Тёплая изнанка

***

Гретхен свела всё это к одной строке, и строка вышла неприятная.

Кто-то в позапрошлом году открыл чашу в семи верстах от Верхнего Вельна, выпустил тринадцать зверей, одиннадцать из них потерял в казённой псарне, двоих оставил себе, выкупил землю над ямой, чтобы к ней никто не лазил, устроил на ней покос трухи и два года платил постороннему человеку за то, чтобы зверь ел и не показывался.

А потом почему-то перестал платить и отдал зверя на изъятие.

— Господин барон, вот это последнее и есть самое важное.

— Гретхен, отчего именно оно?

— Оттого, что всё прочее делают, когда вещь нужна, — уточнила она. — А это делают, когда она стала не нужна или стала опасна. Господин барон, восемь кварталов платили, а девятый не заплатили. Спрашивать надо не «зачем брали», а «что случилось между восьмым и девятым».

***

Мартин на это поднял голову, и по лицу его я понял, что у него есть и это.

— Барон, между восьмым и девятым случилось то, что второго забрали.

Я, кажется, переспросил дважды.

— Их было двое, барон, — доложил Мартин Веккель. — Хорст держал двоих в одном возу за глухой стенкой, и второй был поменьше и посветлее. В апреле приехали и забрали одного, а через шесть недель на балаган пришло изъятие, и с ним забрали второго, и второй ваш.

— Мартин, приехали кто?

— Двое в коляске, — ответил он. — Барон, я у него спросил трижды, и трижды он ответил одинаково: двое в коляске, вежливые, при бумаге. Бумагу он не читал, потому что она была не ему, а ему показали и убрали.

***

Дальше мы сидели молча, наверное, с минуту, и первым заговорил Илмет.

— Господин, у нас пара.

— Илмет, у нас половина пары.

— У нас пара, которая разделена, — не принял он и придвинул ко мне свой лист. — Господин, это две разные вещи. Ежели вид представлен одной особью, его нет. А ежели вторая особь жива и известно, что она была, — это уже не вид в одном экземпляре. Это вид, у которого один экземпляр отобран.

Он подчеркнул написанное дважды.

— И я вам скажу, отчего это важно не для палаты, а для нас. Господин, ему полегчает не от трухи.

***

Илария застала нас всех в том состоянии, какое бывает у людей, не спавших ночь и считающих, что они что-то поняли.

Она выслушала пересказ, посмотрела, как Мокрый ест, послушала Илмета про «отобранный экземпляр» и села на перевёрнутый ящик, и по тому, как она села, я понял, что сейчас нас будут возвращать на землю.

— Тобиас, у вас сколько этой чёрной трухи?

— Илария, два мешка. По счёту Илмета — на девятнадцать дней.

— Девятнадцать дней, — повторила она. — А от Верхнего Вельна до нас двенадцать суток на перекладных, и делянка чужая, и лазить на неё вы права не имеете. Тобиас, вы нынче ночью узнали много хорошего, и я вас поздравляю, а зверь у вас по-прежнему будет голодным через две недели.

Она натянула перчатку.

— И вот вам ещё. Мешки текли в дороге. Стало быть, оно живёт, покуда мокрое. Значит, возить его за двенадцать суток нельзя вовсе — это в последний раз довезли чудом.

***

О своём письме она заговорила сама, и заговорила к вечеру, когда мы остались вдвоём во дворе.

— Тобиас, покажите мне ту нижнюю строку.

— Илария, вы уверены, что хотите её видеть?

— Я хочу её видеть и хочу видеть сама, а не с ваших слов, — отрезала она.

Я принёс оба листа, и она читала их долго, у фонаря, держа рядом, и дочитав, сложила своё письмо вчетверо и убрала в карман, а не отдала обратно.

— Тобиас, я вам скажу, что переменилось.

— Илария, скажите.

— До нынешнего дня это было предложение, и я могла его не заметить, — уточнила Илария тен Овеск. — А нынче выяснилось, что те же люди два года платили за зверя, которого держали в темноте. И теперь это не предложение. Теперь это соседство.

***

Состав комиссии нам прислали за неделю, и Гретхен прочитала его вслух дважды.

От палаты трое: магистр М. Хольт, председательствующий; магистр В. Крич, тот самый, который ездит к нам девять лет на квартальный учёт; и третий, которого никто из нас не знал, с одной пометой «по действующим переходам». От казначейской части — магистр А. Гербольт. Писец без имени, как положено.

На фамилии Гербольта Мартин поднял голову.

— Барон, вот это уже кое-что.

— Мартин, он отвечает как магистр. Он мне это написал своей рукой.

— Он вам написал, что отвечать будет как магистр, — не принял Мартин Веккель. — Барон, он не написал, что глядеть будет как магистр. Человек, которому за шестьдесят, сорок лет службы, едет двести вёрст в августе. Он мог послать любого из своих.

— Мартин, у него дело о порче чаш.

— У него дело, барон, и ему довольно было потребовать бумаги почтой, — уточнил он. — А он едет.

***

Крича в этом составе я боялся больше прочих, и боялся не зря.

Девять лет он приезжает и считает, и за девять лет между нами сложилось то неписаное, при котором он видит мои нарушения и записывает половину. Он знает, что у меня карантин двадцать один день вместо предписанных четырнадцати, что я держу в шестом дворе кладку, о которой не заявлял до самого приплода, и что в позапрошлом ноябре обходы писал не Илмет. Он всё это знает и молчит девять лет, и молчит по собственному разумению.

А в комиссии он будет не один.

— Господин барон, вы понимаете, что он завтра станет строже, чем всегда?

— Гретхен, понимаю. Он председательствует.

