Нулевая точка. Том 3

Светлана Дроздова

Нулевая точка. Том 3

ГЛАВА 39. АНАЛИЗ ВРАГА

Часть первая. Три угрозы

1.

Рассвет над фортом «Нулевых» был серым, как пепел, холодным, как сталь, и тревожным, как тишина перед взрывом. Алекс стоял на северной стене, в том самом месте, где вчера сидел, глядя на пустошь, и сегодня снова смотрел в серую мглу, но теперь уже не на запад, где догорали костры «Ткачей», а на север — туда, где прятался «Железный кулак». Ветер дул с востока, неся с собой мелкий, колючий пепел, который забивался в глаза, в нос, в рот, заставлял кашлять и жмуриться. Но Алекс не жмурился. Он смотрел.

Внизу, во дворе форта, просыпался его клан. Тот, который ещё вчера насчитывал двадцать три человека, а сегодня — сорок пять. Беженцы из лагеря «Ткачей» спали вповалку, укрывшись старыми, рваными куртками и обрывками брезента, которые нашлись в кладовых. Двадцать два новых рта. Двадцать две пары рук, которые ещё не знали, как держать нож в бою, но уже умели молиться — или проклинать, или просто выть от отчаяния. Алекс смотрел на них, и в его груди пульсировал осколок — не в такт сердцу, а в каком-то своём, чужом ритме, который навязывал голос Пророка, затихший, но не умолкший.

Интерфейс пульсировал перед глазами, как больной зуб, как маяк, как приговор, вынесенный судьей, которого нельзя подкупить.

[Время с момента активации: 338 часов 12 минут]

[Интеграция: 61% → 61.3% (ночной прирост)]

[Психоэмоциональный след: 30% → 28% (медленное снижение)]

[Автономный режим: активен. Последний приступ: 4 часа назад]

[Население форта: 45 человек (23 старых, 22 новых)]

[Ресурсы: еда — на 4 дня, вода — на 2 дня, боеприпасы — на 1 бой]

[Угрозы: «Чистильщики» (подкоп — 2 метра, взрывчатка заложена), «Железный кулак» (40+ бойцов, лидер — Барон, ур.20), «Ткачи» (идеологическая угроза, 22 беженца)]

Сорок пять человек. Алекс провёл пальцем левой руки по шершавому бетону парапета, и мелкая крошка осыпалась вниз, в темноту, где ещё спали люди, не зная, что сегодня им, возможно, придётся умирать. Он вспомнил, как начинал — один на бетонной плите, с интерфейсом, пульсирующим в темноте, и крысами, которые смотрели на него красными глазами, полными голода и любопытства. Теперь у него был клан. Семья. Обуза. Надежда.

Он посмотрел на свою правую руку. Бинты, которые Лайла наложила всего несколько часов назад, уже пропитались чёрной жидкостью — не кровью, чем-то другим, более густым, более тяжёлым, похожим на нефть, на смолу, на ту самую тьму, что пульсировала в сердце Нулевого объекта. Когти торчали из ткани, как иглы, как клыки, как осколки Нулевого объекта. Они выросли за ночь — ещё на миллиметр, может быть, на два. Алекс помнил, какими они были в первый раз, когда он активировал «Коготь Нуля» в бою с Вожаком, — короткими, почти незаметными, похожими на утолщённые ногти. Теперь они были длинными, изогнутыми, как серпы, и чёрными, с фиолетовыми прожилками, которые пульсировали в такт его сердцу.

Он чувствовал, как они царапают бинты изнутри, как вены пульсируют, как осколок в груди бьётся в такт чужому ритму. Иногда ему казалось, что его правая рука больше не принадлежит ему. Она была оружием. Инструментом. Частью системы, которая медленно, но неотвратимо пожирала его.

