Тёплая изнанка

— Уверен, — ответил он и постучал по трём. — Вот эти три делал один человек, и делал он их правильно: тянул от себя, долго, и грань выводил начисто. А эту делал другой, и делал он её торопясь, и я вам больше скажу.

Он поднял четвёртую — ту, что из нашего четвёртого камня.

— Эту делал тот, кто у первого учился и не доучился.

* * *

Ортвейл после этого сел и долго молчал, и Бернат, постояв, ушёл спать, и мы остались вдвоём.

Свеча была одна, и от неё на стене ходили тени четырёх камней, и я поймал себя на том, что сижу и считаю их, будто от счёта что-нибудь переменится. За девять лет я выучил, что считаю всегда, когда боюсь: считаю головы, бочки, дни до ледостава, ступени в подвал, и что счёт меня успокаивает ровно до той минуты, пока не сходится.

— Магистр, скажите мне одно. Вы за четыре года шесть чаш открыли. Из скольких вышло?

— Из двух чаш из шести.

— Магистр, а что вышло?

— Из первой воздух, сухой, холодный, с песком, и шёл он двое суток, а потом перестал. А из второй, барон, вышли звери, и было их тринадцать, и это случилось в Верхнем Вельне в позапрошлом феврале.

***

Я встал и подошёл к окну, потому что сидеть не мог.

В окне была июньская ночь, светлая на четверть, и на дворе у карантина горел фонарь, который мы теперь оставляли на ночь. И я стоял и смотрел на этот фонарь и складывал у себя в голове две вещи, которые до этой минуты лежали врозь: тринадцать зверей в Верхнем Вельне в позапрошлом феврале и балаган Хорста в Верхнем Вельне, у которого нашего зверя держали два года.

Два года.

Позапрошлый февраль — это два года и четыре месяца.

— Магистр, а куда делись тринадцать?

— Одиннадцать я сдал в казённую псарню, — ответил он и голос у него не переменился. — Барон, я их сдал по описи, как положено, и через год запросил, и мне ответили, что из одиннадцати живых нет.

— Магистр, а двое?

— А двоих у меня взяли на месте, — договорил Ортвейл. — По усмотрению изымающего.

***

К Мокрому мы пошли утром, в шестом часу.

Ночь он, по всему, не спал, и я не спал тоже, и мы дошли до карантина не сказав друг другу ни слова. В карантинном дворе было сыро и тихо, Мокрый лежал в подстилке спиной кверху, и Ортвейл подошёл к решётке, наклонился и с полминуты смотрел, а потом присел на корточки и остался в этом положении дольше, чем это удобно человеку его лет.

— Барон, это он и есть, я его знаю.

— Магистр, вы их видели вблизи?

— Я их видел в феврале позапрошлого года в яме под камнем, тринадцать штук, — доложил он. — Барон, они лезли наверх по отвесной стенке, все разом, и лезли не от меня, а на воздух, и я стоял и держал фонарь и не понимал, что делаю.

Он поднялся, придерживаясь за столб.

— И вот что я вам скажу, барон, покуда мы одни. Я в ту ночь думал, что открываю мёртвую чашу. У меня в бумаге так и написано: мёртвая.

***

Илмет с Тильдой поймали его в тот же день после обеда и поймали в четыре руки.

Они караулили его у зимовника с листом и с угольником, и когда он вышел, Илмет заступил ему дорогу и заговорил прежде, чем тот успел поздороваться, и говорил он быстро, что с ним бывает, только когда он боится, что не дадут договорить.

— Магистр, я вам покажу счёт, а вы скажите, где я ошибся.

— Молодой человек, я не считаю чужих счётов с дороги.

— Вы третий день не с дороги, — не принял Илмет и развернул лист прямо у него на весу. — Магистр, вот двор, вот клетка, вот круг. Зверь ходит шесть шагов, поворачивает и начинает всегда с одной стороны. Клетку мы вертели, ночь была глухая, тени не было. Он держит направление, и направление у меня выходит на четвёртый камень.

Ортвейл взял лист двумя руками и замолчал.

***

Он стоял с этим листом посреди двора, наверное, минуты три, и за эти три минуты я увидел, как из него уходит следователь и остаётся человек.

Потом он поднял голову и задал вопрос, которого не задал никто из нас за месяц.

— Молодой человек, а вы линию в другую сторону продолжали?

— Магистр, в какую другую? — не понял Илмет.

