Нулевая точка. Том 3

Алекс остался на стене. Ветер дул с севера, холодный, колючий, неся с собой запах дыма и чужой жизни — может быть, с полей, где «Железный кулак» жёг свои костры, а может быть, просто с пустоши, где ничего не было, кроме пепла и пыли. Он смотрел в серую мглу, и его глаза — голубые, почти прозрачные — слезились от ветра.

Он думал о том, как Купол учил его ждать. «Ожидание — это не бездействие, — говорил Купол. — Ожидание — это подготовка. Ты не просто сидишь и смотришь на стену. Ты думаешь. Ты просчитываешь. Ты готовишься к худшему, но надеешься на лучшее. Если ты не готов — ты умрёшь. Если ты не надеешься — ты уже мёртв».

Алекс был готов. Он надеялся. Но внутри, где-то глубоко, голос Пророка шептал: «Он не вернётся. Ты знаешь. Ты всегда знал. Тени не возвращаются. Они исчезают. Как я. Как все, кто верил. Как ты скоро исчезнешь».

— Заткнись, — прошептал Алекс.

Голос замолк. Но Алекс знал: он вернётся. Как только он закроет глаза. Как только он останется один. Как только он позволит себе хотя бы на секунду усомниться.

---

Часть вторая. Бремя командования

4.

Совет капитанов собрался в столовой через час.

Столовая была большой — метров двадцать в длину, десять в ширину, с высоким, бетонным потолком и стенами, покрытыми серой, облупившейся краской. Лампы — аварийные, тусклые — горели через одну, отбрасывая длинные, вытянутые тени на пол, на стены, на лица людей. Тени плясали, как призраки, как демоны, как смотрящие, и воздух был тяжёлым, спёртым, пахнущим потом, страхом и надеждой.

За длинным столом сидели: Шрам (бледный, с перевязанным боком, сжимающий тесак), Кремень (спокойный, как скала, щит за спиной), Клык (перебирающий арбалетные болты, сломанный мизинец туго замотан тряпкой), Лайла (с медицинским модулем на коленях, лицо бледное, под глазами тени) и Архивариус (с картами, с планшетом Хана, с усталыми, но живыми глазами). Глухарь стоял у входа, прижав ладонь к стене, и его лицо было спокойным, но пальцы подрагивали.

Валета не было.

И это чувствовалось сильнее, чем отсутствие любого другого бойца. Валет был тенью — его не замечали, когда он был рядом, но когда он исчезал, его отсутствие становилось дырой, чёрной, пульсирующей дырой в самом сердце клана. Алекс смотрел на пустой стул в углу — тот, на котором Валет обычно сидел, перебирая ножи, и чувствовал, как что-то сжимается внутри.

Алекс сел во главе стола, положил «Рассекатель» на колени. Правая рука — чёрная, замотанная в бинты — лежала на столе, и он не прятал её. Не было смысла. Все уже видели. Все уже знали, что их лидер умирает. Или становится монстром.

— Тридцать шесть часов, — сказал Алекс, обводя всех взглядом. — Связи нет. Беженцы, которые видели Валета в цитадели, давно здесь. Глухарь не чувствует его вибраций. Мы слепы.

— И глухи, — добавил Клык, не поднимая головы. Он продолжал перебирать болты, раскладывая их по кучкам — острые, тупые, погнутые. Каждый болт был шансом. Каждый шанс — жизнью. — Тридцать шесть часов — это много. Если он не вышел на связь, значит, не может. Если не может — значит, либо мёртв, либо в плену. Либо предал.

— Он не предал, — сказал Шрам, и его голос был твёрдым, как сталь, как бетон, как сама Воронка. — Я знаю Валета. Он не предаст. Никогда.

— Откуда ты знаешь? — спросил Кремень, поднимая голову. Его лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который делал это тысячи раз, — но в глазах — чёрных, пустых — мелькнуло что-то, похожее на сомнение. — Ты был с ним в разведке? Ты видел, как он работает? Ты знаешь, что у него в голове?

— Я знаю, что он ушёл туда, откуда не возвращаются, — ответил Шрам, сжимая тесак. — И он пошёл не за наградой. Не за осколками. За нами. За кланом. Если он предаст — он предаст себя. А себя он не предаст. Потому что у него больше нет никого, кроме нас.

Лайла подняла голову. Её лицо было бледным, но глаза — голубыми, почти прозрачными — горели.