Внизу, у импровизированной кухни, Лайла раздавала завтрак. Она стояла у котла, подвешенного над биогазовой горелкой, и тусклое голубоватое пламя лизало дно, высекая из воды и грибов жалкое подобие похлёбки. Пар поднимался над котлом, пахнущий грибами, солью и чем-то ещё — может быть, надеждой. Её лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени — она не спала больше, чем он, готовя аптечки, пересчитывая ампулы, проверяя дозы обезболивающего, которые таяли с каждым днём, как лёд под весенним солнцем. Волосы её, короткие, тёмные, были зачёсаны назад, открывая высокий, бледный лоб с тонкими, почти незаметными морщинами. Она выглядела старше своих лет — Воронка старила всех, но медиков особенно. Каждая смерть, которую она не могла предотвратить, оставляла след. Каждая жизнь, которую она спасала, забирала часть её самой.

Рядом с ней стояла Вера — женщина с ребёнком, которую они привели из лагеря «Ткачей». Вера помогала разливать похлёбку, её лицо было бледным, но глаза — серыми, усталыми — смотрели на беженцев с жалостью и страхом. Её ребёнок — девочка лет трёх, с огромными серыми глазами и тонкими, как спички, руками — сидел у её ног, сжимая пустую миску, и смотрел на Алекса снизу вверх. В её взгляде не было страха. Было любопытство. И надежда.

Дети беженцев — пятеро, все худые, большеглазые, с впалыми щеками и синевой под ногтями — сидели у стены, сжимая пустые миски, и смотрели на детей «Нулевых», которые играли в «войнушку» с палками и обрезками арматуры. Старшая девочка — та самая, что дала Алексу камень, — показывала им, как правильно держать нож. Её лицо было серьёзным, почти взрослым, и Алекс видел в ней что-то от Лены — ту же раннюю, не по годам выросшую жёсткость, которая рождалась не от хорошей жизни, а от постоянного страха смерти. Она не улыбалась. Она учила. Потому что знала: уметь защищать себя — это единственный способ выжить в Воронке.

Алекс смотрел на детей, и внутри, где-то глубоко, голос Пророка шептал: «Они верят в тебя. Они смотрят на тебя, как на бога. Не обмани их ожиданий. Стань тем, кем они хотят тебя видеть. Это легче, чем бороться. Это легче, чем умирать.»

Алекс мысленно ответил: «Заткнись».

Он активировал «Тишину» — всего на три секунды, пробуя дозировать, не тратить лишнее здоровье. Мир стал пустым. Холодным. Безэмоциональным. Голос замолк. Страх исчез. Боль ушла. Осталась только цель — холодная, ровная, как лезвие ножа. Потом эмоции вернулись — липкие, тяжёлые, как мокрая одежда после боя, как грязь, которая въедается в кожу и не смывается даже после долгого мытья.

Интерфейс выдал:

[«Тишина» (ур.1): 3 секунды. ОЗ: -9 (231/240). ОВ: -8 (132/140).]

[Психоэмоциональный след: 28% → 27% (подавление)]

[Предупреждение: резкое подавление эмоций может усилить чужеродное влияние при длительном использовании.]

«Три секунды — и почти десять здоровья, — подумал Алекс, глядя на пульсирующие цифры. — Если я буду использовать её в бою, я умру от потери крови быстрее, чем от вражеского клинка. Смешная цена. Страшная цена.»

Он посмотрел на свою правую руку ещё раз, разглядывая каждую линию, каждую вену, каждый миллиметр чёрной кожи, которая когда-то была розовой, живой, обычной. Кожа на пальцах была почти прозрачной — под ней проступали кости, белые, как мел, как полотно, как лицо мертвеца. Он пошевелил пальцами — кости двигались плавно, без хруста, без боли. «Коготь Нуля» менял его. Не только душу — тело. Медленно. Неотвратимо. Как раковая опухоль. Как интеграция.

2.