— Назад, — отозвался Ортвейл и повернул лист. — Вы её ведёте от клетки на северо-запад и упираете в камень. А проведите её от клетки на юго-восток и посмотрите, куда она уйдёт, потому что зверь, который держит направление, держит ось, а у оси два конца.

Тильда первой поняла, что он сказал, и первой полезла за карандашом.

— Господин барон, у нас за юго-восток ничего нет. Там вырубка, потом Кальцы, потом дорога на Кальтен.

— Барышня, дальше, — не принял Ортвейл. — За Кальтеном Верхний Вельн. А в Верхнем Вельне два года стоял балаган.

* * *

Мерили они это до темноты и намерили то, чего я боялся и чему не поверил. Карты у Берната уездные и грубые, и на таких не мерят, и Илмет честно записал в четвёртой графе, что точность у него «в полверсты на каждые десять», и ещё честнее приписал, что на таком расстоянии полверсты на десять — это не измерение, а гадание. Но линия, проведённая от клетки на юго-восток и продолженная за край карты, ложилась в сторону Верхнего Вельна и не ложилась в сторону Кальтена, где зверя держали последние два месяца перед отправкой.

— Господин, я вам скажу главное, а вы решайте.

— Илмет, говори, я слушаю.

— Он держит не то место, где его кормили, — доложил он. — Господин, его два месяца держали в Кальтене, а он Кальтен не держит. Он держит то, где его взяли.

Ортвейл, слушавший стоя, забрал у него лист и сложил его вчетверо.

— Молодой человек, вы это мне отдадите, и я вам его не верну, — уточнил он. — И перепишите себе копию нынче же, потому что если у вас останется один список, вы его когда-нибудь отдадите второй раз.

***

Илария, которая все эти дни была не в урочище, застала магистра только на третий день.

Она посмотрела на то, как он идёт, и на то, как он садится, и через четверть часа он уже сидел в кухне без сюртука, а она щупала ему поясницу.

— Магистр, вы двое суток верхом ехали?

— Двое с половиной, — ответил он. — Сударыня, я знаю, что скажете. Мне пятьдесят три года.

— Про года я вам ничего не скажу, — отрезала Илария тен Овеск. — Я вам скажу про то, что у вас мышца с левой стороны стоит колом от лопатки до гребня, и что вы третий день сидите боком и думаете, что этого никто не видит. Раздевайтесь до пояса и ложитесь на лавку.

Он поглядел на меня.

— Магистр, здесь это бесполезно, — отозвался я. — Я девять лет пробую.

* * *

Пока она его мяла, он рассказал то, ради чего, я думаю, и ехал.

Он под следствием с двадцать первого марта, и дело завели по донесению своего же, из отдела: за четыре года он вскрыл шесть чаш, и по бумагам все шесть числились мёртвыми, а вскрывать мёртвые чаши магистру внештатных переходов не запрещено, но и не разрешено, потому что порядка на этот счёт нет вовсе. Пока чаши оставались мёртвыми, этого никто не замечал. Как только выяснилось, что две "ожили", — заметили сразу и все.

— Барон, мне вменяют два пункта, и оба справедливые.

— Магистр, назовите.

— Первый: превышение, — доложил он, лёжа лицом вниз. — Второй: сокрытие. Барон, я про тринадцать зверей в рапорте написал, а про то, что двоих взяли на месте и я не воспротивился — не написал. И вот второй пункт меня и утопит.

Илария нажала ему под лопатку, и он замолчал на несколько секунд.

— И потому, барон, ваше заявление от шестого мая я получил четырнадцатого и полчаса сидел над ним в трактире, — договорил Ортвейл. — Потому что оно писано человеком, который сделал ровно то, чего не сделал я.

***

Гретхен, услышав про следствие, отреагировала не так, как я ждал.

Она не стала сочувствовать и не стала считать. Она сходила за делом «Осмотры чаш», принесла его в кухню и положила перед ним, и лист номер первый лежал сверху.

— Магистр, прочтите и скажите, годится ли.

— Сударыня, это ваш осмотр от пятого июня?

— Это наш осмотр от пятого июня, — подтвердила она. — Магистр, их до августа будет шесть, и все шесть будут о том, что ничего не случилось. Я вас спрашиваю не про них. Я вас спрашиваю, в каком виде это должно лежать, чтобы через год человеку, который станет вас топить, было нечего сказать.

Ортвейл прочёл лист дважды и положил обратно.