— Не от этого, — не приняла она. — Господин барон, оттого что он вас девять лет покрывал, и завтра ему надо показать, что не покрывал. Он вас будет пилить на глазах у Хольта по мелочам, и вы не вздумайте обижаться. Это он с вас и с себя снимает с себя подозрение.

***

Двенадцатого августа дом взялись готовить к комиссии, и готовили его полтора дня.

Убирали не грязь — грязи у нас нет, а то, что Гретхен называла «лишним на виду»: вынесли из кабинета всё, что не по делу, освободили две горницы под постой, перебрали зимовник, где должны были заседать, поставили там четыре лавки и стол, принесли с чердака большой подсвечник, которого я за девять лет не видел ни разу. Тильда с Кемпом перебелили начисто дело осмотров, все четыре листа, и подшили гипсовый оттиск следа в холщовом конверте.

Я в этот день ходил и ничего не делал, и это было хуже всего.

— Господин барон, вы мешаете.

— Тильда, я хозяин.

— Вы хозяин, и оттого мешаете вдвое, — не приняла она. — Господин барон, вы уже четвёртый раз спрашиваете, подшит ли оттиск. Он подшит. Идите и посидите где-нибудь, а то на вас глядят и тоже начинают дёргаться.

***

Про то, что я скажу комиссии, мы говорили в последний раз одиннадцатого, вчетвером, и говорили полтора часа.

Гретхен стояла на своём с июля: молчать нельзя, врать нельзя, а значит, остаётся третье, и третье надо выговорить самому и первым, ровно как с чашами. Мартин, вернувшийся два дня назад и слышавший всю историю в пересказе, впервые за четыре года со мной не согласился вслух.

— Барон, я вам скажу против сударыни, и скажите ей спасибо, что я говорю при ней.

— Мартин, говорите.

— Чаши — это вещь, — произнес он. — Вещь можно предъявить, и в этом вся сила вашего майского заявления: вы сказали про то, что лежит и никуда не денется. А тут вы скажете про себя. Барон, про себя в палате говорят один раз в жизни, и после этого дело заводят не на переход, а на человека.

— Господин барон, а что будет, ежели он смолчит? — не приняла Гретхен. — Мартин Веккель, там при этом было четверо наших, и один из них Тильда, которой семнадцатый год. Вы её станете учить, что отвечать?

***

Кончилось это тем, что решать пришлось мне, и я решил не сразу.

Я ушёл тогда из кабинета и полчаса ходил вокруг пруда, и думал я не про палату и не про дело, а про очень простую вещь: за девять лет я завёл в этом доме порядок, при котором всё записывается, и держится этот порядок не на уставе, а на том, что я записал про себя ложный обход в позапрошлом ноябре и подчеркнул. Если я теперь смолчу про главное, порядок останется на бумаге, а в доме его не будет, и первым это поймёт Илмет, а вторым — Тильда.

Вернулся я и сказал одно слово.

— Скажу, и скажу первым.

— Господин барон, тогда я вам это напишу, — произнесла Гретхен и села к столу. — Двенадцать слов, как со следом. Больше не говорите ничего, даже если будут спрашивать.

Вечером двенадцатого я спустился в подвал и просидел там до полуночи.

Яму мы за лето обнесли досками и завесили рогожей, потому что по предписанию доступа быть не должно, и рогожа эта за четыре месяца пропылилась и стала как стена, и подвал опять сделался обыкновенным подвалом с ящиками и с плитой. Двадцать вторая лежала у себя, и когти у неё на передних отросли на треть, и она подошла к решётке и села, и я сидел напротив и по старой привычке потянулся — уже без надежды, как тянутся к больному зубу языком.

И нашёл.

Не так, как прежде: слабо, с провалами, будто слышишь голос через стену, — но нашёл, и это была она, и в ней было то ровное спокойное, что я знал шесть лет.

Я просидел так минут двадцать и ничего больше не делал, и поднявшись наверх, никому не сказал.

***

Илария уехала тринадцатого перед закатом, и я провожал её до ворот.

Она возилась с подпругой дольше, чем нужно, и я стоял рядом и тоже тянул время, и мы оба это понимали.

— Тобиас, я завтра приеду к полудню.

— Илария, завтра комиссия. Вам там нечего делать.

— Мне там есть что делать, — ответила она. — У вас там будет пять человек из палаты, и все они станут смотреть зверей, и половина полезет в шестой двор, где кладка. Тобиас, я туда никого не пущу, а вы пустите, потому что вы хозяин и постесняетесь.

Она застегнула сумку и обернулась.

— И ещё я приеду оттого, что вам завтра придётся сказать вслух то, чего вы не говорили никому, кроме меня и Гуша. И я хочу при этом быть.

***

Он приехал в девятом часу вечера, тринадцатого, за сутки до срока, один и верхом.

Я вышел на крыльцо на голоса и увидел во дворе лошадь и человека, который её расседлывал сам, и Гуша, стоявшего рядом и не мешавшего, и по спине человека понял, кто это, раньше, чем он повернулся.

Марек Хольт был в дорожном и без всяких знаков службы.

Он закончил с подпругой, отдал повод Гушу, поблагодарил его по имени и только после этого подошёл к крыльцу и снял шляпу, и остановился на нижней ступени, не поднимаясь.

— Барон, я приехал на сутки раньше и приехал не как председатель.

— Магистр Хольт, а как кто?

— Покамест никак, — ответил он. — Барон, председателем я стану завтра в полдень, когда приедут остальные четверо. А нынче я прошу у вас разговора наедине, и прошу не в кабинете, потому что в кабинете у вас все записывают. - И все не под запись.

Г