Нулевая точка. Том 3

И — на затылке, за левым ухом, запёкшаяся, чёрная корка. Кровь. И что-то ещё — металлический блеск в глубине раны, едва заметный, но отчётливый.

Валет сделал ещё несколько шагов и упал на колени.

— Валет! — крикнул Алекс, бросаясь к нему.

— Стой, — прошептал Валет, поднимая руку. Его голос был хриплым, надтреснутым, как у человека, который долго не пил, не говорил и, возможно, уже не надеялся, что его услышат. — Не подходи. Я... могу быть опасен. Они вживили... вживили мне в голову... штуку. Она блокирует интерфейс. И... и подавляет волю. Я не знаю, как она работает. Я не знаю, кто я сейчас. Не подходи.

Алекс замер. Он смотрел на Валета — на его бледное лицо, на его чёрные глаза, на его сломанный артефакт, на рану на затылке, из которой торчал край металлической пластины, похожей на старую, ржавую монету.

— Я не боюсь, — сказал Алекс. — Я — «Нулевой». «Нулевые» не боятся.

Он шагнул вперёд. Шаг, второй, третий. Остановился в метре от Валета, опустился на корточки, посмотрел ему в глаза.

— Ты — Валет, — сказал Алекс. — Ты — капитан разведки. Ты — моя тень. Ты вернулся. Это главное. Всё остальное — лечится. Или не лечится. Посмотрим.

Валет смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах — чёрных, пустых — мелькнуло что-то, похожее на надежду. Или на её подобие.

— Ты дурак, — прошептал он. — Идиот. Герой, который не боится умереть.

— Боюсь, — ответил Алекс. — Но не показываю. Это моя работа.

Он подхватил Валета под руку — левую, здоровую — и помог подняться. Валет пошатнулся, опираясь на него, и его лицо исказилось от боли — не от той, физической, которая проходит, а от той, которая остаётся навсегда, когда перестаёшь быть тем, кем был.

— Ворота открыть! — крикнул Алекс, не оборачиваясь.

Ворота открылись. Они вошли в форт.

---

Часть третья. Вскрытие гнойника

---

7.

Медотсек был погружён в полумрак. Лайла выключила верхний свет, оставив только аварийные лампы — их тусклый, желтоватый свет падал на стены, на инструменты, на лицо Валета, которое казалось ещё бледнее, ещё прозрачнее, ещё мертвее, чем за стенами форта.

Алекс уложил Валета на койку, и тот не сопротивлялся — он лежал на спине, сжимая сломанные «Когти Ворона» в правой руке, и его глаза были открыты, но смотрели в потолок, в одну точку, не моргая.

Лайла подошла, взяла его за руку — левую, здоровую — проверила пульс. Пульс был частым, поверхностным — сто двадцать ударов в минуту, может быть, больше. Давление — низкое. Температура — высокая. Инфекция. Или яд. Или и то, и другое.

— Раздевайте его, — сказала Лайла, не оборачиваясь. — Мне нужно осмотреть рану на затылке.

Алекс и Шрам осторожно сняли с Валета куртку. Она была рваной, грязной, прожжённой в нескольких местах — следы от огня, от кислоты, от чего-то ещё, что не оставляло обычных ожогов. Под курткой — чёрная, обгоревшая ткань рубашки. Под рубашкой — тело. Бледное, худое, с множеством старых шрамов — следы ножей, когтей, артефактов. И новые — свежие, красные, воспалённые. Следы пыток.

— Их было трое, — сказал Валет, не глядя на них. — Коготь привёл их. Он сказал: «Извини, парень, но бизнес есть бизнес». Я не ответил. Я знал, что он боится. Он боялся Барона больше, чем меня. Барон сказал: «Узнай, как работает его чёрная рука. Как он управляет интеграцией. Или убей». Они пытали меня двое суток. Не ножами — током. Ультразвуком. Вживили в голову... штуку. Она блокирует интерфейс. И... и подавляет волю. Я не мог... не мог использовать «Когти». Не мог думать. Я только помнил. Помнил форт. Помнил вас. Помнил её.

— Кого? — спросила Лайла, разрезая ножницами рубашку на его груди.

— Девочку с камнем, — ответил Валет, и его голос дрогнул — впервые за долгое время. — Она сказала: «Ты вернёшься». Я поверил. Я не знаю почему. Я никогда никому не верил. А ей — поверил.

