Полная версия:
Нулевая точка. Том 3
— Я не звал тебя, — сказал он. — Но ты можешь остаться. Если будешь работать.
Человек поднял голову. Его глаза — белые, пустые — смотрели на Алекса с благодарностью.
— Спасибо, — прошептал он.
— Не благодари, — ответил Алекс. — Выживешь — расквитаешься.
Он махнул рукой. Ворота открылись. Человек вошёл в форт.
Интерфейс выдал:
Беженцы: +1. Всего в клане — 47 человек.
Психоэмоциональный след: 29% → 30% (рост).
Предупреждение: порог 30% — начало формирования культа.
Алекс выключил уведомление. Он не хотел знать. Он хотел только одного — чтобы Валет вернулся.
14.
Вертлявый — один из охранников, которых Кремень поставил на ночное дежурство, — подошёл к Алексу, когда тот вернулся на стену.
— Алекс, — сказал он, и его голос дрожал. — Я хочу спросить.
— Спрашивай, — ответил Алекс, не оборачиваясь.
— А если Валет предал? Если он сейчас сидит у Барона и рассказывает всё, что знает? Что тогда?
Алекс повернулся. Посмотрел на Вертлявого долгим, тяжёлым взглядом.
— Тогда я убью его, — сказал Алекс. — Не сразу. Медленно. Чтобы другие видели.
— А если он не предал? Если он просто не может вернуться?
— Тогда я вытащу его, — ответил Алекс. — Даже если придётся пройти через всю цитадель.
Вертлявый помолчал. Потом спросил:
— А ты уверен, что он не предал?
— Уверен, — ответил Алекс. — Потому что если я не буду уверен, я никогда не смогу посмотреть в глаза Лайле. Шраму. Косому. Девочке с камнем. Они верят в него. Я не имею права разрушать их веру.
Вертлявый кивнул, развернулся и ушёл.
Алекс остался один.
---
Часть пятая. Сон и явь
15.
Алекс не помнил, как уснул. Провалился — как в чёрную, ледяную воду, как в коллектор, как в смерть.
И сразу же — сон.
Он стоял на пустоши. Пустошь была серой, бесконечной, пустынной. Ветер нёс пепел и пыль, смешивая их с серым небом. Впереди, на горизонте, высилась стена — чёрная, высокая, с колючей проволокой и бойницами. Цитадель.
К стене шёл человек. Худой, бледный, в чёрной одежде. Валет.
Алекс хотел крикнуть, но не мог. Голос пропал — как будто кто-то вырвал его горло, как будто он проглотил пепел, как будто он уже был мёртв.
Валет подошёл к воротам. Ворота открылись — медленно, со скрипом, от которого эхо разнеслось по пустоши. За воротами была тьма. Чёрная, густая, пульсирующая.
Валет шагнул в тьму.
И исчез.
Алекс побежал. Ноги не слушались — они были ватными, слабыми, почти нечувствительными. Земля уходила из-под ног, пустошь тянулась, как резина, как патока, как время в предсмертном сне. Он бежал, но стена не приближалась. Она удалялась. Она таяла в серой мгле, как мираж, как сон, как надежда.
— Валет! — закричал Алекс, и его голос — наконец-то — вырвался наружу. — Валет, вернись!
Тишина.
Только ветер выл в стенах, только пепел падал с неба, только где-то далеко капала вода — мерно, монотонно, как секундная стрелка часов, отсчитывающих время до смерти.
Вдруг тьма за воротами зашевелилась. Из неё вышли фигуры. Много фигур. Они были чёрными, бесформенными, с пустыми глазами, которые горели, как угли, как звёзды, как маяки смерти.
Они окружили Алекса. Он сжал «Рассекатель» — клинок пульсировал красным, но не резал тьму. Она была непроницаемой, как бетон, как сталь, как сама смерть.
— Ты не спасёшь его, — сказала одна из фигур. Голос её был тихим, спокойным, почти ласковым — как у Пророка. — Он уже наш. Он уже часть тьмы. Ты тоже станешь частью. Скоро. Очень скоро.
Алекс ударил.
Клинок прошёл сквозь фигуру, как сквозь дым. Она рассыпалась, но на её месте появились две. Две — четыре. Четыре — восемь.
— Ты не можешь убить тьму, — сказала другая фигура. — Ты можешь только стать ей.
Алекс проснулся в холодном поту.
Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, правая рука — чёрная, когтистая — впилась в бинты, разрывая их, выпуская чёрную кровь.