Шрам поднялся на стену, бесшумно, как тень, но Алекс услышал его — тяжёлое дыхание, хруст ступеней под сапогами, лёгкое поскрипывание повязки на боку. Шрам встал рядом, прислонился плечом к парапету, и его единственный глаз — коричневый, усталый, с красными прожилками от недосыпа и постоянной боли — смотрел на север, туда, где в серой мгле прятался враг.

— Ты не спал, — сказал Шрам. Это был не вопрос — утверждение. Он всегда говорил то, что видел, без прикрас, без попытки смягчить правду. Правда была единственным, что у них оставалось.

— Не мог, — ответил Алекс, не отрывая взгляда от горизонта. — Думал.

— О чём? — Шрам достал из кармана тряпку, начал протирать лезвие тесака. Лезвие было чистым — он чистил его каждые полчаса, даже когда не было боя, потому что грязное оружие убивает не врага, а владельца. Ржавчина, грязь, запёкшаяся кровь — всё это делало клинок тупее, ненадёжнее, смертельнее для того, кто им пользуется. Шрам знал это. Он знал всё об оружии, потому что оружие было его жизнью.

— О том, как прокормить сорок пять человек, когда у нас еды на четыре дня, — Алекс говорил медленно, как будто перечислял пункты приговора. — О том, как защитить их, когда у нас девять бойцов и двадцать два человека, которые никогда не держали оружия. О том, как не сойти с ума, когда голос мёртвого Пророка шепчет мне в голову, что я — бог. О том, как остановить интеграцию, которая растёт даже во сне. О том, как не дать системе убить меня, когда я закрою глаза в следующий раз.

Шрам помолчал. Потёр лезвие тряпкой ещё раз, хотя оно и так блестело, как зеркало. Потом сказал:

— Ты не бог. Ты — человек, который устал. Это хуже. Боги не устают. Люди — да. Но люди умеют выбирать. Боги — нет. Им всё равно. Им никто не нужен. А ты нужен. Этим детям. Этим беженцам. Нам.

Алекс усмехнулся — криво, невесело, одними уголками губ. Усмешка была как трещина на бетонной стене, как шрам на лице Шрама, как осколок, пульсирующий в груди.

— Ты говоришь как Архивариус.

— Архивариус умён, — ответил Шрам, убирая тряпку в карман. — Я — нет. Я просто говорю то, что вижу. Я вижу, что ты ещё не сдался. Это главное. Если бы ты сдался, ты бы уже лежал в медотсеке, как Клещ, или стоял на коленях перед беженцами, как новый Пророк. Ты не сдался. Ты стоишь здесь, смотришь на север и думаешь, как убить врага. Это наша работа. Это наша жизнь. Не богов — людей.

Он указал вниз, на детей, которые играли в «войнушку». Старшая девочка учила малышей, как правильно держать палку, как замахиваться, как бить. Её движения были резкими, неуклюжими, но в них чувствовалась та же решимость, что была в глазах Шрама, когда он готовился к бою.

— Они смотрят на тебя, — сказал Шрам. — Они не знают, что такое интеграция, автономный режим, голос Пророка. Они знают, что ты — тот, кто защищает их. Не обмани их ожиданий. Не становись богом. Стань человеком, который держит нож и не боится умереть. Этого достаточно. Этого всегда было достаточно.

Алекс хотел ответить, но внизу, у ворот, послышался шум. Не крик — приглушённые голоса, топот ног, звон металла. Лайла крикнула что-то — не испуганно, тревожно, с той особенной ноткой в голосе, которая появлялась только тогда, когда она видела то, что не могла вылечить ножом или таблетками. Алекс повернул голову и увидел, как двое беженцев — мужчина и женщина — упали на колени, глядя на него. Их лица были бледными, измождёнными, с глубокими тенями под глазами. Глаза были белыми, пустыми, как у смотрящего, и на лбах пульсировали чёрные метки — слабые, едва заметные, но живые, пульсирующие в такт их сердцам. Они шептали: «Пророк. Пророк. Пророк».