— Валет жив, — сказала она. — Я дала ему яд. Сильный. Быстрый. Если бы его взяли в плен и начали пытать, он бы принял яд. И тогда мы бы знали — потому что яд оставляет след. Не физический — энергетический. Архивариус, ты проверял?

— Проверял, — ответил Архивариус, не поднимая головы от планшета. — Я настроил оборудование на частоту, которую ты указала. Никаких всплесков. Никаких следов. Яд не активирован.

— Значит, он жив и не в плену, — сказала Лайла. — Или в плену, но ещё не пытают. Или пытают, но он не принял яд, потому что надеется, что мы его спасём.

— Или потому, что не успел, — добавил Клык, и его голос был ровным, безэмоциональным, как у человека, который привык к худшему.

5.

Алекс поднял руку — «тихо».

— Хватит гадать, — сказал он. Голос его был спокойным — спокойным, как у человека, который уже принял решение и теперь просто ждёт, когда его услышат. — Мы не знаем, что с Валетом. Мы не знаем, жив он или мёртв, в плену или на свободе, предал или нет. Но мы знаем одно: у нас нет разведданных. Нет карты цитадели. Нет слабых мест «Железного кулака». Нет информации о том, когда Барон планирует атаковать. Мы слепы. И если мы останемся слепыми — мы умрём.

— Что ты предлагаешь? — спросил Кремень.

— Готовить отряд, — ответил Алекс. — Не для атаки — для разведки. Если Валет не вернётся через сутки, я поведу отряд на север. Небольшой — пять-шесть человек. Пойдём по его следам. Если он жив — вытащим. Если мёртв — найдём тело. Если предал — убьём.

— А если он просто залёг на дно и ждёт сигнала? — спросил Клык. — Если мы пойдём, мы его раскроем. И тогда он умрёт. И мы умрём.

— Тогда мы не пойдём, — ответил Алекс. — Будем ждать. Ещё сутки. Но готовить отряд начнём сейчас. Шрам, составь список добровольцев. Кремень, проверь оружие и броню. Клык, подготовь арбалеты и болты — все, что есть. Архивариус, собери всё, что известно о цитадели. Карты, схемы, слухи. Всё, что может пригодиться.

— А если Валет вернётся через час? — спросила Лайла.

— Тогда мы отменим подготовку, — ответил Алекс. — И устроим пир. С консервами, сухарями и мутной водой из коллектора. Потому что это будет победа. Победа надежды над страхом. Победа жизни над смертью.

Он замолчал. За столом стало тихо. Только вентиляция гудела, только где-то далеко капала вода, только дети играли во дворе, не знаю, что их будущее висит на волоске, на тонкой, почти невидимой нити, которая вела на север, в цитадель, к Барону, к Когтю, к Валету.

Шрам заговорил первым:

— Я пойду. Если Валет не вернётся — я пойду с тобой. Это не обсуждается.

Алекс посмотрел на него. На его бледное лицо, на повязку на боку, которая снова промокла — кровь сочилась из раны, несмотря на антисептик и швы. Шрам не спал. Он тоже ждал. Он тоже боялся. Но он не показывал. Он никогда не показывал.

— Ты ранен, — сказал Алекс. — Если мы попадём в переделку, ты не сможешь драться. Ты будешь обузой.

— Я не обуза, — ответил Шрам. — Я уже тридцать лет не был обузой. И не буду. Если я умру — умру с тесаком в руке. Не в медотсеке, на койке.

Алекс хотел возразить, но не стал. Он знал, что спорить бесполезно. Шрам был таким же упрямым, как Валет, как Лайла, как он сам.

— Хорошо, — сказал Алекс. — Ты идёшь. Но если ты упадёшь — мы не понесём тебя. Ты останешься там. В пустоши. С крысами и пеплом.

— Договорились, — ответил Шрам.

6.

После совета Алекс вышел во двор.

Беженцы сидели в тени стены — те, кого привели из лагеря «Ткачей». Их было двадцать два — мужчины, женщины, дети, — и они всё ещё смотрели на Алекса с надеждой, смешанной со страхом. Глаза некоторых были белыми, пустыми, с едва заметными чёрными метками на лбах — остаточная энергия Пророка, которая ещё не рассеялась. Другие смотрели нормально — серыми, карими, зелёными глазами, но в них тоже был страх. Страх перед будущим. Страх перед тем, что их вышвырнут за ворота. Страх перед тем, что они умрут.