Глухарь стоял у входа, прижав ладонь к стене, и его лицо было напряжённым — напряжённым, как у человека, который слышит то, чего не должны слышать люди.
Он показал жест: сначала раскрытую ладонь, прижатую к стене, потом указательный палец вверх, потом сжатие в кулак.
«Ничего. Тишина. С севера — ни шагов, ни вибраций, ни жизни».
Алекс вытер пот со лба. Встал. Подошёл к окну.
Рассвет начинал сереть на востоке. Серый, бледный, почти бессильный.
— Сегодня, — прошептал он. — Сегодня я иду.
Он сжал в левой руке зуб Пса — подарок Купола. Зуб был тёплым — тёплым, как живая плоть, как воспоминание о друге, которого больше нет.
«Держись, Валет, — подумал Алекс. — Я иду».
---
16.
Шрам ждал его внизу, у лестницы.
Он стоял, прислонившись к стене, сжимая тесак, и его лицо было бледным, но глаза — живыми, сосредоточенными. Повязка на боку промокла насквозь — кровь сочилась из раны, несмотря на антисептик и швы. Но он не обращал внимания. Боль была его старым другом.
— Ты идёшь, — сказал Шрам. Это был не вопрос.
— Иду, — ответил Алекс. — Если к полудню не будет вестей.
— Я собрал отряд, — сказал Шрам. — Косой, Клык, Волна, я. Пятеро. Хватит, чтобы пройти через пустошь, и достаточно мало, чтобы не привлекать внимания.
— Кремень остаётся в форте, — сказал Алекс. — Лена — тоже. Архивариус — на связи. Лайла — в медотсеке. Если мы не вернёмся через три дня...
— Вернётесь, — перебил Шрам. — Не смей говорить «если».
Алекс посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда готовься. Выходим в полдень.
---
Эпилог. Глаза из темноты
17.
Где-то на севере, в цитадели «Железного кулака», Валет сидел на нарах в казарме и смотрел в потолок. Паутина покачивалась от сквозняка, и где-то далеко слышались крики — пьяные, злые, одинокие.
Он был жив.
Руки его не дрожали. Глаза — чёрные, пустые — смотрели в никуда, но видели всё. В кармане лежал стальной зуб — подарок Алекса. Под курткой — «Когти Ворона». На поясе — ножи.
Он ждал.
Коготь дал сигнал — едва заметный кивок в коридоре, когда патруль отвлёкся. «Завтра. Ночь. Западные ворота».
Валет не спал. Он не мог спать. Слишком многое было поставлено на карту.
Он думал о форте. Об Алексе, который, наверное, уже готовил отряд. О Лайле, которая, наверное, перевязывала чью-то рану и молилась, чтобы бинтов хватило. О Шраме, который, наверное, стоял на стене и сжимал тесак. О девочке с камнем, которая, наверное, спала и видела сны, в которых не было Воронки.
Он думал о Когте. О том, что лейтенант — не дурак. Он проверит. Он убедится, что Валет не шпион. Он потребует доказательств. И тогда Валет должен будет сделать выбор — убить Когтя и попытаться сбежать, или довериться ему и рискнуть всем.
Он думал о Бароне. О том, что тот, возможно, уже знает. Возможно, ждёт. Возможно, западные ворота — ловушка. Возможно, Коготь — приманка.
Но выбора не было. Только идти вперёд. Только верить. Только надеяться.
«Держитесь, — подумал Валет. — Я скоро вернусь».
Он закрыл глаза. Заснул — чутко, одним ухом слушая казарму, другим — пустошь, третьим — своё сердце, которое билось ровно, спокойно, как у человека, который знает, что делает.
18.
А в форте, за много километров от него, девочка с камнем проснулась от того, что ей приснился сон.
В её сне Валет шёл по пустоши. Не один — рядом с ним шёл человек в чёрном плаще. Лица его она не видела — только тень, только тьму, только пустоту.
Она не испугалась. Она взяла свой камень — гладкий, тёплый — и сжала его в кулаке.
— Он вернётся, — сказала она пустоте. — Он обещал.
---
ИТОГ ГЛАВЫ 41
Ключевые события:
• Ожидание Валета — 44 часа без связи.
• Совет капитанов: Алекс принимает решение готовить отряд и ждать ещё сутки.
• Рост числа беженцев с метками (+2) — психоэмоциональный след Пророка достигает 30% (начало формирования культа).
