаный свиток рассыпался в труху. Магия Забвения, послушная его ярости, выжгла отчет старого волхва дотла. Но это не принесло облегчения. Его память, единственная святыня, была осквернена. В Царстве Мораны, где каждая секунда высечена в камне, проявилась Ложь.

Он отшатнулся от стеллажа, прислонившись к стене. С силой стиснул зубы, сдерживая слезы гнева. Сейчас он в минуте от потери контроля над собой. Но нельзя. Ярин глубоко вдохнул, прикрыл глаза в попытке удержаться от срыва и ненавидящим взглядом прошелся по пространству вокруг себя. Первый порыв ярости, жгучий и живой, прошел, оставив после себя лишь пепел. Внутри все затихло и опустошилось. Даже ненависть казалась сейчас слишком утомительной. Он просто стоял, чувствуя, как пустота заполняет изнутри, вымораживая все до дна. Пусть шепчут. Пусть вспоминают. Все это – просто фон. Шум, в котором в последние века стало чуть больше эха. Словно кто-то ставит тихую точку в конце каждой забытой фразы.

Чертоги Забвенных Летописей. Не склеп даже, а утроба мира, его окаменевшая, забытая совесть. Своды здесь были не из камня, а из черного льда, вмерзшего в плоть небытия. Они впитывали свет одиноких факелов, не отражая его, а пожирая. Вечный полумрак был густым и звучным. Здесь хранились не просто шепоты тысяч душ, а соль их слез, шелест ресниц в последнем миге перед Забвением, жаркая тяжесть первого поцелуя, вонь страха и обманчиво-сладкий дух предательства.

Он люто ненавидел свой долг, эту работу и служение Моране. Презирал ее с той смиренной яростью, с какой старик не переносит приближающийся финал собственной давно надоевшей ему повести. Но больше всего он терпеть не мог Скорбогласов.

Духи-писцы витали в зале, бледные, расплывчатые, с едва различимыми формами. Их рты, вернее, то, что когда-то являлось таковым, были заштопаны серебряными нитями Молчания, иглы для которых охлаждались в слезах ангелов. Но заклятье не могло остановить мерзкого звукового потока. Их слова, лишенные голоса, сочились прямо в сознание, вливаясь в самое нутро ощущением холодного и липкого гноя.

И они все время бормотали. Без умолку. Осколки чужих восторгов, воплей и агоний впивались в мозг Ярина зазубренными краями. Порой в их хоре проскальзывали обрывки, которые не стыковались сами с собой – клочки одного воспоминания звучали в двух разных тональностях, словно душа, рассказывающая одну и ту же историю с разной болью. Иногда ему хотелось не заткнуть уши, а раствориться в этом шуме, стать таким же безразличным эхом.

«Малиновый пирог на именины, и солнце в каплях варенья на ее губах…» – доносилось до сознания.

Обжигающее тепло на мгновение пронзило его холодную грудь, и снова почувствовался запах гниющих лилий.

«Пахло дегтем и сеном… А как отец смеялся, подбрасывая меня к небу… Такое синее, что больно смотреть…»

Ярин поморщился и тряхнул головой, надеясь чуть заглушить обрывки воспоминаний душ, что вытекали сейчас из Скорбогласов. Хотя точно знал, что это не могло помочь.

«Она изменила мне с самой осенью. Я видел, как она смотрела на увядающие клены. В ее глазах горел тот же огонь, что и в их листве…»

И сразу за этим – лишь ледяной ветер ревности, скребущий по душе.

Противный хор, шум безумия, симфония из тысячи расстроенных лютен, играющих каждая свою похоронную песнь. И Ярин, склонившись над свитком, покорно слушал. И записывал. Он хоронил все эти отсветы прошлого в черноте Забвения.

Свет исходил от мертвосветов, подобие грибов, пульсирующих тусклым, призрачным сиянием, что был скорее пародией на жизнь, нежели ее отсветом. Они росли на стенах, высасывая влагу из самого льда и памяти. Их шляпки, полупрозрачные и студенистые, колыхались в такт несуществующему ветру, отбрасывая на пол колышущиеся тени.