Лайла осмотрела рану на затылке. Корка крови была толстой, чёрной, с зелёными прожилками — инфекция. Под коркой — металлическая пластина, размером с монету, вживлённая в череп. Края пластины были острыми, неровными — её вбивали, а не вживляли хирургически.

— Это не медицинский имплант, — сказала Лайла, выпрямляясь. — Это... я не знаю, как это назвать. «Глушилка». Кусок свинца с остаточной Нулевой энергией. Она блокирует интерфейс. И, возможно, подавляет волю. Я видела такое только в записях Хана. Он называл их «собачьими ошейниками». Для тех, кого хотели превратить в послушных убийц.

— Можно вытащить? — спросил Алекс.

— Можно, — ответила Лайла. — Но если я ошибусь на миллиметр — он умрёт. Или потеряет память. Или перестанет быть собой. Выбор за тобой.

— Не за мной, — ответил Алекс. — За ним.

Валет закрыл глаза. Потом открыл. Посмотрел на Алекса, на Лайлу, на Шрама.

— Тащите, — сказал он. — Всё равно умирать. Лучше сразу, чем медленно.

---

8.

Операция длилась два часа.

Лайла работала скальпелем, зажимами, иглами, и её руки — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — двигались быстро, профессионально, без лишних движений. Алекс держал Валета за руку, чувствуя, как его пальцы холодеют, как пульс замедляется, как дыхание становится ровнее. Шрам стоял у входа, сжимая тесак, и его лицо было бледным, но глаза — живыми, сосредоточенными.

Глухарь прижал ладонь к стене медотсека и слушал — не вибрации земли, вибрации тела Валета. Его сердцебиение, его дыхание, его боль. Иногда он показывал жест — «чисто», «ровно», «жив», — и Лайла продолжала.

Пластина была извлечена через час. Она лежала на стерильной салфетке — маленькая, круглая, с выцарапанными символами, похожими на те, что были на лбах беженцев. Чёрная, пульсирующая тусклым фиолетовым светом. Остаточная энергия. Враждебная. Чужая.

— Что это? — спросил Алекс, глядя на пластину.

— Ключ, — ответил Архивариус, входя в медотсек. Он держал в руке планшет Хана, и его лицо было бледным, но глаза — серыми, усталыми — горели. — Или замок. Или и то, и другое. Это экспериментальный прототип. Хан создавал такие, чтобы контролировать «Молчаливых». Вживлял в затылок, подключал к интерфейсу. Они становились послушными. Не думали. Не сомневались. Не предавали. Барон, видимо, нашёл записи Хана. Или кого-то, кто умеет их читать.

— Барон не учёный, — сказал Шрам. — Он — солдат. Кто-то работает на него. Кто-то, кто знает об осколках больше, чем мы.

— Уголь? — предположил Алекс.

— Или Мадам, — ответил Архивариус. — Или кто-то третий. Неважно. Важно, что теперь у нас есть образец. Я могу изучить его. Может быть, найти способ блокировать такие штуки. Или использовать их против врага.

Он взял пластину пинцетом, положил в маленький, свинцовый контейнер — тот, в котором Хан хранил самые опасные осколки. Контейнер щёлкнул, запечатался.

— Я начну сегодня же, — сказал Архивариус. — Если повезёт — через неделю будет прототип. Если нет — через месяц. Если нет вообще — значит, не судьба.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. В щель сочился тусклый свет из коридора — серый, умирающий, как день за окнами форта.

---

9.

Валет пришёл в себя через час.

Он открыл глаза — чёрные, пустые, но уже не такие мёртвые, как раньше. Посмотрел на потолок, на стены, на Лайлу, которая сидела рядом, на Алекса, который стоял у окна.

— Жив, — сказал он. Голос его был слабым, хриплым, но в нём слышалась та самая сталь, которая всегда была в нём, даже когда он молчал. — Не дождались.

— Не дождались, — ответил Алекс, поворачиваясь. — Ты — «Нулевой». «Нулевые» не умирают. Они выживают. Или умирают, пытаясь. Но не сдаются. Ты сам меня этому учил.

— Я тебя ничему не учил, — ответил Валет. — Ты просто смотрел и повторял. Как обезьяна. Но это сработало.

Алекс усмехнулся — криво, невесело, одними уголками губ.

— Рассказывай, — сказал он, садясь на стул напротив. — Что в цитадели? Что с Бароном? Что с Когтем? Что с «Чистильщиками»? Всё, что помнишь. Всё, что не забыл.

