Нулевая точка. Том 3

— Коготь, — сказал Архивариус, и его голос был тихим, почти шёпотом, как будто он боялся, что его услышат стены, которые и так знали все секреты. — Лейтенант «Железного кулака». Уровень 14, ранг Гладиатор. Командует штурмовым отрядом. Не любим, но боятся. Мои источники говорят, он умён. Осторожен. И зол. На что зол — ты знаешь. Барон платит ему меньше, чем он заслуживает. Держит на коротком поводке, не доверяет настоящую власть. Коготь не из тех, кто терпит. Он ждёт. Надеется на случай. Или на дурака, который предложит ему больше.

— Я не дурак, — сказал Алекс, не отрывая взгляда от карты. — Я знаю, что он предатель. Я знаю, что он предаст меня, если ему будет выгодно. Но сейчас ему выгодно не предавать. Сейчас ему выгодно, чтобы мы победили. Потому что если Барон умрёт, Коготь станет новым лидером «Железного кулака». А если Барон выживет — Коготь умрёт. Не от моей руки — от его. Или от рук его собственных людей, когда они узнают, что он предал.

— Ты уверен, что он не предаст тебя сразу после победы? — спросил Архивариус, поворачиваясь к нему. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками — была не только информация, но и что-то другое. Страх? Сомнение? Усталость? — Если он станет новым Бароном, зачем ему нужен союзник, который сильнее его? Он убьёт тебя. Или попытается. И тогда мы останемся без лидера.

— Тогда вы будете новыми «Нулевыми», — ответил Алекс. — Шрам. Ты. Лайла. Тот, кто возьмёт на себя ответственность. Тот, кто не бросит.

— Я не воин, — сказал Архивариус. — Я не смогу вести их. Они не пойдут за мной.

— Пойдут, — ответил Алекс. — Потому что если я умру, у них не будет выбора. А «Нулевые» не сдаются. Они выживают. Или умирают, пытаясь. Даже без меня.

Он встал, подошёл к окну. За бронированным стеклом была пустошь — серая, бесконечная, пустынная. Ветер нёс пепел и пыль, смешивая их с серым небом. Рассвет был ещё далеко — но он приближался. Алекс чувствовал это по тому, как земля дрожала под ногами — слабо, едва уловимо, но настойчиво.

— Три часа, — сказал Алекс, не оборачиваясь. — Через три часа я встречусь с человеком, который вчера пытал Валета. Который вживил ему в голову металлическую пластину. Который хотел сделать из него «Молчаливого». И я должен буду с ним торговаться. Убеждать. Договариваться. Не убивать — договариваться.

— Ты не обязан его уговаривать, — сказал Архивариус. — Ты можешь послать кого-то другого. Шрама. Клыка. Лену. У нас есть люди, которые умеют разговаривать с предателями.

— Нет, — ответил Алекс, поворачиваясь. — Коготь хочет говорить со мной. Он не поверит никому другому. Он должен увидеть мою чёрную руку. Услышать мой голос. Почувствовать страх, который я внушаю другим. Если я пошлю кого-то другого, он решит, что я слаб. А слабых в Воронке убивают.

— Ты не слаб, — сказал Архивариус. — Ты устал. Это разные вещи.

— Для Когтя — одно и то же, — ответил Алекс. — Он не видит разницы. Он видит только силу и слабость. Жизнь и смерть. Если я приду сам — он будет говорить. Если я пошлю кого-то другого — он убьёт посыльного и докажет Барону, что он верен. И тогда мы потеряем всё.

Он подошёл к столу, взял «Рассекатель». Клинок был холодным, но в его руке он быстро нагрелся, красные прожилки засветились ярче, чувствуя напряжение. Клинок был живым. Как осколок. Как он сам.

— Ты говорил с Валетом? — спросил Архивариус. — Он настаивает, чтобы идти с тобой.

— Да, — ответил Алекс. — Я пытался отговорить его. Бесполезно. Он сказал, что если я не возьму его, он пойдёт сам. С перевязанной головой, со сломанными «Когтями», с одной рукой. И умрёт. Не от раны — от гордости.