— Сударыня, вы дочь Эриха Веккеля.

— Я его дочь, — спокойно ответила она. — Магистр, я три года хожу за бумагами, а перед тем три года ходила за отцом, и я выучила одно: человека губит не то, что он сделал, а то, чего он не записал в тот же день.

***

Про её отца он заговорил вечером и заговорил сам, чего я от него не ждал.

Сидели мы втроём в кухне — он, Гретхен и я. Была еще Мавра, которая гремела у печи и не уходила, и по тому, как она не уходила, было понятно, что она слушает. Ортвейл повертел кружку, отставил и посмотрел на Гретхен прямо, как смотрят, когда решили не смягчать.

— Сударыня, я вашего отца видел трижды и все три раза по службе.

— Магистр, вы его не любили.

— Я его боялся, — уточнил он. — Сударыня, это разное. Я пришёл в службу в сорок три года, из счетоводов, и меня приняли из милости, и я одиннадцать лет ходил мимо его двери и знал, что он про меня всё понимает. А потом он умер, и выяснилось, что он двадцать девять лет вёл тетрадь, которой никому не показывал.

Гретхен сидела очень прямо.

— Магистр, а нынче вы его как понимаете?

— Нынче я понимаю, что он делал то же, что я, — договорил Ортвейл. — Только он делал это один и не оставил после себя ни единого человека, который мог бы продолжить. Сударыня, я оттого и езжу по домам, где есть кому рассказывать. Я не хочу закончить свою жизнь, как тетрадь.

* * *

Мавра на это обернулась от печи и вмешалась без спроса, как вмешивается всегда, когда речь заходит про мёртвых.

— А вы, сударь, много ли ей рассказали?

— Хозяйка, я рассказал ей то, что знаю.

— Знаете вы мало, — отрезала Мавра и поставила перед ним миску. — Сударь, я тут сорок восемь лет живу и одного человека двадцать два года не пускала на порог, и он двадцать два года ходил и глядел в окно. Вот он тоже всё в одиночку делал и думал, что бережёт. А сберёг он то, что помер в чужой горнице, и сидела при нём я, а не сын.

Она вытерла руки о передник.

— Вы, сударь, ешьте и не думайте, что я вас укоряю. Я вам к тому говорю, что у вас лицо такое же было, как у него в последний год.

***

Ночью он ушёл на прогалину, и ушёл он, полагая, что никто не видит.

Видел его Гуш, который после того случая со мной взял себе за правило обходить дворы в третьем часу, и он же и разбудил меня. Я оделся и пошёл следом, и догнал его уже у ольшаника.

Он шёл с фонарём и шёл медленно, придерживая спину.

— Магистр, вы туда один не дойдёте.

— Барон, я дойду, — не принял он и остановился. — Я не дойду обратно, это верно.

— Магистр, тогда я с вами.

— Барон, вы понимаете, что вы сейчас делаете? — уточнил он и поднял фонарь мне в лицо. — По предписанию вам к чашам нельзя чаще раза в десять дней, а вы были пятого. Нынче двадцать шестое, и это второй раз, и он у вас в дело не попадёт.

***

Я на это ответил ему то, что думал, и ответил не сразу.

Мы стояли в ольшанике, где под ногами хлюпало, и комары стояли столбом, и фонарь у него в руке качался, потому что рука дрожала от усталости. Я думал о том, что вот человеку пятьдесят три года, он под следствием по двум справедливым пунктам, он двое с половиной суток трясся в седле и идёт ночью за полторы версты смотреть на камень, к которому ему самому же запрещено подходить.

— Магистр, попадёт. Я его завтра же впишу и подпишу, и вы подпишете вторым.

— Барон, это будет признание в нарушении.

— Это будет лист номер два, — ответил я. — Магистр, Гретхен полчаса назад вам всё объяснила, а вы не послушали.

Он постоял, потом усмехнулся в первый раз за четыре дня, и пошёл дальше.

***

У четвёртого камня мы просидели до света.

Пар над чашей в ту ночь стоял высокий, в две ладони, и его сносило к ольшанику, и трава в круге была мокрая от росы, а за границей круга — сухая. Ортвейл сел прямо на землю, вытянув ноги, и с полчаса ничего не говорил.

— Барон, я вам скажу, зачем мне это на самом деле, и вы не перебивайте, потому что второй раз я это говорить не стану.

— Магистр, я слушаю.