Валет помолчал. Собрался с мыслями. Потом заговорил — медленно, с паузами, как человек, который учится говорить заново.

---

Часть четвёртая. Показания

---

10.

— Цитадель, — начал Валет, — это не крепость. Это тюрьма. Барон держит своих людей на голодном пайке, на страхе, на ненависти. Они не любят его. Они боятся его. Но они не предадут, пока есть надежда на лучшее. А надежды нет. Еда кончается. Через девять дней — голод. Через десять — бунт. Барон знает это. Поэтому он ищет осколки. Поэтому он нанял «Чистильщиков». Поэтому он пытал меня. Он хочет не силу — контроль. Контроль над людьми. Контроль над интеграцией. Контроль над страхом.

— Коготь? — спросил Шрам. — Предал?

— Коготь — трус, — ответил Валет, и в его голосе зазвучало презрение — не к врагу, к себе. Я не заметил. Я думал, он клюнул. А он просто проверял. Он привёл меня к Барону, когда я сказал, что готов говорить. Он получил свою награду. Долю. Должность. И, возможно, мою смерть. Я не знаю. Я не хочу знать. Я хочу только одного — чтобы он заплатил.

— Заплатит, — сказал Алекс. — Но не сейчас. Сначала — информация.

Валет закрыл глаза. Открыл снова.

— Слабое место цитадели — западная стена. Там есть старый дренажный туннель. Он ведёт прямо во внутренний двор. Барон не знает о нём — или знает, но не охраняет, потому что туннель завален. Но завал можно разобрать за пару часов. Я запомнил, где какие камни, где арматура, где вода. Я могу нарисовать схему.

— Расписание караулов? — спросил Архивариус, входя в медотсек с планшетом в руках.

— Помню, — ответил Валет. — Внешнее кольцо — смена каждые четыре часа. Внутреннее — каждые шесть. Ночная смена — половина состава, остальные спят в казармах. Командирский патруль — каждые два часа, три человека, с собакой. Собаку можно обойти с подветренной стороны. Я запомнил маршруты. Все. До последнего шага.

Архивариус подошёл к койке, сел на край, положил планшет на колени.

— Диктуй, — сказал он, открывая файл. — Каждую деталь. Каждое имя. Каждое время. От этого зависит, сможем ли мы ударить первыми. Или будем ждать, пока ударят они.

Валет начал диктовать.

---

11.

Он говорил два часа.

Голос его то слабел, то крепчал, но он не останавливался. Он называл имена — офицеров, солдат, поваров, даже собак. Называл время — смены, патрули, тихие часы, когда охрана спала или пила. Называл места — арсенал, кухню, казармы, камеры, где держали «Молчаливых» и тех, кто ждал казни. Называл слабые места — старый дренаж, прогнившие стропила в восточной башне, неисправный прожектор на южной стене, который мигал каждые полчаса, создавая слепую зону.

Архивариус записывал всё. Пальцы его бегали по экрану планшета, слова ложились на карту, превращаясь в линии, значки, стрелки. Карта цитадели оживала, становилась детальной, опасной, реальной.

— Расписание караулов, — закончил Валет, когда голос его почти сел. — Я заучил его наизусть. Каждый день. Каждую ночь. Каждую смену. Барон не меняет график — он ленив. Или уверен, что его никто не тронет. Он не знает меня. Он не знает нас. Он не знает, что «Нулевые» — не игрушки.

— Теперь узнает, — сказал Алекс. — Когда мы придём.

Он встал, подошёл к окну. За бронированным стеклом была пустошь — серая, бесконечная, пустынная. Ветер нёс пепел и пыль, смешивая их с серым небом. Где-то там, на севере, его ждал враг. А где-то между — его тень.

— Спасибо, — сказал Алекс, не оборачиваясь.

— Не благодари, — ответил Валет. — Выживу — расквитаюсь.

---

12.

Шрам подошёл к Алексу, когда тот вышел из медотсека.

— Он не в себе, — сказал Шрам. — Ты видел его глаза? Они стали... другими. Чёрными. Как у смотрящего.

— Видел, — ответил Алекс. — Но он — не смотрящий. Он — Валет. Он вернулся. Это главное. Всё остальное — лечится. Или не лечится. Посмотрим.

— А если не лечится? — спросил Шрам, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, похожее на страх. — Если он станет таким, как те, кто шёл за Пророком? Если его вера в нас перерастёт во что-то большее? Во что-то, что мы не сможем контролировать?