Старик — тот, что привёл их к воротам, — сидел на камне, опираясь на палку, и его лицо было бледным, но глаза — белыми, пустыми — смотрели на Алекса без страха. Без надежды. Без ничего. Только пустота и слабая, едва уловимая пульсация чёрной метки на лбу.

— Ты не спишь, Алекс, — сказал старик, когда Алекс подошёл. Голос его был тихим, спокойным, почти ласковым — как у человека, который знает, что его жизнь зависит от этого разговора. — Ты всё смотришь на север. Ждёшь. Твой разведчик не вернулся. Ты боишься, что он предал. Или что его убили. Я прав?

— Прав, — ответил Алекс, останавливаясь напротив. — Ты знаешь, что такое ждать?

— Знаю, — старик усмехнулся — сухо, безрадостно, одними уголками губ. — Я ждал Пророка десять лет. Он не вернулся. Потому что ты убил его. Теперь я жду тебя. Жду, когда ты скажешь, что мы можем остаться. Что мы не умрём. Что ты не выгонишь нас.

— Вы останетесь, — сказал Алекс. — Я обещал. Я держу слово.

— А если ты умрёшь? — спросил старик, глядя ему прямо в глаза. — Если твой разведчик предал и Барон нападёт? Если твоя чёрная рука сожрёт тебя изнутри? Кто тогда будет держать слово?

— Тот, кто останется, — ответил Алекс. — Шрам. Лайла. Архивариус. Тот, кто возьмёт на себя ответственность. Тот, кто не бросит.

— А если они тоже умрут?

Алекс посмотрел на старика долгим, тяжёлым взглядом. Потом ответил:

— Тогда вы будете держать слово сами. Своими руками. Своими ножами. Своей верой. Не в бога — в себя. Этого достаточно. Этого всегда было достаточно.

Старик помолчал. Потом кивнул.

— Мы будем ждать, — сказал он. — Как ты. Как все. До конца.

7.

Лена подошла к Алексу, когда он направлялся обратно в командный центр.

Она стояла у стены, сжимая нож, и её лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который делал это тысячи раз. Она научилась не бояться. Или боялась, но не показывала. На её поясе висели два ножа — длинный и короткий, — и она поправила их перед разговором, проверяя, не болтаются ли ножны.

— Ты идёшь на север, — сказала она. Это был не вопрос — утверждение.

— Иду, — ответил Алекс. — Если Валет не вернётся.

— Возьми меня.

Алекс остановился. Посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты нужна здесь, — сказал он. — Шрам ранен. Кремень и Клык нужны для обороны. Если я возьму тебя, в форте останутся только женщины, дети и беженцы.

— Я не женщина, — ответила Лена, и в её голосе зазвучала сталь. — Я боец. Я убивала «Ткачей». Я убивала крыс. Я убивала чистильщиков. Я не боюсь. Я не отступаю. Я не подведу.

Алекс смотрел на неё и видел себя. Таким же зелёным, таким же горящим, таким же готовым умереть за тех, кто рядом. Купол не взял его в первый рейд — сказал, что он не готов. Алекс обиделся. А потом понял, что Купол был прав. Он не был готов. Он учился. Он падал. Он вставал. Он учился снова.

— Ты готова, — сказал Алекс. — Но ты не пойдёшь. Ты нужна здесь. Для детей. Для беженцев. Для тех, кто не умеет драться. Ты будешь их стеной. Поняла?

Лена хотела возразить, но не стала. Она сжала нож так, что побелели костяшки пальцев, и кивнула.

— Поняла, — сказала она. — Но если вы не вернётесь — я приду за вами. С ножами. И мне будет всё равно, кто там — Барон, Коготь или сам Нулевой объект.

— Договорились, — ответил Алекс.

---

Часть третья. Страх и вера

8.

Лайла нашла Алекса в медотсеке через два часа.

Он сидел на краю койки, сняв куртку, и смотрел на свою правую руку. Бинты были смотаны до локтя, обнажая чёрную, пульсирующую кожу. Когти торчали из пальцев, как иглы, как клыки, как осколки Нулевого объекта, и вены вздулись, пульсировали в такт сердцу, как черви, как корни, как живая плоть, которая пыталась прорваться наружу.

Лайла села рядом, взяла его руку в свои. Её пальцы были холодными, тонкими, с обломанными ногтями, но нежными. Она провела по чёрной коже, ощупывая вены, проверяя, нет ли новых трещин, новых разрывов, новых признаков того, что интеграция ускорилась.

— Ты не спал, — сказала она. Это был не вопрос — утверждение.