— У меня был сын, — доложил Ортвейл, глядя на пар. — Он служил при переходе четыре дробь два, смотрителем, и в шестьсот тридцать восьмом году ушёл в него и не вернулся, и переход через сутки погас. Мне сказали, что так не гаснут. Мне это сказали в утешение.

Он помолчал.

— Барон, мне тогда было сорок два года, и я был счетоводом в таможенной части и про камни не знал ничего. Я пошёл в службу в сорок три.

***

Я сидел рядом с ним и не находил, что сказать, и в конце концов не сказал ничего, и это, кажется, было правильно.

Мы просидели так до четвёртого часа, покуда небо не стало серым, и пар над чашей не сделался невидимым, и тогда он встал, отряхнулся и заговорил обыкновенным своим голосом, будто ничего не было.

— Барон, теперь про август, и это последнее, что я вам должен.

Я молча кивнул.

— Комиссию я не поведу, — произнес он. — Меня в неё не включат, потому что я под следствием, и я это знал, когда выезжал. Барон, я к вам ехал не с проверкой. Я ехал посмотреть на седьмую строку своими глазами, покуда мне это ещё можно.

Он поднял сумку.

— А комиссию поведёт человек, который у вас уже бывал.

***

Имя он назвал на обратной дороге, у самой вырубки, и назвал его так, будто это ничего не значит.

— Комиссию поведёт Марек Хольт.

Я остановился посреди тропы.

— Магистр, Хольт по архивным делам. Он комиссий не водит.

— Он по архивным делам с марта прошлого года, — уточнил Ортвейл. — А с двенадцатого мая он временно исполняет по внештатным переходам, потому что место освободилось, и место это моё. Барон, его не назначали вам назло. Его назначили потому, что он один в палате читает старые дела и не врёт в отчётах.

Он пошёл дальше, а я стоял.

Двенадцатое мая.

То самое число, которым, по бумагам, был отозван запрос о моём освидетельствовании, и я три месяца носил это число в голове, как носят занозу, и вот оно легло вторым слоем на другое, и я не знал, значит это что-нибудь или не значит ровно ничего.

***

Свод я в то утро заполнил прежде, чем лёг, и заполнил его на два листа.

«Двадцать шестое июня шестьсот сорок девятого года.

Наблюдалось: осмотр чаши четвёртого камня, второй в месяце, произведён без права, с третьего часа пополуночи до четвёртого. Пар высотой около двух ладоней, сносило к ольшанику. Граница травяного круга резкая, ширина пять шагов, не переменилась.

Кем: держатель, магистр Д. Ортвейл.

Когда: в ночь на двадцать седьмое июня.

Моё мнение: осмотр произведён с нарушением предписания палаты, о чём настоящим и сообщаю сам.

Заметить: список заткнутых чаш — восемьдесят восемь мест, семь помечены рукой Э. Веккеля. Седьмая помета: Реннельский перекрёсток, чаша четвёртая — оставить, покуда дышит“, год шестьсот двадцать четвёртый.

Заметить второе: затычек четыре, рук две. Три сделаны одной рукой, наша — другой, и, по слову Берната, вторая рука училась у первой».

А под этим я приписал то, чего в своде быть не должно и что я всё-таки приписал.

«Веккель знал про четвёртый камень двадцать пять лет и велел его не трогать, покуда дышит. А тот, кто заткнул его второй рукой, дышать ему не мешал».

* * *

Уехал он двадцать восьмого, в шестом часу утра, и уехал не верхом, а на нашей телеге до Кальцов, потому что Илария сказала ему, что в седло он сядет через неделю и не раньше, а он не стал спорить, чем удивил весь дом.

Перед отъездом он отдал мне один лист. Это была не копия списка — копию он снять не мог и не стал бы, — а выписка из семи помеченных строк, переписанная его рукой, с оговоркой сверху, что подлинник лежит в деле о прогонных за шестьсот двадцатые годы, в казначейской части, и что в описи этого листа нет.

— Барон, спрячьте и не показывайте никому, кроме своих.

— Магистр, а если спросят, откуда?

— Скажете, что от меня, — спокойно ответил он и полез на телегу. — Барон, я под следствием по двум пунктам, и третий меня уже не утопит глубже. А вот вам без этого листа в августе будет нечем говорить.

***

Последнее он сказал уже с телеги, когда Гуш тронул.

— Барон, одно прошу, и это не по службе.

— Магистр, говорите.