— Тогда мы будем контролировать то, что сможем, — ответил Алекс. — И будем надеяться, что этого достаточно.

Он повернулся и пошёл в командный центр — анализировать данные, строить планы, готовиться к войне.

---

Часть пятая. Ночь в форте

---

13.

Вечером, когда солнце — серое, тусклое, мёртвое — уже клонилось к горизонту, Алекс собрал совет капитанов в столовой.

За длинным столом сидели: Шрам (бледный, с перевязанным боком, сжимающий тесак), Кремень (спокойный, как скала, щит за спиной), Клык (перебирающий арбалетные болты, сломанный мизинец туго замотан тряпкой), Лайла (с медицинским модулем на коленях, лицо бледное, под глазами тени), Архивариус (с картами, с планшетом Хана, с усталыми, но живыми глазами). Глухарь стоял у входа, прижав ладонь к стене, и его лицо было спокойным, но пальцы подрагивали.

Валета не было — он спал в медотсеке, и Лайла сказала, что будить его нельзя. Он нужен был живым, а не мёртвым от истощения.

— Данные, — сказал Архивариус, выводя на экран карту цитадели. — Схема дренажного туннеля. Расписание караулов. Слабые места стен. Всё, что Валет успел запомнить до того, как его схватили. И то, что он узнал во время допросов — Барон не скрывал своих планов. Он уверен, что мы не нападём. Он уверен, что мы боимся. Он уверен, что мы слабы.

— Мы не слабы, — сказал Кремень. — Но нас мало. Сорок бойцов против наших девяти — это не бой. Это резня.

— Поэтому мы не будем нападать, — ответил Алекс. — Мы будем защищаться. Барон не нападёт, пока у него не кончится еда. Через девять дней. Десять, если будет экономить. У нас есть время. Укрепить стены. Научить рекрутов. Найти союзников.

— Союзников? — переспросил Клык. — У нас есть только Барон на севере и Мадам на юге. Один хочет нас убить, другая — использовать. Выбирать не из чего.

— Есть ещё «Ткачи», — сказал Архивариус, и его голос дрогнул. — Точнее, то, что от них осталось. Тридцать человек, разбросанных по пустоши. Без лидера. Без веры. Без цели. Если мы дадим им цель — они пойдут за нами. Не из любви — из страха. Страха перед Бароном. Страха перед Мадам. Страха перед смертью.

— Ты предлагаешь нанять фанатиков? — спросил Шрам.

— Я предлагаю использовать ресурс, — ответил Архивариус. — Они умеют драться. Они не боятся умирать. Им нужно только то, во что можно верить. Если мы дадим им это — они станут нашими солдатами. Если нет — они умрут от голода или станут добычей крыс. Выбирать не из чего. Им — как и нам.

Алекс молчал. Он смотрел на карту, на красные значки цитадели, на зелёные точки форта, на серые пятна неопределённости. Он думал о том, что Купол учил его: «Союзники — это не друзья. Союзники — это люди, у которых те же враги, что и у тебя. Пока враг жив — вы вместе. Когда он умрёт — вы враги. Не забывай этого».

— Валет должен отдохнуть, — сказал Алекс, поднимаясь. — Завтра — новый день. Завтра — новые решения. Сегодня — победа. Валет вернулся. Это главное. Всё остальное — потом.

Он повернулся и вышел из столовой, не дожидаясь ответа.

---

14.

Ночью Алекс поднялся на стену.

Небо было чёрным, беззвёздным, и только ветер выл в стенах, завывал в пустых оконных проёмах, бросал в лицо мелкий, колючий пепел. Глухарь стоял рядом, прижав ладонь к бетону, и его лицо было спокойным, но пальцы подрагивали — он чувствовал вибрации. С севера — тишина. С запада — тишина. С юга — тишина. Только земля гудела ровно, монотонно, как спящий зверь, который наелся и теперь отдыхает, свернувшись калачиком в глубокой, тёплой норе.

Алекс сжал в левой руке камень девочки — гладкий, тёплый, с едва заметными царапинами. Камень был тёплым — тёплым, как живая плоть, как воспоминание о друге, которого больше нет.