— Он умрёт, если ты возьмёшь его, — сказал Архивариус. — Стимулятор даст ему четыре-пять часов. Потом он рухнет. Если вы не вернётесь к тому времени…

— Вернёмся, — перебил Алекс. — Не смей говорить «если».

Архивариус замолчал. Его пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — сжались в кулаки.

— Я не хочу, чтобы ты его бросал, — сказал он, и его голос дрогнул — впервые за долгое время. — Я просто боюсь. Боюсь, что мы уже потеряли его. Боюсь, что следующий, кого мы потеряем, будешь ты. Боюсь, что без тебя клан рассыплется, как старый бетон, как песок, как всё, что построено на надежде, а не на стали.

— Клан построен на людях, — ответил Алекс. — На нас. На тебе. На Шраме. На Лайле. На Косом. На девочке с камнем. Если я умру — клан не рассыплется. Его будут держать те, кто останется. Это моя вера. Не надежда — вера. А вера сильнее стали.

Он посмотрел на интерфейс. Время с момента активации: 402 часа 48 минут.

— Два часа, — сказал он. — Два часа до выхода. Я пойду готовиться.

Он вышел из командного центра, оставив Архивариуса одного — с картами, с цифрами, со страхом.

3.

Валет ждал его у входа в медотсек.

Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и его лицо было бледным, но глаза — чёрными, пустыми, с красными прожилками — горели холодным, ровным светом. Левая рука висела на перевязи — вывихнутое плечо, которое Лайла вправила, но не зафиксировала достаточно надёжно, потому что бинтов не хватало. На правой — «Когти Ворона». Один коготь был сломан, лезвие торчало под странным углом, металлические накладки покрыты трещинами. Артефакт не пульсировал — он был спящий. Или сломанный настолько, что даже его артефактная природа не могла восстановиться.

— Ты не пойдёшь, — сказал Алекс, останавливаясь напротив. Это был не вопрос — утверждение. — Ты едва стоишь. Ты не сможешь драться. Ты будешь обузой.

— Я — твоя тень, — ответил Валет. Голос его был слабым, хриплым, но в нём слышалась та самая сталь, которая всегда была в нём, даже когда он молчал. — Если Коготь предаст, я узнаю об этом первым. Если он устроил засаду, я почувствую её раньше, чем ты. Я не буду драться. Я буду смотреть. Слушать. Дышать. И если нужно — я умру, прикрывая тебя.

— Ты уже умирал, — сказал Алекс. — Хватит.

— Я ещё не умер, — ответил Валет, и в его глазах — чёрных, пустых — мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Не дождались.

Лайла вышла из медотсека, сжимая медицинский модуль, и её лицо было бледным, но глаза — голубыми, почти прозрачными — горели.

— Он не пойдёт, — сказала она. — Я не разрешу. У него открытая рана на затылке. Если он будет двигаться слишком активно, швы разойдутся. Он умрёт от потери крови. Или от инфекции. Или от того, что я не успею его спасти.

— Я не прошу разрешения, — ответил Валет, глядя на Лайлу. — Я просто иду.

— Я вколю тебе успокоительное, — пригрозила Лайла, сжимая шприц. — И ты проспишь сутки.

— Тогда ты убьёшь Алекса, — ответил Валет. — Потому что без меня он не увидит засаду. Или не увидит вовремя. Или не увидит вообще. Ты хочешь этого?

Лайла замерла. Её пальцы дрожали. Она посмотрела на Алекса, потом на Валета, потом снова на Алекса.

— Ты дурак, — сказала она Валету. — Идиот. Самоубийца.

— Знаю, — ответил Валет. — Но я иду.

Он встал, пошатнулся, опираясь на здоровую руку. Лайла подхватила его, помогла удержать равновесие.

— Две минуты, — сказала она, доставая шприц с мутной желтоватой жидкостью. — Я вколю тебе стимулятор. Он даст тебе четыре-пять часов сил. Потом ты рухнешь. Если вы не вернётесь к тому времени — ты умрёшь. Не от раны — от истощения. Это понятно?

— Понятно, — ответил Валет.

Она вколола ему стимулятор в бедро — прямо через штаны, не заботясь о стерильности. Валет дёрнулся, зашипел, но не закричал. Его лицо покрылось потом, но глаза стали ярче, живее.