Новый приказ пришел так, как и все от Мораны – как смена времени года, как наступление ночи. Неотвратимо и безмолвно. Если бы он поступил в свитке, его можно было бы сжечь в чаше с курениями, дабы дым унес слова прочь. Но он все равно не сделал бы этого. Долг не позволял непослушания.

Он погрузился в свое вечное, ненавистное исполнение, в плетение словесных саванов для мертвых душ, когда воздух в Чертогах Забвенных Летописей сгустился и застыл. Даже Шепотуны смолкли и с благоговейным ужасом взирали друг на друга. Их зашитые рты замерли в немом крике. Холод вдруг стал острым и колющим.

– Найди память об «Обряде Костяного Яблока», – прогремело в тишине.

Повеление, отпечатавшееся на подкорке его бытия. Очередная бессмысленная кара. Осколок какого-то забытого, порочного ритуала, в котором смешались плоть, кость и магия. Столь темная, что даже лед склепа не желал ее хранить. Прихоть божества, для которого время было лишь рекой с множеством русел, а души – галькой под ногами. Найти иглу в стоге сена из криков и шепотов.

Слова, как всегда, были неоспоримы. Но на этот раз в их ледяном эхе дрогнула едва уловимая фальшь, словно кто-то повторил их тут же с неправильным ударением. Ярин счел это игрой уставшего разума.

Моране, в ее бесконечной, извращенной мудрости потребовался именно этот грех, эта конкретная боль, чтобы… Зачем? Укрепить свою власть? Напомнить кому-то о бренности? Или просто развлечься, наблюдая, как он послушно ковыряется в гноящихся ранах мироздания, брезгливо морщась.

Слова Богини Смерти еще висели в воздухе приговором, тяжелые и неоспоримые. Ярин не вздохнул, не сжал кулаков. Он лишь опустил голову, и тень от капюшона поглотила его лицо. Он протянул руку, орудие пытки, ставшее продолжением Воли Богини Нави. Перчатка из вороньих перьев, черных, как смоль, казалась холоднее льда. Каждое перо было вытянуто и закалено в пепле сожженных грез, а застежки, тонкие, как паутина, впивались в его запястье крошечными жалами, пьющими оставшуюся еще жизнь души. Под чарами Мораны его пальцы ощущали суть памяти – ее боль, ее восторг, ее стыд.

И сквозь эту призму иногда, редко, просачивалось иное – отголосок самой Владычицы: холодное, ясное, абсолютно безысходное знание, что самая сладкая боль – та, которую наносишь себе сам, чтобы не чувствовать другую, куда более страшную. Знание, от которого даже лед Чертогов мог бы заплакать, будь у него глаза.

Он погрузил ладонь в ледяную рябь архива. Пространство вокруг поплыло. Тени на сводах зашевелились, и шепоты стали громче, настойчивее, словно приманенные теплом его ненависти. Ему предстояло найти тот единственный миг, тот узел из страха и кости, что звался Обрядом. Он знал, когда найдет, эта память обожжет, как пламя огня. И он снова увидит все – и почему здесь, и почему черное – это единственный цвет, который ему не изменит.

Внезапно тишину чертогов разрезало влажное, отрывистое шлепанье. Из-за свода, сложенного из теней, выполз Забвенник, Страж Порога. Его тело было слеплено из глины, взятой со дна Ручья Забвения. По нему непрерывно стекала мутная влага, оставляя за собой мерзлый, скользкий след. Вместо лица – лишь впадина, в которой плавало единственное яйцо крапивника, мертвое и покрытое инеем.

Забвенник что-то держал в своих глиняных лапах. Новая душа, только что доставленная в Чертоги. Она была похожа на клубок дрожащего серого света.

– Ярин, – просквозило сквозь шепот Скорбогласов.

Тот презрительно взглянул на Стража Порога и молча вернулся к архиву. Называть его по имени могла только Морана.

– Помятун, – тотчас исправился Забвеник, понимая, что подобное неуважительное обращение выйдет ему боком. – Принес. Для архива.