«Купол, — подумал Алекс. — Валет вернулся. Он жив. Он сломан, но жив. Мы вытащили его. Не я — он сам. Он сломал «Когти», чтобы вырваться. Он убил троих охранников голыми руками. Он шёл по пустоши двое суток, с открытой раной на затылке, с ядом в кармане, который не принял, потому что надеялся. Надеялся на нас. Я не знаю, правильно ли это — надеяться. Я знаю только, что без надежды мы уже были бы мертвы. Все. До одного».

Он закрыл глаза. Открыл.

И остался на стене — ждать рассвета, ждать новых боев, ждать того, что принесёт им Воронка.

Потому что Воронка не кончалась никогда.

И «Нулевые» менялись вместе с ней.

---

Эпилог. Тень возвращается

---

15.

В медотсеке, когда все ушли, Валет открыл глаза.

Он лежал на койке, сжимая в правой руке сломанные «Когти Ворона», и смотрел в потолок. Левой рукой он ощупывал повязку на затылке — толстую, плотную, пропитанную ихтиоловой мазью. Под повязкой — пустота. Там, где была пластина, теперь была дыра. Дыра в черепе. Дыра в памяти. Дыра в нём самом.

Он не помнил всего. Пытки, голос Барона, лица палачей — всё смешалось в один чёрный, пульсирующий ком, который иногда вырывался наружу, когда он закрывал глаза. Он помнил только одно — лицо. Лицо девочки с камнем. Её слова: «Ты вернёшься». Он не знал, почему запомнил именно это. Может быть, потому что в Воронке, где все лгут, все предают, все умирают в одиночку, надежда — даже такая, детская, наивная — была единственным, что имело значение.

Он достал из кармана стальной зуб — подарок Алекса. Зуб был холодным, твёрдым, острым. Как память. Как обещание.

«Я вернулся, — подумал Валет. — Я живой. Я сломанный, но живой. Я не знаю, смогу ли я снова быть тем, кем был. Но я попробую. Потому что если я не попробую — я умру. А умирать в Воронке легко. Трудно — жить».

Он закрыл глаза.

Завтра — новый день. Завтра — новые бои. Завтра — новая глава.

А сегодня — сегодня он будет спать. Без сновидений. Без Воронки. Без чёрного шара.

Только тьма. И тишина.

И запах крови — его собственной, чужой, той, что осталась на «Когтях Ворона», которые он сломал, чтобы вырваться на свободу.

Запах, который теперь был его парфюмом.

Запах Тени.

---

ИТОГ ГЛАВЫ 42: ВОЗВРАЩЕНИЕ ВАЛЕТА

[Ключевые события]

• Алекс готовит отряд для похода на север. Назначен дедлайн — полдень.

• Глухарь чувствует приближение одиночной фигуры с «двойным сердцебиением».

• Валет возвращается в форт тяжелораненым, с имплантом-«глушилкой» в затылке.

• Лайла проводит операцию по извлечению импланта.

• Валет даёт показания: слабое место цитадели (дренаж), расписание караулов, информация о нехватке еды у «Железного кулака» (9-10 дней).

• Архивариус получает экспериментальный прототип «блокиратора».

• Алекс отменяет поход, переносит фокус на оборону и поиск союзников (бывшие «Ткачи»).

• В эпилоге — Валет приходит в себя, размышляет о девочке с камнем.

[Развитие персонажей]

• Валет — сломан физически и ментально, но жив. Его лояльность клану подтверждена (не принял яд, надеялся на возвращение).

• Алекс — на пределе, но сохраняет контроль. Признаётся в страхе.

• Лайла — проводит сложную операцию, моральный якорь клана.

• Шрам — несмотря на ранение, готов идти на север.

• Глухарь — показан как инструмент, чьи способности имеют пределы (не может определить личность).

• Архивариус — получает новый артефакт для изучения.

[Потери]

• Валет: вывихнутая рука, имплант в черепе, истощение, психологическая травма.

• «Когти Ворона»: одно лезвие сломано, артефакт повреждён.

[Интеграция Алекса]

• 62.5% → 63% (эмоциональное потрясение, стресс).

[Новые угрозы]

• Технология «глушилок» — возможность блокировать интерфейс (Барон может использовать это против Алекса).

• Коготь — официально предатель.

[Ресурсы]

• Получено расписание караулов и схема дренажа цитадели.

• Получен экспериментальный образец «блокиратора».

[Ближайшие задачи]

• Восстановление Валета (3-5 дней).

• Анализ «блокиратора» Архивариусом.

• Подготовка обороны форта (укрепление стен, обучение рекрутов).