— Держись, — сказала Лайла, убирая шприц. — И возвращайтесь. Оба.

Она повернулась к Алексу, взяла его за руку — чёрную, замотанную в бинты — и посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты тоже не умри, — сказала она. — Я не хочу хоронить тебя.

— Постараюсь, — ответил Алекс.

Он хотел уйти, но Лайла не отпустила его руку.

— Ты изменился, — сказала она. — Раньше ты не умел лгать. Теперь ты врёшь предателям. Врёшь себе. Врёшь мне. Ты говоришь, что веришь в клан. Но я вижу твои глаза. Ты не веришь. Ты боишься. Боишься, что не справишься. Боишься, что умрёшь. Боишься, что ваша смерть будет напрасной.

Алекс посмотрел на неё. На её бледное лицо, на её голубые глаза, на её руки, которые всё ещё держали его чёрную, пульсирующую руку. Она была права. Она всегда была права.

— Боюсь, — признал он. — Но не показываю. Это моя работа.

— Твоя работа — не врать, — ответила Лайла. — Твоя работа — вести. А вести можно только честно. Если ты будешь врать им — они почувствуют. И перестанут верить. А если они перестанут верить — они умрут.

Она отпустила его руку. Развернулась и ушла в медотсек, не оглядываясь.

4.

Глухарь ждал у ворот, прижав ладонь к бетону, и его лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который делал это тысячи раз. Но пальцы подрагивали — он чувствовал вибрации. На нейтральной полосе, в трёх километрах к северу, пульсировала жизнь. Одна — нервная, хаотичная, с частыми, скачущими ритмами. Коготь. Вторая — спокойная, ровная, почти незаметная. Кто-то ещё. Третий — затаившийся, как хищник, который замер перед прыжком. Четвёртый и пятый — те, кто ждал наверху, на крыше склада, с арбалетами наготове.

Глухарь показал жест: сначала раскрытую ладонь, прижатую к стене, потом пять пальцев, потом сжатие в кулак.

«Пятеро. Трое внутри — двое снаружи. Двое наверху. Оружие — арбалеты. Не агрессия — защита. Страх».

— Коготь привёл подстраховку, — сказал Валет, поправляя перевязь на левой руке. — Он не дурак. Он не придёт один. Но если мы увидим, что их больше пяти, — уходим.

— А если они увидят нас раньше, чем мы их? — спросил Алекс.

— Тогда будем договариваться, — ответил Валет. — Или прорываться. Как обычно.

Алекс посмотрел на интерфейс. Время с момента активации: 403 часа 12 минут.

— Идём, — сказал он.

Они вышли за ворота.

Часть вторая. Путь к нейтральной полосе

5.

Пустошь дышала холодом.

Ветер дул с севера, неся с собой запах сырости, ржавчины и чего-то ещё — дыма? Горячего металла? Алекс не мог разобрать, да и не пытался. Он шёл первым, держа «Рассекатель» в левой руке. Правая — чёрная, замотанная в бинты — висела плетью, и он чувствовал, как когти царапают ткань изнутри, как вены пульсируют в такт его сердцу. Интерфейс показывал уровень опасности: жёлтый — умеренный. Ни врагов, ни засад. По крайней мере, поблизости.

Валет шёл за ним, держась в тени, почти невидимый, почти растворённый в сером свете. Его сломанные «Когти Ворона» не пульсировали — они были мёртвы, спящие, сломанные. Но сам Валет был жив. Он двигался бесшумно, как всегда, и его дыхание было ровным, спокойным — стимулятор работал.

Глухарь замыкал строй, прижав ладонь к земле. Его лицо было спокойным, но пальцы подрагивали — он чувствовал вибрации. Три километра до нейтральной полосы. Два. Один. Вибрации становились сильнее, отчётливее, опаснее.

Алекс думал о том, как Купол учил его ходить по пустоши. «Никогда не смотри только под ноги, — говорил Купол. — Смотри вперёд. Смотри по сторонам. Смотри назад. Враг может прийти откуда угодно. Даже из-под земли. Даже изнутри тебя». Алекс смотрел. Вперёд — на серую мглу, где прятался склад. По сторонам — на руины, на остовы машин, на чёрные силуэты разрушенных зданий. Назад — на следы, которые они оставляли на пепле. Следы вели к форту. К дому. К надежде.