• Косой вызывается идти на север. Лена остаётся в форте.
• Разговор Алекса с Лайлой — признание страха и решимости.
• Тревожный сон Алекса — символический образ Валета, уходящего в тьму.
• Глухарь не чувствует Валета, но подтверждает жизнь (отсутствие яда).
• Алекс решает идти в полдень, если вестей не будет.
• В эпилоге — Валет жив, ждёт сигнала Когтя. Девочка с камнем видит пророческий сон.
Развитие персонажей:
• Алекс — на пределе, но сохраняет контроль, готов идти сам.
• Лайла — моральный якорь, готовит аптечки, верит в возвращение Валета.
• Косой — преодолел страх, готов умереть за клан.
• Шрам — несмотря на ранение, настаивает на участии в походе.
• Архивариус — боится, но подчиняется решению лидера.
• Глухарь — инструмент бессилия, не может помочь.
• Валет — жив, ждёт, готов к действию.
• Девочка с камнем — символическая фигура надежды.
Потери:
• 0.
Интеграция Алекса:
• 62% → 62.5% (стресс, бессонница).
Новые угрозы:
• Культ Алекса среди беженцев начинает оформляться (порог 30%).
• Отсутствие связи с Валетом — риск провала внедрения.
Ближайшие задачи:
• Ждать ещё полдня.
• Если Валет не вернётся — Алекс идёт на север с отрядом (глава 42).
• Подготовка к возможному штурму цитадели.
ГЛАВА 42. ВОЗВРАЩЕНИЕ ВАЛЕТА
---
Часть первая. Последний час перед выходом
---
1.
Рассвет над фортом «Нулевых» был серым, как старая, выцветшая ткань, которую стирали в мутной воде до тех пор, пока она не перестала быть белой, но так и не стала чёрной. Алекс стоял на северной стене, там, где обычно стоял Глухарь, и смотрел в серую мглу пустоши. Ветер дул с севера, холодный, колючий, неся с собой запах дыма, который не обманывал — где-то там, за горизонтом, «Железный кулак» жёг свои костры, варил похлёбку для сорока ртов, точил ножи и, возможно, уже знал, что его разведчик исчез, а значит — что он раскрыт.
Интерфейс пульсировал перед глазами, отсчитывая не время до приступа — часы до того момента, когда он должен был принять решение. Алекс смотрел на цифры, и они казались ему чужими. Не потому, что он их не понимал — потому что понимал слишком хорошо.
[Время с момента ухода Валета: 47 часов 12 минут]
[Связь: потеряна]
[Интеграция: 62.5%]
[Психоэмоциональный след: 30%]
[Автономный режим: активен. Последний приступ: 8 часов назад]
[Рекомендация: подготовить отряд для разведки. Ожидание более 48 часов критически снижает шансы на возвращение агента.]
Сорок семь часов. Почти двое суток. Алекс провёл пальцем левой руки по шершавому бетону парапета, и мелкая крошка осыпалась вниз, в темноту, где ещё спали люди, не зная, что через три часа их лидер, возможно, уйдёт на север, чтобы никогда не вернуться. Он считал не минуты — он считал удары своего сердца. Каждый удар приближал его либо к смерти, либо к свободе. Но свобода была не для него. Свобода была для тех, кто останется.
Правая рука — чёрная, замотанная в свежие бинты, которые Лайла наложила перед рассветом, — лежала на парапете. Когти царапали бетон, оставляя тонкие, белые царапины, похожие на следы от когтей огромной кошки. Алекс чувствовал, как вены пульсируют в такт его сердцу, как под кожей движется что-то чужое, живое, голодное. Он сжал кулак — когти впились в ладонь даже сквозь бинты, и чёрная кровь — густая, тяжёлая, пахнущая озоном — проступила на ткани, оставляя тёмные, почти незаметные пятна.
Боль была острой, привычной. Она напоминала ему, что он ещё жив.
Он подумал о том, как Валет уходил. Стоял у ворот, молчаливый, как всегда, и его лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который идёт на прогулку, а не в логово врага. Алекс протянул ему стальной зуб — маленький, холодный, с едва заметными царапинами. Валет взял, посмотрел, кивнул. Не сказал ни слова. Просто ушёл. Растворился в серой мгле, как капля воды в океане, как тень среди теней, как сон, который забываешь через секунду после пробуждения.
«Он вернётся, — думал Алекс тогда. — Он всегда возвращается».