— Не мог, — ответил Алекс. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу Валета. Он идёт по пустоши. За ним — стена. Чёрная, высокая, с колючей проволокой. Он подходит к воротам, и они открываются. А за воротами — тьма.

— Ты боишься, что он мёртв?

— Боюсь, что он жив, но не может вернуться. Боюсь, что его пытают. Боюсь, что он принял яд, но яд не сработал, и теперь он говорит. Говорит всё, что знает. О форте. О нас. О тебе.

Лайла покачала головой. Её лицо было бледным, но глаза — голубыми, почти прозрачными — горели.

— Яд сработает, — сказала она. — Я проверяла. На крысах. На себе. На Шраме. Он надёжный.

— Ты проверяла на Шраме? — Алекс поднял бровь.

— Он согласился, — ответила Лайла, и в её голосе впервые за долгое время мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Сказал, что если яд не сработает, он сам себя убьёт. Тесаком. Так надёжнее.

Алекс усмехнулся — криво, невесело, одними уголками губ.

— Шрам — дурак.

— Шрам — солдат, — ответила Лайла. — Солдаты не боятся смерти. Они боятся, что их смерть будет напрасной. Я дала Валету шанс умереть без боли. Если он принял яд — он не мучается. Если не принял — значит, надеется.

— На что?

— На нас, — ответила Лайла. — На то, что мы придём. На то, что мы не бросим. На то, что мы спасём его.

Она замолчала, потом добавила тише, почти шёпотом:

— Ты пойдёшь за ним. Я знаю. Ты уже решил. Ты просто ждёшь, когда сможешь сказать себе, что ждал достаточно долго.

Алекс посмотрел на неё. На её бледное лицо, на её голубые глаза, на её руки, которые всё ещё держали его чёрную, пульсирующую руку. Она была права. Она всегда была права.

— Завтра, — сказал он. — Если к завтрашнему утру не будет вестей — я пойду.

— Я знаю, — ответила Лайла. — Поэтому я приготовила аптечку. Для тебя. Для Валета. Для всех, кто пойдёт с тобой.

Она встала, взяла медицинский модуль, проверила ампулы, бинты, шприцы.

— Антидот, — сказала она, показывая на флакон. — Кровоостанавливающее. Обезболивающее. Всё, что может понадобиться.

— Ты веришь, что он жив? — спросил Алекс.

— Я верю, что ты его вернёшь, — ответила Лайла. — Это разные вещи.

Она хотела сказать что-то ещё, но только вздохнула. Она знала, что спорить бесполезно. Алекс был таким же упрямым, как Валет, как Шрам, как все, кто однажды решил, что умирать — не вариант.

— Возвращайся, — сказала она. — Мы будем ждать.

9.

Косой стоял у входа в столовую, когда Алекс проходил мимо.

Он выглядел иначе, чем несколько дней назад. Бледным, но не испуганным. Руки его не дрожали. Он сжимал нож — тот самый, которым убил «чистильщика» в коллекторе, — и его пальцы были белыми от напряжения, но не от страха. Глаза — серые, молодые, но уже старые — смотрели на Алекса с надеждой и решимостью.

— Алекс, — сказал он, делая шаг вперёд. — Я хочу идти с тобой. Когда ты пойдёшь на север.

— Откуда ты знаешь, что я пойду? — спросил Алекс, останавливаясь.

— Я вижу, — ответил Косой. — Ты смотришь на север так же, как смотрел на запад, когда мы шли к «Ткачам». Ты уже решил. Ты просто ждёшь.

Алекс помолчал. Потом спросил:

— Ты готов умереть?

— Нет, — ответил Косой, и его голос не дрогнул. — Но я готов идти. Потому что Валет спас мне жизнь. В коллекторе. Когда я замер, он прикрыл меня. Он мог бросить. Не бросил. Я не брошу его.

— А если он мёртв? — спросил Алекс. — Если мы придём, а там только тело? Что тогда?

— Тогда мы заберем тело, — ответил Косой. — И похороним за стенами. С флагом. С ножом в руке. Как воина. Как «Нулевого».

Алекс посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо. Ты идёшь со мной. Но если ты побежишь — я убью тебя сам. Не сразу. Медленно. Чтобы другие видели.

— Не побегу, — ответил Косой. — Мне некуда бежать.

Алекс хотел уйти, но Косой остановил его.

— Алекс, — сказал он. — А ты боишься?

