Ворон и Жрица

Она ткнула ледяным пальцем в его грудь.

«Я сделаю тебя свидетелем того, как из-за непослушания твоя дорогая плоть кричит. Я никому не позволю убить то, что создавала вечность. Выбор прост: найди это лезвие, Обряд, и отдай его мне. Или я начну резать живьем. Решай. Сейчас».

Ярин, уже почти полностью вернувшийся в свою форму, стоял на коленях в липкой пустоте Межвременья. Ледяная ясность вернулась, но теперь она была приправлена вкусом абсолютной безысходности. Он поднял голову и встретился взглядом с пылающими звездами Мораны.

Он больше не верил Богине. Он должен был найти Обряд. Не чтобы спасти себя или Лели, а чтобы выиграть время. Чтобы найти их Плакун-камень раньше нее и выковать собственный Клинок. Меч, чтобы перерубить эту связь самому, на своих условиях, до того, как это сделает она.

– Я… вернусь в Чертоги Забвенных Летописей, – с силой выдавил он. – Я найду его.

Морана смотрела на него. Ее звездные глаза сузились в щелочки, полные холодного света. Губы, идеальные и беспощадные, дрогнули в слабом, беззвучном смехе.

– О, мой усердный Помятун, – голос стал шелковистым, ядовитым, словно струился не по воздуху, а по грани его сознания. – Ты все еще цепляешься за эту ветхую соломинку? За то, что она – Жрица? Дитя Лесного Бога?

Она сделала шаг, и пространство вокруг сжалось, заставив его кости заскрипеть.

– Велес – Пастух Сокровенных Троп. Его сила – в росте, в соке, в тихом шелесте Жизни. Он охраняет… развитие. А я… – она широко раскинула руки, и ее платье из тьмы поглотило последние блики Межвременья. – Я – завершение. Конец всех начинаний. Холод, в котором замирает сок. Тишина, в которой глохнет шелест.

Она наклонилась к нему, и от ее близости замерзли слезы, выступившие у него на ресницах от боли.

– Думаешь, он правда ринется на войну, если его Жрица… пострадает? – она растянула последнее слово, смакуя его. – От чего? От собственной боли? От последствий своей же связи с моим слугой? Нет, глупый мальчик. Он просто будет смотреть. Как наблюдает лес, когда одна ветвь, подточенная болезнью, ломается под тяжестью снега. Он увидит в ее страданиях… естественный исход. Очищение своего сада от слабого ростка, отравившего себя связью с чуждой стихией.

Ее голос упал до чудовищного шепота.

– Он может даже… поблагодарить меня. Ибо я сделаю то, на что у него не хватит жестокости – вырежу гниющую ветвь. А может, просто надену перчатки, сшитые из шкуры его последнего волка, чтобы не запачкать руки. Ты же знаешь нашего Пастуха. Он предпочитает не вмешиваться. Пока не затронут корни.

Она выпрямилась, и во взгляде промелькнуло самое страшное – скука всесильного существа, которому надоело объяснять очевидное.

– Так что не трать мое время на детские угрозы в своих мыслях. Выбор остается прежним. Найди Обряд. Или я исполню свое обещание. И ее Лесной Бог в лучшем случае… проводит взглядом бесполезную Жрицу, как хоронят свою ошибку.

Ярин смотрел в ее горящие очи, и последняя надежда на защиту Велеса умерла в нем, задохнувшись в ледяной пустоте ее вердикта. Она была права. Он не станет воевать. Он позволит. Потому что их связь и была той самой болезнью, от которой Явь непременно согласится избавиться.

Он кивнул, больше не в силах вымолвить слово. Морана взглянула на него еще мгновение, а затем ее форма начала таять, унося с собой бурю и этот тягостный, ядовитый холод. Но последнее, что он услышал, был ее шепот, вползший прямо в разум, как червь в яблоко:

«Смотри же. Потому что я уже начала слушать… как плачет твой сад. И знаешь, Помятун? Ее плач… звучит как самая сладкая из моих песен».

Он поднял голову. Не с покорностью, с которой кивал мгновение назад. Медленно Ярин поднялся с колен. В его глазах вспыхнула полночь.

– Ты права, Владычица, – едва слышным, но не сломленным шепотом произнес он. – Велес – Пастух. Он наблюдает. И его терпению нет предела. Пока не трогают корни. Как ты сама сказала.

Ярин сделал шаг вперед. Пространство, сжатое волей Мораны, дрогнуло – не от ее власти, а от чего-то иного, что поднялось в нем.

– Но ты ошибаешься в одном, – продолжал он, точно зная, что Богиня Нави не испарилась. Она хотела насладиться своей властью над ним. – Ты думаешь о корнях Леса. О Древе. О великих начинаниях. Но… ты забываешь, чьим Пастухом он является.

Он прикоснулся пальцем к груди, туда, где когда-то жила связь, а теперь зияла выжженная пустота.

– Его стадо – не деревья. Его стадо – Жизнь. Дикая, необузданная, непредсказуемая. Та, что заставляет семя пробивать валуны. Та, что заставляет волчицу рвать глотку тому, кто тронул ее детеныша. Та, что заставляет… Жрицу плакать.

Морана снова материализовалась. Ее глаза горели яростью. Он встретился взглядом с ее пылающими звездами. Но Ярин не бросал ей вызов. Он предсказывал.

– Ты начнешь резать ее, Морана? Хорошо. Ты будешь чувствовать каждую ее слезу. А он… он ощутит каждую твою победную улыбку. Ты прикоснешься к его Жрице – и твое прикосновение станет семенем. Семенем его Гнева. Не войны, Владычица. Ты слишком важна для войны.

Он сделал еще шаг, и теперь между ними оставалось лишь лезвие холодного воздуха.

– Ты знаешь, что посеет Велес в ответ? Забвение? Не-ет. Забвение – твой удел. Он посеет заразу… памяти. Каждый камень твоих Чертогов начнет прорастать мхом, который помнит запах ее кожи. Ветер в твоих Степях Смерти запоет колыбельную, которую она напевала у костра. Даже я, твой Помятун… – его голос сорвался на хрип. – Я начну забывать архивы. Но буду помнить тепло ее руки. Ты превратишь Навь в склеп для одной-единственной, вечно живой боли. Его боли. Ее боли. И это не будет битвой. Это станет… болезнью. Ты, убивающая концы, заразишься бесконечным началом. И будешь гнить заживо, чувствуя, как под твоей кожей прорастает та жизнь, которую ты возненавидела.