Теперь он не был так уверен.
---
2.
Внизу, во дворе форта, уже начали просыпаться.
Лайла стояла у котла, разливая похлёбку по мискам, и её лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени — она не спала ещё больше, чем он, готовя аптечки, пересчитывая ампулы, проверяя дозы обезболивающего, которые таяли с каждым днём, как лёд под весенним солнцем. Волосы её, короткие, тёмные, были зачёсаны назад, открывая высокий, бледный лоб с тонкими, почти незаметными морщинами. Она выглядела старше своих лет — Воронка старила всех, но медиков особенно. Каждая смерть, которую она не могла предотвратить, оставляла след. Каждая жизнь, которую она спасала, забирала часть её самой.
Рядом с ней стояла Вера — женщина с ребёнком, которую они привели из лагеря «Ткачей». Вера помогала разливать похлёбку, её лицо было бледным, но глаза — серыми, усталыми — смотрели на беженцев с жалостью и страхом. Её ребёнок — девочка лет трёх, с огромными серыми глазами и тонкими, как спички, руками — сидела у её ног, сжимая пустую миску, и смотрела на Алекса снизу вверх. В её взгляде не было страха. Было любопытство. И надежда.
Беженцы — их было уже сорок семь, включая тех, кто пришёл за последние сутки, — сидели вдоль стен, прижавшись друг к другу для тепла. Некоторые смотрели на Алекса с надеждой, смешанной со страхом. Другие — с пустотой, которая была страшнее любой ненависти. Глаза некоторых были белыми, как у смотрящего, с едва заметными чёрными метками на лбах — остаточная энергия Пророка, которая ещё не рассеялась. Интерфейс называл это «психоэмоциональным следом» и предупреждал, что рост числа беженцев с метками может привести к усилению «веры» в Алекса как в нового Пророка.
Алекс не хотел быть Пророком. Он хотел быть человеком, который делает то, что должен. Даже если это больно. Даже если это страшно. Даже если это убьёт его.
Старик — тот, что привёл первых беженцев к воротам, — сидел на камне, опираясь на палку, и его лицо было бледным, но глаза — белыми, пустыми — смотрели на Алекса без страха. Без надежды. Без ничего. Только пустота и слабая, едва уловимая пульсация чёрной метки на лбу.
Он поднял голову, посмотрел на Алекса долгим, тяжёлым взглядом. Потом сказал:
— Ты не спишь, Алекс. Всё смотришь на север. Ждёшь. Твой разведчик не вернулся. Ты боишься, что он предал. Или что его убили. Я прав?
— Прав, — ответил Алекс, не оборачиваясь. Голос его был спокойным — спокойным, как у человека, который уже принял решение и теперь просто ждёт, когда его услышат. — Ты знаешь, что такое ждать?
— Знаю, — старик усмехнулся — сухо, безрадостно, одними уголками губ. — Я ждал Пророка десять лет. Он не вернулся. Потому что ты убил его. Теперь я жду тебя. Жду, когда ты скажешь, что мы можем остаться. Что мы не умрём. Что ты не выгонишь нас.
— Вы останетесь, — сказал Алекс. — Я обещал. Я держу слово.
— А если ты умрёшь? — спросил старик, глядя ему прямо в глаза. — Если твой разведчик предал и Барон нападёт? Если твоя чёрная рука сожрёт тебя изнутри? Кто тогда будет держать слово?
— Тот, кто останется, — ответил Алекс. — Шрам. Лайла. Архивариус. Тот, кто возьмёт на себя ответственность. Тот, кто не бросит.
— А если они тоже умрут?
Алекс посмотрел на старика долгим, тяжёлым взглядом. Потом ответил:
— Тогда вы будете держать слово сами. Своими руками. Своими ножами. Своей верой. Не в бога — в себя. Этого достаточно. Этого всегда было достаточно.
Старик помолчал. Потом кивнул.
— Мы будем ждать, — сказал он. — Как ты. Как все. До конца.
---
3.
Шрам поднялся на стену через час.
Он шёл медленно, опираясь на тесак, как на посох, и его лицо было бледным, но глаза — коричневыми, усталыми, с красными прожилками — горели. Повязка на боку промокла насквозь — кровь сочилась из раны, несмотря на антисептик и швы. Левый бок, где старая травма напоминала о себе при каждом движении, ныл тупой, ноющей болью, но Шрам не обращал внимания. Боль была его старым другом. Она напоминала ему, что он ещё жив.