• Вербовка бывших «Ткачей» как потенциальных союзников.

---

Конец главы 42.

ГЛАВА 43. ПЕРЕГОВОРЫ С ПРЕДАТЕЛЕМ

Часть первая. Час перед выходом

1.

Алекс не помнил, когда спал в последний раз.

Сознание выпадало кусками — как страницы из вырванного дневника, которые ветер разносит по пустоши, и ты никогда не соберёшь их заново. Сначала он стоял на стене, глядя на север, и считал минуты до встречи с предателем. Потом — сидел в командном центре, положив ноги на пульт Архивариуса, и смотрел, как старик водит пальцем по карте, отмечая новые точки, новые угрозы, новые смерти. Потом — вдруг оказался в медотсеке, и Лайла перевязывала его правую руку, и её пальцы — холодные, тонкие, с обломанными ногтями — подрагивали, когда она касалась чёрной, пульсирующей кожи.

Потом — снова провал.

Он сидел на краю койки, сжимая «Рассекатель» в левой руке, и смотрел в одну точку на стене — туда, где Купол когда-то нацарапал ножом дни, оставшиеся до выхода. Семьдесят три. Шестьдесят два. Сорок восемь. Цифры обрывались на тридцать первом — Купол перестал верить, или перестал считать, или просто умер раньше, чем успел закончить. Алекс провёл пальцем по царапинам — они были мелкими, почти незаметными в тусклом свете аварийной лампы, но они были. Память о человеке, который научил его не бояться темноты. Который умер, прикрывая его спину. Который сказал перед смертью: «Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь».

Алекс не чувствовал себя сильным. Он чувствовал себя усталым. Усталым так, что кости гудели, а веки тяжелели, но сон не приходил — боялся, что во сне система снова нападёт, или чужой голос заговорит громче, или он проснётся с чёрными глазами и не вспомнит, кто он.

Правая рука — чёрная, замотанная в свежие бинты, которые Лайла наложила перед рассветом, — лежала на колене. Он чувствовал, как когти царапают ткань изнутри, как вены пульсируют в такт его сердцу. Иногда ему казалось, что рука живёт своей жизнью — двигается без команды, напрягается без причины, дышит в такт чужому, нечеловеческому ритму.

Он сжал кулак. Когти впились в ладонь даже сквозь бинты, и чёрная кровь — густая, тяжёлая, пахнущая озоном и железом — проступила на ткани, оставляя тёмные, почти незаметные пятна. Боль была острой, привычной. Она напоминала ему, что он ещё жив.

Интерфейс пульсировал перед глазами — зелёный, знакомый, почти родной.

[Время с момента активации: 401 час 33 минуты]

[Уровень: 14]

[Интеграция Нулевого объекта: 63%]

[Автономный режим: активен. Последний приступ: 4 часа назад]

[ОЗ: 240/240]

[ОВ: 130/140]

[Психоэмоциональный след: 30% → 31% (стресс, ожидание встречи с предателем)]

[Новый навык: «Анализ» (ур.1) — позволяет оценить психологическое состояние цели, скрытые мотивы, слабые места. Дальность: 10 метров. Стоимость: 5 ОВ.]

— Тридцать один процент, — прочитал Алекс вслух. Голос его был хриплым, надтреснутым, как у человека, который долго не пил и не говорил. — Ещё немного — и вера беженцев в меня станет культом. А культ — это уже не надежда. Это болезнь. Как интеграция. Как голос Пророка в моей голове. Её нельзя вылечить. Можно только убить носителя.

Он подумал о беженцах. О сорока семи людях, которые смотрели на него снизу вверх, с надеждой, смешанной со страхом. О тех, у кого на лбах пульсировали чёрные метки — остаточная энергия Пророка, которая ещё не рассеялась. О старике, который привёл их к воротам и сказал: «Мы будем работать. Не верить — работать». Алекс не знал, правда ли это. Он знал только, что не может позволить себе роскошь проверить. Слишком многое было поставлено на карту.

2.

Архивариус сидел за пультом, откинувшись на спинку стула, и его пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — лежали на клавиатуре, но не двигались. Он не работал. Он смотрел на карту, на красную точку, обозначающую место встречи, на Алекса, и его лицо было бледным, почти прозрачным, с синеватыми прожилками вен на висках. Под глазами залегли глубокие, тёмные круги — он не спал ещё больше, чем Алекс, расшифровывая файлы планшета Хана, готовя карты, анализируя риски.