Их голоса сливались в один тихий, монотонный шёпот, который разносился по двору, как ветер, как шорох смерти, как голос из другого мира.

Алекс сжал кулак — правый, чёрный. Когти впились в ладонь даже сквозь толстые бинты. Чёрная кровь — густая, тяжёлая, пахнущая озоном — проступила на ткани, оставляя тёмные, почти незаметные пятна. Он не обращал внимания. Боль была его старым другом. Она напоминала ему, что он ещё жив.

— Вот оно, — сказал Шрам, глядя на беженцев. Его единственный глаз сузился, и в нём не было жалости — только холодный, выверенный расчёт. — Твоя третья угроза. Не «Чистильщики». Не «Железный кулак». Вера.

3.

Командный центр форта никогда не был таким тесным. В маленьком, закопчённом помещении, где раньше собирались только капитаны, теперь стояли все, кто имел голос. Воздух был спёртым, тяжёлым, пахнущим потом, машинным маслом и страхом. Аварийные лампы горели тускло, отбрасывая длинные, вытянутые тени на стены, на карты, на лица людей.

Шрам — у стены, сжимая тесак, его лицо бледное, но глаза живые, острые. Валет — в углу, в тени, почти невидимый, почти растворённый в сером свете, его «Когти Ворона» пульсируют тускло, артефакт сыт, но ненадолго. Архивариус — за пультом, его пальцы бегают по клавиатуре, выводя на экран карты, схемы, цифры, он бормочет что-то под нос, пересчитывает, проверяет, не ошибается ли. Кремень — у входа, прислонившись плечом к косяку, щит за спиной, его лицо спокойно, как у человека, который делал это тысячи раз. Клык — на полу, перебирая арбалетные болты, сломанный мизинец туго замотан тряпкой, он раскладывает болты по кучкам — острые, тупые, погнутые, каждый болт шанс, каждый шанс жизнь. Лайла — в дверях, скрестив руки на груди, её лицо бледное, но глаза — голубые, почти прозрачные — горят.

Глухарь стоял у стены, прижав ладонь к бетону, и его лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который делал это тысячи раз. Но пальцы подрагивали — он чувствовал вибрации. Три угрозы пульсировали под землёй, на поверхности, в воздухе. Он не мог их описать словами. Он мог только чувствовать их сердцем, костями, каждой клеткой своего тела.

— Три угрозы, — сказал Архивариус, не оборачиваясь. Его голос был сухим, безэмоциональным, как диктор, зачитывающий сводку погоды. — Первая — «Чистильщики». Подкоп под северо-западной стеной. Осталось два метра. Взрывчатка заложена, фитили соединены, активность нулевая. Они замерли. Ждут. Чего — не знаю. Может быть, приказа. Может быть, того, что стены рухнут сами. Может быть, нашего страха.

Он ткнул пальцем в карту, где красная линия подкопа упиралась в зелёный прямоугольник форта. Линия пульсировала, как сердцебиение, как напоминание о том, что время на исходе.

— «Чистильщики» — это не клан, — продолжал Архивариус. — Это наёмники. Элитный отряд Мадам. Их командир — Уголь. Никто не знает его настоящего имени. Никто не видел его лица. Мои источники говорят, что его интеграция превышает семьдесят процентов. Он уже не чувствует боли. Не чувствует страха. Не чувствует ничего, кроме голода. Убейте его — и «Чистильщики» разбегутся. Но убить его сложно. Он не выходит на поверхность. Он прячется в туннелях, как крыса, как червь, как та тварь, которой он стал.

Он перевёл палец на север, где карта была испещрена красными значками — посты, патрули, цитадель.