Ярин даже не оторвал взгляда от свитка. Лед под его пальцами сомкнулся в узор застывшего крика.

– Клади в общую ячейку. Недосуг мне этим сейчас заниматься.

Холодно бросил Помятун, равнодушно разворачивая пергамент.

– Она просит, – булькнул Забвенник. Яйцо в его лицевой впадине качнулось. – Просит один миг. Перед тем как стать строкой. Малиновый пирог. Имя… забыла.

Ярин медленно повернул голову. Его взгляд, лишенный и тени сочувствия, скользнул по дрожащей душе, а затем уставился на Стража Порога.

– И что? Ты решил, что я подаю утешение? Или что мне интересен вкус их земных крошек?

– Нет… Но она плачет. Мешает…

Забвенник был существом простым и логичным. Плачущая душа – это дефектный архивный материал, брак. Ее нужно либо утихомирить, либо утилизировать.

Помятун вздохнул. Он щелкнул пальцами. Перчатка взметнулась, и одно воронье перо сорвалось с нее и впилось в серый клубок души.

Она вздрогнула и затихла. На секунду в воздухе повис приторный запах испорченной малины и мгновенно исчез, а вместе с ним ушла и дрожь. Душа стала плоской, безвольной, готовой к расшифровке и вечному хранению.

– Вот твое утешение, – безразлично произнес Ярин. – Теперь это просто память о пироге, а не желание его вкусить. Клади, куда положено.

Забвенник развернулся и поплелся прочь, влажно шлепая и унося остывшую душу. Шепот Скорбогласов на мгновение стал громче, уловив новый, чистый образ для архива: «Малиновый… сладкий… прах…»

Ярин снова уставился на свой сверток. Работа… Приказание Мораны ждало. Ненависть была тихой, привычной и единственной теплой вещью в нем. Она одна напоминала, что он когда-то тоже мог что-то чувствовать. До того, как стал памятником самому себе в этом склепе вечных воспоминаний.

***

Любой звук в зале Судилища Немой Правды замерзал и крошился, не долетев до уха. Своды над головой сходились в громадный, застывший водоворот из черного льда, словно сама вечность была застигнута в момент агонии и обращена в камень. Ярин не любил этот зал, как и саму Навь, но здесь не было ненавистных ему Шепотунов. И значит, он мог передохнуть от их гнусного гула.

В самом центре ледяного безмолвия пылал костер. Непокорная. Душа юной девушки, доставленная сюда Забвенником.

– Она сопротивляется, Помятун, – прошипело существо. Слова его повисали крошечными черными сосульками, которые тут же осыпались в ничто.

Ярин стоял неподвижно. Темные одежды сливались с тенями зала. Он не смотрел на Стража Порога. Взгляд был прикован к вопиющему акту неповиновения. Неужели она не знает, что грозит за это? Как не боится наказания Мораны?

Душа девушки сияла. От нее исходило марево – кощунственное, невыносимое для Нави воспоминание о другом мире. Яви. Мире, с которым шла многовековая вражда за превосходство. Борьба, где не могло быть победителей.

В этой дымке дрожали живые цветы, пьяные от солнца, витал запах нагретых нежностью ладоней и смеха, слышалось биение двух сердец в унисон. Любовь. Цельная, острая, как клинок, и столь же ранящая.

Сердце Помятуна сжалось от узнавания. Когда-то он так же любил. Нет! Гораздо сильнее! Но… Он стиснул зубы и заставил злобу наполнить мысли. Нельзя. Это все ложь!

– Все они пытаются отбиваться, – голос Ярина был равнодушным и холодным. – Пока не поймут, что сопротивление – это и есть боль. И их хваленая любовь – только Ложь.

С краю зала, в нише, копошился Злыдень. Бесформенная, жадно подрагивающая тень, санитар ледяного Царства. Он не имел рта, лишь впадину, готовую поглотить, стереть, вернуть в изначальный черный цвет Непокорную душу. Его лакомство. Он ждал, когда Помятун совершит свой суд.