Алекс замер. Этот вопрос ударил больнее, чем когти, чем ножи, чем голос Пророка, который шептал где-то на границе сознания. Он боялся. Он боялся каждый день, каждый час, каждую минуту. Но он не показывал. Никогда.

— Боюсь, — ответил Алекс. — Но не показываю. Это моя работа.

Косой кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание.

— Я запомню, — сказал он.

10.

Глухарь подал сигнал тревоги через час.

Один короткий, один длинный, один короткий — «Кто-то идёт. С запада. Один. Не агрессия. Страх».

Алекс поднялся на стену. В серой мгле пустоши, на границе видимости, двигалась фигура. Человек. Худой, бледный, с растрёпанными волосами и пустыми, белыми глазами. Его одежда была рваной, грязной, на ногах — кровавые мозоли, он шёл босиком по пеплу и камням.

На лбу — чёрная, пульсирующая метка. Такая же, как у тела «Чистильщика» в туннеле. Такая же, как у некоторых беженцев. Энергия Пророка. Остаточная. Ищущая нового хозяина.

Человек подошёл к воротам, остановился. Поднял голову, посмотрел на Алекса пустыми глазами.

— Ты — Алекс, — сказал он. Голос его был тихим, спокойным, почти ласковым — как у человека, который знает, что сейчас умрёт, и не боится этого. — Убийца Пророка. Я слышал твой голос. Он звал меня. Ты звал меня.

— Я не звал тебя, — ответил Алекс. — Я не знаю тебя. Уходи.

— Не могу, — ответил человек, и его голос дрогнул. — Голос не даёт. Он говорит: иди к нему. Он — новый пастырь. Он — новый свет. Он — новая вера.

Алекс сжал кулак — правый, чёрный. Когти впились в ладонь, и чёрная кровь проступила на бинтах.

— Я не пастырь, — сказал он. — Я не свет. Я не вера. Я — человек, который убивает, чтобы защищать. Если ты хочешь жить — работай. Если хочешь умереть — иди обратно в пустошь. Выбирай.

Человек замер. Его пустые глаза смотрели на Алекса, и в них не было ничего — ни страха, ни надежды, ни любви. Только пустота и слабая, едва уловимая пульсация чёрной метки на лбу.

Потом он опустился на колени.

— Я выбираю работу, — сказал он. — Не веру. Работу.

Алекс махнул рукой. Ворота открылись. Человек вошёл в форт, и Лайла повела его в медотсек — проверять здоровье, искать инфекции, заражения, следы того, что вера Пророка ещё жива в его теле.

Интерфейс выдал:

Беженцы: +1. Всего в клане — 46 человек.

Психоэмоциональный след: 28% → 29% (новый носитель остаточной энергии).

Предупреждение: рост числа беженцев с метками может привести к усилению «веры» в Алекса как в нового Пророка.

Алекс выключил уведомление.

— Пусть верят, — прошептал он. — Пока работают.

---

Часть четвёртая. Ночь в форте

11.

Ночь опустилась на форт, как тяжёлое, свинцовое одеяло. Небо было чёрным, беззвёздным, и только ветер выл в стенах, завывал в пустых оконных проёмах, бросал в лицо мелкий, колючий пепел.

Алекс сидел на стене, свесив ноги вниз, и смотрел на север. Интерфейс пульсировал перед глазами, отсчитывая секунды, минуты, часы.

Время с момента ухода Валета: 44 часа 12 минут.

Связь: потеряна.

Рекомендация: подготовить отряд для разведки.

Он не слушал. Он смотрел в темноту, и в его голове крутились мысли — тяжёлые, липкие, как чёрная кровь на бинтах.

«Что, если он мёртв? Что, если его тело лежит в каком-нибудь подвале цитадели, и крысы грызут его лицо? Что, если Барон повесил его на стене, чтобы другие наёмники видели, что бывает с теми, кто шпионит? Что, если он предал? Что, если он сейчас сидит в тёплой комнате, пьёт вино и рассказывает Барону всё, что знает о форте, о стенах, о постах, о нас?»

Он сжал голову руками, пытаясь остановить поток мыслей. Не получалось. Голос Пророка шептал где-то на границе сознания: «Он предал. Как все. Как я. Как ты предашь однажды. Это неизбежно. Вера не вечна. Люди не вечны. Только пустота».

— Заткнись, — прошептал Алекс.

Голос замолк. Но Алекс знал: он вернётся. Как только он закроет глаза. Как только он останется один. Как только он позволит себе хотя бы на секунду усомниться.