— Вторая — «Железный кулак». Северный сектор. Сорок бойцов, средний уровень 10-16. Лидер — Барон, двадцатый уровень. Укреплённая цитадель, три линии обороны: внешняя стена, внутренний двор, центральная башня. Непосредственной угрозы нет — наблюдают. Но если мы ослабеем, они ударят. Барон не глуп. Он ждёт, когда мы истечём кровью в бою с «Чистильщиками» или «Ткачами». Тогда он придёт и заберёт всё. Осколки. Ресурсы. Людей.

— Третья, — Архивариус перешёл к третьей карте — серой, с пульсирующими белыми точками, обозначающими беженцев. — Вера. Беженцы. Двадцать два человека, которые ещё вчера были «Ткачами». Они не вооружены, не агрессивны. Но их вера в Пророка не умерла — она перекинулась на Алекса. Потому что они видели, как он убил Пророка. Потому что они чувствуют в нём ту же энергию. Потому что им нужно во что-то верить, иначе они умрут от отчаяния.

Он повернулся к Алексу.

— Если мы не изолируем их или не переубедим, они начнут заражать наших людей. Страх — это вирус. Вера — тоже. Лечится только одним — либо правдой, либо смертью источника.

— Ты предлагаешь убить их? — спросила Лайла. Её голос дрогнул, и она сама удивилась этому. Она думала, что уже привыкла к смерти. Привыкнуть нельзя.

— Я предлагаю анализировать, — ответил Архивариус, поворачиваясь к ней. Его лицо было бледным, но глаза — серыми, усталыми — горели. — Убивать — крайний случай. Сначала — понять. Что ими движет. Чего они боятся. Что они готовы сделать, чтобы выжить.

— Понять что? — спросил Кремень. — Что они верят в бога, которого мы убили? Что они готовы умереть за него, даже мёртвого?

— Понять, как использовать их веру, — ответил Валет из темноты. Он шагнул в свет, и его лицо — бледное, с острыми скулами и глубоко посаженными глазами — стало видно. — Как оружие. Против «Чистильщиков». Против «Железного кулака». Против Мадам. Вера — это ресурс. Как еда, вода, патроны. Если мы не используем его — он использует нас. Они начнут шептать нашим людям, что Алекс — бог. Наши люди поверят. А если поверят — перестанут думать. А если перестанут думать — умрут.

— Ты предлагаешь мне стать Пророком? — спросил Алекс, глядя на Валета. В его голосе не было гнева — только усталость. Усталость от постоянного выбора, от постоянной борьбы, от того, что каждый день приходится решать, кто жив, кто мёртв, кто верит, кто предаёт.

— Я предлагаю тебе притвориться, — ответил Валет, выходя из тени полностью. — Притвориться, что ты слышишь голос. Притвориться, что ты ведёшь их. Притвориться, что ты — бог. Потому что если они поверят, что ты бог, они умрут за тебя. А если умрут за тебя — мы выживем.

— Ты предлагаешь ложь, — сказал Алекс.

— Я предлагаю стратегию, — ответил Валет. — Ложь — это инструмент. Как нож. Как арбалет. Как твой «Рассекатель». Она не имеет морального веса. Есть только цель и средства. Ты выбираешь средства. Я выбираю цель.

— А если они узнают, что я лгу? — спросил Алекс. — Что тогда?

— Тогда они убьют тебя, — ответил Валет без колебаний. — Не сразу. Медленно. Как учили их «Ткачи». Или как учил их Пророк. Разницы нет. Результат один — смерть.

Алекс молчал. Он смотрел на Валета, на его бледное лицо, на его глаза, в которых не было ничего, кроме холодного, выверенного расчёта. Он знал, что Валет прав. Но внутри, где-то глубоко, голос Пророка шептал: «Он прав. Притворись. Стань мной. Это легче, чем бороться. Это легче, чем умирать. Ты уже носишь меня в себе. Остался один шаг. Всего один.»

— Нет, — сказал Алекс вслух. — Я не буду притворяться. Я не буду богом. Я буду человеком, который решает. Сначала — анализ. Потом — решение. Без лжи. Без притворства. Без веры.