— Ты идёшь, — сказал Шрам, останавливаясь рядом. Это был не вопрос — утверждение.
— Иду, — ответил Алекс, не отрывая взгляда от горизонта. — Если к полудню не будет вестей.
— Я собрал отряд, — сказал Шрам. — Косой, Клык, Волна, я. Пятеро. Хватит, чтобы пройти через пустошь, и достаточно мало, чтобы не привлекать внимания.
— Кремень остаётся в форте, — сказал Алекс. — Лена — тоже. Архивариус — на связи. Лайла — в медотсеке. Если мы не вернёмся через три дня...
— Вернётесь, — перебил Шрам. — Не смей говорить «если».
Алекс посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда готовься. Выходим в полдень.
Шрам хотел уйти, но остановился. Его единственный глаз сузился.
— Ты веришь, что он жив? — спросил он.
— Верю, — ответил Алекс. — Потому что если я не буду верить, я никогда не смогу посмотреть в глаза Лайле. Косому. Девочке с камнем. Они верят в него. Я не имею права разрушать их веру.
Шрам кивнул. Развернулся и пошёл вниз, хромая, опираясь на тесак, и его фигура медленно растворилась в сером свете утра.
---
4.
Лайла нашла Алекса в медотсеке через два часа.
Он сидел на краю койки, сняв куртку, и смотрел на свою правую руку. Бинты были смотаны до локтя, обнажая чёрную, пульсирующую кожу. Когти торчали из пальцев, как иглы, как клыки, как осколки Нулевого объекта, и вены вздулись, пульсировали в такт сердцу, как черви, как корни, как живая плоть, которая пыталась прорваться наружу.
Лайла села рядом, взяла его руку в свои. Её пальцы были холодными, тонкими, с обломанными ногтями, но нежными. Она провела по чёрной коже, ощупывая вены, проверяя, нет ли новых трещин, новых разрывов, новых признаков того, что интеграция ускорилась.
— Ты не спал, — сказала она. Это был не вопрос — утверждение.
— Не мог, — ответил Алекс. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу Валета. Он идёт по пустоши. За ним — стена. Чёрная, высокая, с колючей проволокой. Он подходит к воротам, и они открываются. А за воротами — тьма.
— Ты боишься, что он мёртв?
— Боюсь, что он жив, но не может вернуться. Боюсь, что его пытают. Боюсь, что он принял яд, но яд не сработал, и теперь он говорит. Говорит всё, что знает. О форте. О нас. О тебе.
Лайла покачала головой. Её лицо было бледным, но глаза — голубыми, почти прозрачными — горели.
— Яд сработает, — сказала она. — Я проверяла. На крысах. На себе. На Шраме. Он надёжный.
— Ты проверяла на Шраме? — Алекс поднял бровь.
— Он согласился, — ответила Лайла, и в её голосе впервые за долгое время мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Сказал, что если яд не сработает, он сам себя убьёт. Тесаком. Так надёжнее.
Алекс усмехнулся — криво, невесело, одними уголками губ.
— Шрам — дурак.
— Шрам — солдат, — ответила Лайла. — Солдаты не боятся смерти. Они боятся, что их смерть будет напрасной. Я дала Валету шанс умереть без боли. Если он принял яд — он не мучается. Если не принял — значит, надеется.
— На что?
— На нас, — ответила Лайла. — На то, что мы придём. На то, что мы не бросим. На то, что мы спасём его.
Она замолчала, потом добавила тише, почти шёпотом:
— Ты пойдёшь за ним. Я знаю. Ты уже решил. Ты просто ждёшь, когда сможешь сказать себе, что ждал достаточно долго.
Алекс посмотрел на неё. На её бледное лицо, на её голубые глаза, на её руки, которые всё ещё держали его чёрную, пульсирующую руку. Она была права. Она всегда была права.
— Завтра, — сказал он. — Если к завтрашнему утру не будет вестей — я пойду.
— Сегодня, — поправила Лайла. — Ты хотел сказать «сегодня». Полдень уже через три часа.
Алекс посмотрел на интерфейс. Время с момента ухода Валета: 48 часов 22 минуты.
— Сегодня, — согласился он. — В полдень.
Лайла вздохнула. Она встала, взяла медицинский модуль, проверила ампулы, бинты, шприцы.
— Я приготовила аптечку, — сказала она. — Для тебя. Для Валета. Для всех, кто пойдёт с тобой.