Он вспомнил, как Купол учил его не сдаваться. «Ты можешь бояться, — говорил Купол. — Ты можешь сомневаться. Ты можешь хотеть бросить всё и уйти в пустошь, чтобы тебя никто никогда не нашёл. Но ты не должен. Потому что если ты сдашься — сдадутся они. А они смотрят на тебя. Они ждут. Они верят. Не обмани их ожиданий».

Алекс не хотел быть богом. Он хотел быть человеком, который делает то, что должен. Даже если это больно. Даже если это страшно. Даже если это убьёт его.

12.

Лайла поднялась на стену через час.

Она куталась в старую, рваную шаль, которую нашла в кладовой, и её лицо было бледным, но глаза — голубыми, почти прозрачными — горели. Она села рядом, не спрашивая разрешения, и её плечо коснулось его плеча.

— Ты не спал, — сказала она.

— Не мог, — ответил Алекс.

— Я принесла тебе чай, — она протянула ему кружку — железную, с отбитой эмалью, из которой пили все, кому не повезло умереть раньше. — Горький. С кореньями. Архивариус сказал, что это помогает от бессонницы.

— Помогает?

— Нет, — ответила Лайла. — Но он думает, что помогает. Это главное.

Алекс взял кружку, сделал глоток. Чай был горьким, терпким, с привкусом дыма и земли. Он обжёг язык, горло, желудок. Но тепло разлилось по телу, и дрожь — та, которую он не замечал, но которая сотрясала его последние часы, — немного утихла.

— Ты пойдёшь за ним завтра, — сказала Лайла. Это был не вопрос — утверждение.

— Пойду, — ответил Алекс. — Если к утру не будет вестей.

— А если будут?

— Тогда я подожду ещё немного.

— Сколько?

— Пока не пойму, что ждать больше нечего.

Они замолчали. Ветер выл в стенах, где-то далеко капала вода, и Глухарь стоял внизу, прижав ладонь к стене, и слушал землю. Он слушал всегда. Он не спал, пока они спали. Он был их совестью. Их ушами. Их последней надеждой.

— Ты боишься? — спросила Лайла.

— Да, — ответил Алекс. — Не смерти. Боюсь, что не успею. Боюсь, что приду, а там уже ничего не будет. Ни тела. Ни следов. Ни надежды.

— А если он жив?

— Тогда я вытащу его, — ответил Алекс, и в его голосе зазвучала сталь. — Даже если придётся пройти через всю цитадель. Даже если придётся убить Барона голыми руками. Даже если это будет стоить мне жизни.

Лайла посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах — голубых, почти прозрачных — была не только тревога, но и что-то другое. Гордость? Страх? Любовь? Алекс не знал. Он никогда не умел читать чужие чувства. Только свои. И то — не всегда.

— Ты глупый, — сказала она. — Идиот. Герой, который не боится умереть.

— Боюсь, — ответил Алекс. — Но не показываю. Это моя работа.

Она вздохнула, прижалась плечом к его плечу, и они сидели так — молча, глядя на север, в темноту, в неизвестность.

13.

Глухарь подал сигнал в полночь.

Один длинный, два коротких, один длинный — «Вибрации. С севера. Один человек. Живой. Медленно».

Алекс вскочил, как ужаленный. Сердце заколотилось где-то в горле, кровь прилила к лицу, руки задрожали — не от страха, от надежды.

— Валет? — спросил он, хотя знал, что Глухарь не может ответить.

Глухарь покачал головой. Показал жест: два пальца, сложенные вместе, потом отрицание.

«Не Валет. Другой. Не наш. Чужой».

Алекс выдохнул. Воздух вышел со свистом — он не заметил, как задержал дыхание.

— Чужой, — повторил он. — С севера. Один. Идёт к нам.

Глухарь кивнул. Показал жест: «Медленно. Усталый. Без оружия. Не агрессия. Страх».

— Беженец, — сказал Алекс. — Ещё один.

Он спустился со стены, подошёл к воротам. В серой мгле пустоши, на границе видимости, двигалась фигура. Худой, бледный, с растрёпанными волосами и пустыми, белыми глазами. На лбу — чёрная, пульсирующая метка.

Он подошёл к воротам, опустился на колени.

— Ты — Алекс, — сказал он. — Я слышал твой голос. Ты звал меня. Я пришёл.

Алекс сжал кулак — правый, чёрный. Когти впились в ладонь, и чёрная кровь проступила на бинтах.