— Не открывайте четвёртую чашу до комиссии, — договорил Ортвейл. — Барон, вам её откроют или не откроют, и это решится без вас. Но ежели вы откроете её сами, то всё, что оттуда выйдет, будет записано на вас одного, и ни ваша Гретхен, ни ваши листы вас не прикроют.

Телега пошла, и он повернулся и добавил громче.

— И покормите его получше. Из тринадцати он, я думаю, последний.

Глава 5

Июль встал сухой и злой, и к десятому числу у нас пересохла верхняя канава, чего не бывало четыре года.

Хозяйство в такое лето живёт не по книге, а по воде: выдержка стоит, приёмка стоит, школа распущена до августа, и все пятнадцать человек с утра до вечера возят бочки, потому что колодец у нас один хороший, второй с песком, а зверю на восемьдесят шесть голов надо столько, сколько людям не надо и в десятую часть. Я в те недели вставал в четвёртом часу и к полудню уже не помнил, что у меня где-то есть кабинет.

И в этом было своё милосердие: думать в такую жару можно только про воду.

— Мальчик мой, ты в кухню заходил третьего дня.

— Мавра, я вчера заходил.

— Ты вчера в дверь заглянул и ушёл, — не приняла она и поставила передо мной кружку. — Садись и пей, и не спорь. Ты у меня третью неделю пьёшь из бочки, как лошадь, а из кружки не пьёшь, и оттого у тебя лицо серое.

* * *

Уведомление о комиссии пришло двенадцатого июля, и было оно короткое и безупречное.

Освидетельствование Реннельского перекрёстка назначено на четырнадцатое августа. Состав: три лица от палаты, одно от казначейской части, писец. Председательствует магистр М. Хольт, временно исполняющий по отделу внештатных переходов. Держателю надлежит обеспечить доступ, постой и людей в помощь, представить журнал обходов за три года, дело осмотров и обе затычки.

Личной приписки не было.

Я перечитал лист трижды, отыскивая её там, где её быть не могло, — на обороте, под сгибом, в углу, — и не нашёл, и Гретхен, наблюдавшая за этим, дала мне довертеть лист до конца и только потом заговорила.

— Господин барон, он вам не приписал нарочно.

— Гретхен, а вы почём знаете?

— Оттого, что он прошлый раз приписал, — ответила она. — В апреле он вам ответил в одну строку своей рукой. А нынче он председатель, и всякая его строка вашей рукой может быть показана. Господин барон, он вас этим бережёт, а не обижает.

***

Гретхен стала готовить бумаги в тот же день и готовила их месяц.

Журнал обходов за три года — это девять толстых тетрадей, и в них есть места, за которые мне стыдно: две недели в позапрошлом ноябре, когда болел Илмет и обходы писал я сам, писал через день и один раз соврал, поставив обход, которого не делал. Я тогда записал в четвёртой графе, что соврал, и подчеркнул, и так это и лежит, и вот теперь это должно было лечь на стол перед комиссией, которую ведёт человек, отказавшийся смотреть отцовские страницы.

Вытащить этот лист было делом четверти часа.

Я думал об этом два дня.

— Гретхен, сколько всего таких мест?

— Четыре, господин барон.

— Гретхен, а вы их считали заранее?

— Я их считала три года подряд, всякий раз, как подшивала, — уточнила Гретхен Веккель. — Господин барон, я их держу отдельным списком, и список этот у меня в голове, а не на бумаге, потому что бумагу можно найти. Скажете вынуть — выну и ни слова не скажу.

— Гретхен, не вынимайте.

— Я и не собиралась, — спокойно ответила она. — Я хотела, чтобы вы это произнесли вслух, потому что в августе вас про эти четыре места спросят, и вы должны будете ответить не мне.

* * *

Готовила она меня к комиссии четыре вечера и готовила так, что я к третьему вечеру начал огрызаться.

Заведено это было просто: она садилась напротив с моими же тетрадями, задавала вопрос тем сухим голосом, каким говорят в палате, и на всякий мой ответ говорила, что в нём лишнее. Лишним оказывалось почти всё. К третьему вечеру я понял, что за девять лет привык объяснять, а объяснение перед комиссией — это подарок тому, кто спрашивает, потому что в объяснении всегда есть за что зацепиться.

— Господин барон, в позапрошлом ноябре у вас в журнале обход за девятнадцатое число, а сторожевой лист за ту ночь не подписан. Отчего?