Она протянула ему маленький, кожаный мешочек — такой же, какой дала Валету перед выходом. Алекс взял, взвесил на руке. Мешочек был тяжёлым — внутри что-то звенело, перекатывалось, стучало о стенки.
— Антидот, — сказала Лайла, показывая на флакон. — Кровоостанавливающее. Обезболивающее. Всё, что может понадобиться.
— Спасибо, — сказал Алекс.
— Не благодари, — ответила Лайла. — Выживешь — расквитаешься.
---
Часть вторая. Предупреждение
---
5.
Глухарь подал сигнал за час до выхода.
Один короткий, два длинных, один короткий — «Вибрации. С севера. Один человек. Живой. Быстрый».
Алекс вскочил, как ужаленный. Сердце заколотилось где-то в горле, кровь прилила к лицу, руки задрожали — не от страха, от надежды.
— Валет? — спросил он, хотя знал, что Глухарь не может ответить.
Глухарь покачал головой. Показал жест: два пальца, сложенные вместе, потом отрицание.
«Не Валет. Не наш. Чужой. Но...», — он замолчал, замер, прижал ладонь к стене сильнее, закрыл глаза. Его лицо исказилось — не страхом, чем-то другим. Тем ужасом, который приходит, когда сталкиваешься с тем, что не укладывается в привычную картину мира.
Потом он открыл глаза — неестественно светлые, почти белые — и показал новый жест: сначала раскрытую ладонь, прижатую к стене, потом указательный палец вверх, потом сжатие в кулак, потом — три пальца, сложенные вместе, и резкое движение в сторону.
«Вибрации странные. Не ритмичные. Как будто... два сердцебиения в одном теле. Или одно, но сбитое. Он не наш. Но он несёт что-то наше».
— Что значит «несёт что-то наше»? — спросил Алекс.
Глухарь покачал головой. Он не знал. Он мог только чувствовать.
Алекс спустился со стены, подошёл к воротам. Шрам уже был там, сжимая тесак, и его лицо было бледным, но глаза — живыми, острыми. Косой стоял рядом, сжимая нож, и его руки не дрожали. Клык замер с арбалетом, целясь в серую мглу. Волна сидела на корточках, перебирая метательные ножи.
— Чужой, — сказал Алекс, отвечая на невысказанный вопрос Шрама. — Один. Идёт быстро. Глухарь говорит, вибрации странные. Как будто два сердцебиения в одном теле.
— Предатель? — спросил Клык, не опуская арбалета.
— Или беженец, — ответил Алекс. — Или посыльный. Или ловушка. Узнаем, когда подойдёт ближе.
---
6.
Фигура появилась через десять минут.
Она двигалась быстро — быстрее, чем обычный человек в пустоши. Не бежала — скользила, как тень, как призрак, как сама смерть, которая не спешит, потому что знает: жертва никуда не денется. Алекс активировал «Оценку», но интерфейс долго не давал результата — помехи, искажения, что-то мешало системе распознать биосигнал.
[Обнаружены помехи. Источник: остаточная Нулевая энергия. Нестабильный сигнал.]
— Остаточная энергия, — прочитал Алекс вслух. — Как у беженцев с метками.
— Или как у «чистильщиков», — добавил Шрам. — Или как у того, кого пытали артефактами.
Фигура приблизилась на расстояние выстрела из арбалета, и Клык напрягся, пальцы легли на спусковой крючок.
— Не стреляй, — сказал Алекс. — Пусть подойдёт ближе.
Фигура подошла. И Алекс увидел.
Это был Валет.
Но он выглядел иначе — страшно, пугающе иначе. Его лицо было бледным, почти прозрачным, с синеватыми прожилками вен на висках, с чёрными, запёкшимися пятнами крови на щеках и лбу. Глаза — чёрные, пустые, с красными прожилками — смотрели на Алекса без страха. Без надежды. Без ничего. Только пустота и слабая, едва уловимая пульсация.
Одежда была рваной, грязной, прожжённой в нескольких местах — следы от огня, от кислоты, от чего-то ещё, что Алекс не хотел опознавать. Левая рука висела плетью — вывихнута или сломана. На правой — «Когти Ворона». Но один коготь был вывернут, лезвие сломано, металлические накладки покрыты трещинами. Артефакт не пульсировал — он был мёртв. Или спящий. Или сломанный настолько, что даже его артефактная природа не могла восстановиться.