Он подошёл к карте, развешанной на стене, провёл пальцем по трём угрозам. Палец был бледным, с тонкими белыми шрамами — память о первых днях в Воронке, когда он ещё не умел держать нож и резался о собственное лезвие.

— Архивариус, сводка по каждой. Сильные стороны, слабые, наши шансы. В цифрах. Без эмоций.

Архивариус кивнул и начал говорить.

Часть вторая. Слабость и сила

4.

— «Чистильщики», — начал Архивариус, выведя на экран схему подкопа. Схема была детальной — Архивариус рисовал её всю ночь, не смыкая глаз, сверяясь с показаниями Глухаря и старыми картами Хана. — Сильные стороны: скрытность, ультразвуковое оружие, взрывчатка, опыт работы в туннелях. Они как крысы — чувствуют себя в темноте лучше, чем на свету. Слабые стороны: малая численность — не больше пятнадцати человек. Их взрывчатка нестабильна — при попадании воды или сильном ударе может сдетонировать преждевременно. Они используют длинные фитили — минута горения. Если перерезать фитиль или залить его водой — взрыв не произойдёт.

Он помолчал, перевёл дух. Его голос сел — он говорил слишком долго, слишком много, но не мог остановиться.

— Они замерли, потому что боятся, — продолжил Архивариус. — Чего? Тебя. Твоей чёрной руки. Твоего «Рассекателя». Слухи о том, что ты убил Пророка, распространились быстрее, чем чума. «Чистильщики» — не фанатики. Они наёмники. Они не хотят умирать за идею. Они хотят получить осколки и уйти. Если мы покажем им, что смерть неизбежна, они отступят. Или сдадутся. Или умрут.

— «Железный кулак», — он переключил карту, и на экране появилась цитадель Барона — массивное, угловатое здание из бетона и стали, с башнями, бойницами и пулемётными гнёздами. — Сильные стороны: численность — сорок бойцов, дисциплина, броня, тяжёлое оружие, укрепления. Они не просто клан — они армия. Маленькая, но армия. Слабые стороны: медлительность, зависимость от логистики, недовольство лейтенанта. Я перехватил сообщения. Лейтенант — Коготь, уровень 14, ранг Гладиатор. Он недоволен дележом добычи. Барон платит ему меньше, чем он заслуживает, и держит в чёрном теле. Коготь ждёт случая. Он может предать.

— Вера, — Архивариус перешёл к третьей карте — серой, с пульсирующими белыми точками, обозначающими беженцев. На каждой точке были нанесены данные — уровень, возраст, состояние здоровья, психологический профиль. Архивариус собирал их всю ночь, наблюдая за беженцами через камеры. — Сильные стороны: фанатизм, отсутствие страха смерти, способность заражать страхом, численность. Они готовы умереть за того, в кого верят. Это делает их опасными. Очень опасными. Слабые стороны: отсутствие лидера, нестабильность, зависимость от чуда. Если мы покажем им, что чуда нет — они рассыплются. Или озвереют. Или умрут. Третьего не дано.

— Что ты предлагаешь? — спросил Шрам.

Архивариус посмотрел на Алекса. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками — была не только информация, но и что-то другое. Надежда? Страх? Усталость?

— Я предлагаю не выбирать, — сказал он. — «Чистильщики» — самая непосредственная угроза. Если они взорвут стену, мы умрём сегодня. Их надо уничтожить первыми. «Железный кулак» — самая сильная угроза. Если Барон решит, что мы ослабли, он нападёт. С ним надо договариваться. Беженцы — самая коварная угроза. Их надо изолировать или переубедить.

— А если мы ударим по «Чистильщикам» сейчас, пока они замерли? — спросил Клык, поднимая голову. Он держал в руке погнутый болт, рассматривая его на свет. Болт был непригоден для стрельбы, но Клык не выбросил его — всё могло пригодиться.