— Оттого, что Илмет болел, и обход писал я, и девятнадцатого я его не делал, а записал.

— Короче, — не приняла она.

— Гретхен, короче некуда.

— Есть куда, — уточнила Гретхен Веккель. — «Обход не производился, запись сделана мною ошибочно, отмечено в четвёртой графе того же листа». Одиннадцать слов, господин барон, и в них нет ни Илмета, ни его болезни, ни вашей усталости. Потому что если вы назовёте Илмета, они спросят про Илмета.

***

На четвёртый вечер она задала вопрос, которого я не ждал, и задала его тем же ровным голосом.

— Господин барон, зверь девятой строки двадцать третьего июля находился у чаши четвёртого камня. Кто его туда доставил?

— Гретхен, никто. Он ушёл сам.

— Кто его оттуда увёл?

— Я, — отозвался я и осёкся, потому что понял, куда она ведёт.

— Каким образом? — не приняла она и не подняла глаз от тетради. — Господин барон, вот на этом месте вы должны решить нынче, а не в августе. Потому что у вас есть три ответа. Первый: увели кормом, и это враньё, и его при мне слышали четверо. Второй: не отвечать, и это хуже вранья. А третий, господин барон, вам придётся выговорить вслух, и я не знаю, что будет после.

***

Гуш пришёл с ольшаника в середине июля и пришёл с пустым ведром.

Он поставил ведро на пол в кухне, сел на лавку и вытянул ноги, и я понял, что дело плохо, потому что Гуш в доме не садится, пока его не посадят.

— Господин, счёт не сходится.

— Гуш, на сколько не сходится?

— На треть, — доложил он. — Господин, мы считали тридцать одно ведро по семи мочажинам. А нынче там сухо, и нити в трухе не белые, а бурые, и он их берёт, но берёт вяло. Я нынче четыре часа ходил и набрал полведра годного.

Он посмотрел на свои руки.

— И вы, господин, не вздумайте велеть брать подчистую. Ежели взять подчистую, то на будущий год не нарастёт вовсе, и тогда мы его не до сентября кормим, а до августа.

***

Сруб мы открыли первого июля, ровно через месяц, как Бернат и велел.

Собрались на это, не сговариваясь, почти все: Бернат, Гуш, Илмет, Тильда, Гретхен, двое работников и я, — и стояли полукругом, пока Бернат сбивал колышки с верхней крышки, и вид у нас был до того глупый, что Гретхен потом сказала, что нас надо было нарисовать.

Он откинул крышку и первым сунул туда голову, как и обещал.

— Барон, идите нюхайте.

— Бернат, вы сперва скажите, что там, а то я нюхать боюсь.

— Я скажу, когда вы скажете, — не принял он и отступил. — Барон, я сорок лет кладу, и всякий раз, как я говорю первым, потом выходит, что человек мне поверил на слово и сам не поглядел. Лезьте.

***

Я сунул туда голову и пробыл в темноте с полминуты.

Пахло оттуда тяжело и густо, и это не был кислый запах, которого он боялся, и не был тот сухой дух, каким пахнет обыкновенная поленница: пахло мокрой корой, землёй и чем-то ещё, сладковатым, от чего свербит в носу. По стенке под крышкой шла испарина, и в свете фонаря было видно, что верхний слой ольхи потемнел и осел на палец.

Я вылез, и тут в яму полез Гуш, а за Гушем Тильда, а Илмет полез третьим и остался там дольше всех.

— Господин, я четыре нити нашёл.

— Илмет, ты уверен, что это те самые?

— Я не уверен, и потому пишу «похожи», — доложил он. — Господин, они белые и рвутся так же. Они тонкие, по вершку, и их четыре на всю закладку. Магистр Бернат говорил про полтора года, и по четырём нитям выходит, что он не соврал.

Бернат на «магистра» только крякнул.

— Барон, вы теперь эту крышку до ноября не трогайте, — велел он. — Всякая гниль не любит, когда на неё глядят. Она как ребёнок: покуда за ней не смотришь, растёт.

***

Илмет пересчитал всё заново к вечеру и принёс два столбца.

По первому, тому майскому, выходило до середины сентября. По второму — до двадцатых чисел августа, и это при условии, что июль на том и кончится, а если сухо простоит ещё три недели, то до десятого.

Он положил лист и стоял, пока я читал.

— Господин, я вам ещё скажу неприятное.

— Илмет, говори, хуже уже не выйдет.