Ярин медленно протянул руку. Перчатка казалась живой – каждое перо дышало холодом, впитывая редкие отсветы марева. Он не стал рвать ее память, не захотел нападать. Он просто коснулся мерцающего поля. И в тот же миг нежность внутри тумана обернулась адом.

Вороньи перья впились в сияние, и оно стало угасать, заразившись тьмой. Алые розы на глазах почернели, будто обугленные, и осыпались в прах. Запах солнца и счастья сменился едкой гарью. Сладкие воспоминания о поцелуях превратились в леденящие о ссорах, о горьких словах, о боли непонимания. Любовь гнила заживо, обнажая свой темный, болезненный корень.

Душа вскрикнула. Вибрация чистого страдания, заставившая содрогнуться даже ледяные своды.

«Забери это!» – взмолилась она. Ее сияние померкло, съеживаясь от ужаса. – «Я не хочу! Забери эту любовь, это солнце! Мне больно!»

Ярин не дрогнул. Его лицо оставалось неизменной маской безразличия. Но под перчаткой зудела старая рана – там, где когда-то она случайно царапнула его ногтем, желая коснуться и шепча: «Не бойся… я с тобой».

Сейчас она горела… от предательства. Ее боль напоминала ему его собственную. И он ненавидел себя сильнее, чем ее – за то, что все еще чувствовал эту связь.

Где-то на задворках сознания за толстой стеной льда шевельнулось что-то знакомое, теплое и давно забытое. Жалость? Нет. Он видел таких тысячи.

– И ты не исключение, – беззвучно заключил он, глядя на ее угасающий свет. – Просто топливо для чужого костра.

Все они проходили один и тот же путь: от яркого света – к мольбам о тьме. Это было настолько предсказуемо, что вызывало не гнев, а скуку.

Но в сознании, за ледяной коркой долга, что-то сжалось – не сочувствие. Страх.

«Если я перестану ненавидеть Лели… если я позволю себе вспомнить, как она смеялась, как пахли ее пальцы… я больше не смогу быть Помятуном. Я просто… свихнусь. Или исчезну. И в этом – единственная свобода, которую я еще не подарил Моране».

– Нет, – прозвучал его стальной голос. – Тебе больно… не от любви. А от того, что ты цепляешься за ее призрак. Ты держишь в руках раскаленный уголь и удивляешься, что обжигаешься. Отпусти. Забвение – не кара. Забвение – милость. Позволь себе ее принять. Твоя любовь – ложь. А правда… правда – это Навь.

Это была высшая, самая жестокая форма милосердия в Нави. Не отнимать. Вран Мораны заставлял душу саму выплюнуть яд, убеждая, что именно это – лекарство. Освобождение. Он демонстрировал ей разложение ее сокровенных воспоминаний, пока та не начинала умолять избавить ее от этого дара.

Сияние потухло окончательно. От марева не осталось и следа. На полу лежала лишь тусклая сфера – душа, готовая к переплавке. Безликая, безгласая… чистая.

Злыдень бесшумно отделился от стены и поглотил ее своей впадиной. Ни звука, ни вспышки. Просто тишина, вернувшаяся в Зал.

Ярин опустил руку. Черные перья шевельнулись, насытившись, и замерли. В его глазах, холодных и пустых, на одно-единственное мгновение, отразилось нечто, что могло быть отблеском той самой боли, которую он только что выставлял напоказ. Быстрая, как удар молнии, тень. И тут же погасла.

Он повернулся и молча пошел прочь. Шаги не издавали звука по инею, покрывавшему пол. Он творил благо. Он приносил забвение. И где-то в самых потаенных, замороженных глубинах его собственного существа, жила память, от которой он сам не сумел избавиться. Потому что никогда не смог бы… отречься.

***

Его личные покои больше походили на рану на теле Чертогов. Уединенная ниша, где лед потолков сходился так низко, что касался темных волос Ярина, когда он сидел, словно сама Навь пыталась поглотить его, вобрать обратно. Здесь не было ничего, кроме скамьи, вырубленной в стене, да сосулек вечной мерзлоты, с которой по капле сочилась черная вода. Словно слезы остывшей звезды. И пахло им одним – пылью забвения да тихой, старой болью.