— Шанс на успех — шестьдесят пять процентов, — ответил Архивариус. — Потери — ноль-два человека. Время — три часа. Если всё пойдёт по плану, мы уничтожим взрывчатку, убьём нескольких «Чистильщиков», остальные разбегутся.

— А если ударим по «Железному кулаку»?

— Двадцать процентов. Потери — пять-десять. Время — день. Мы не готовы к войне с армией. У нас нет ни численности, ни огневой мощи, ни укреплений, чтобы выдержать осаду.

— А если проигнорируем беженцев?

— Сорок процентов, что они не устроят бунт, — Архивариус покачал головой. — Риск мятежа — тридцать процентов. И он растёт с каждым днём, с каждым часом, с каждым шёпотом.

Алекс слушал. Он смотрел на карты, на цифры, на лица своих людей. Он думал о Куполе, который учил его: «Выбирай не то, что легче. Выбирай то, что правильнее». Но что было правильнее — убить «Чистильщиков» сейчас, пока они не взорвали стену, или попытаться договориться с Бароном, пока он не решил, что «Нулевые» — лёгкая добыча, или изолировать беженцев, пока их вера не превратилась в бунт?

Интерфейс выдал:

[Тактическая рекомендация: атаковать «Чистильщиков» первыми. Приоритет — устранение угрозы подкопа. Основание: непосредственная опасность, высокий шанс успеха, низкие потери.]

Алекс не спешил соглашаться. Он знал, что интерфейс видит только цифры. Не видит лиц. Не слышит голосов. Не чувствует страха.

— Нужно больше информации, — сказал он. — О «Чистильщиках». Об их взрывчатке. О слабых местах. О лейтенанте «Железного кулака». О беженцах — о том, что они знают о Пророке, о его слабостях, о том, как их вера может стать нашим оружием.

— У нас есть пленные, — напомнил Кремень. — Макар, Шило, Гвоздь, Шрам-тёзка. Они служили у «Корректоров». Они могут знать о «Чистильщиках». А беженцы — у нас есть Вера и старик. Они жили в лагере. Они видели, как Пророк умирал. Они могут рассказать, чего он боялся.

— Тогда допрос, — сказал Алекс. — Сначала пленные. Потом беженцы. Потом — решение.

5.

Алекс спустился в подвал, где содержались пленные «Ржавые» — те, кто сдался после гибели Сотника. Их было четверо: Макар, Шило, Гвоздь и Шрам-тёзка (не путать с Шрамом). Они сидели в разных камерах — маленьких, сырых, с бетонными стенами и ржавыми дверями, — но всех их объединяло одно: они хотели жить. Не верить. Не молиться. Просто жить.

Алекс велел вывести их по очереди в пустую комнату, где не было ничего, кроме стола, двух стульев и аварийной лампы под потолком. Лампа мигала — то загоралась, то гасла, создавая причудливую игру света и тени. Тени плясали на стенах, как призраки, как демоны, как смотрящие.

Первым привели Макара. Старый учёный, седой, с глубокими морщинами и усталыми, выцветшими глазами, опирался на палку — самодельный посох из арматуры, обмотанный тряпками. Его лицо было бледным, почти прозрачным, с синеватыми прожилками вен на висках. Он сел на стул, положил руки на стол, и его пальцы — тонкие, с длинными, пожелтевшими ногтями — подрагивали. Не от страха — от возраста. От той дрожи, которая приходит с годами, когда тело уже не слушается, а разум ещё ясен.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — спросил Алекс, садясь напротив.

— Знаю, — ответил Макар. Его голос был хриплым, надтреснутым, как у человека, который долго не пил и не говорил, но говорил он твёрдо, без дрожи. — Ты хочешь знать, как убить «Чистильщиков». Или как договориться с Бароном. Или как не сойти с ума от голосов в голове. Я могу помочь со всеми тремя вопросами. Но не бесплатно.