Он думал о девочке с камнем. О её глазах — огромных, серых, в которых отражались звёзды там, где их не было. О её словах: «Он боится того, кто стоит за его спиной. Того, у кого нет лица». Алекс не знал, кто это — человек без лица. Может быть, Уголь. Может быть, Мадам. Может быть, кто-то третий, о ком они даже не слышали. Но он знал, что девочка не врёт. Она никогда не врала. Она просто говорила то, что видела. А видела она больше, чем любой из них.

Он думал о Лайле. О её руках — тонких, холодных, которые умели и лечить, и убивать, и держать его за руку, когда он боялся признаться в страхе. О её словах: «Твоя работа — не врать. Твоя работа — вести». Она была права. Но он не мог быть честным до конца. Если бы он сказал всем, что боится, что сомневается, что каждую ночь слышит голос Пророка, который шепчет: «Ты — новый бог. Прими веру. Стань мной», — они бы испугались. А страх — это вирус. Он распространяется быстрее, чем чума. И лечится только одним — смертью источника.

Он думал о Валете. О том, как тот сломал свои «Когти», чтобы вырваться из плена. Как шёл по пустоши двое суток, с открытой раной на затылке, с ядом в кармане, который не принял, потому что надеялся. Надеялся на них. На клан. На семью. Алекс не знал, правильно ли это — надеяться. Он знал только, что без надежды они были бы уже мертвы. Все. До одного.

6.

Они остановились в полукилометре от склада, за грудой бетонных обломков. Алекс достал бинокль — старый, с треснувшим стеклом, но ещё работающий — и посмотрел на здание.

Склад был старым, довоенным, с обрушившейся крышей и стенами, покрытыми чёрной, блестящей плесенью. Окна — пустые глазницы, двери — сломаны, арматура торчит в разные стороны, как иглы дикобраза, как копья, как кости гигантского, давно умершего зверя. Внутри — темнота. И — движение. Тени. Три тени.

— Трое, — сказал Алекс, опуская бинокль. — Один — у входа. Двое — внутри. Коготь — в центре. Я узнаю его по походке.

— Снайперы? — спросил Валет, выглядывая из-за обломка.

— Не вижу. Может быть, на крыше. Может быть, за стенами. Может быть, их нет. Глухарь, что чувствуешь?

Глухарь прижал ладонь к земле сильнее, закрыл глаза. Замер на двадцать секунд. Потом открыл — неестественно светлые, почти белые — и показал жест: сначала раскрытую ладонь, прижатую к земле, потом два пальца, сложенные вместе, потом резкое движение вверх, потом — ещё два пальца, но в другом направлении, и сжатие в кулак.

«Двое. Наверху. Слева и справа. Медленные сердца. Не бойцы — наёмники. Ждут. Не агрессия — страх. Ещё двое. Снаружи. За стенами. Прячутся. Арбалеты. Тоже не агрессия — защита».

— Четверо, — перевёл Алекс. — Двое на крыше, двое за стенами. Коготь не доверяет нам. Он взял подстраховку. Не для нападения — для защиты. Если мы попытаемся убить его, они откроют огонь. Если нет — они будут просто стоять.

— Что делаем? — спросил Валет.

— Идём, — ответил Алекс. — Не прячем оружие, но и не демонстрируем. Я — первый. Ты — второй. Глухарь — замыкает. Если кто-то из наёмников направит на нас арбалет — ты убьёшь его, Валет. Если сможешь.

— Смогу, — ответил Валет, сжимая сломанные «Когти». — Даже с одной рукой.

Алекс посмотрел на него долгим взглядом. На его бледное лицо, на его перевязанную голову, на его сломанный артефакт. Потом кивнул.

— Тогда идём.

7.

Склад встретил их запахом плесени и сырости.

Внутри было темно — только тусклый свет пробивался сквозь трещины в стенах, создавая причудливую игру света и тени. Тени плясали, как призраки, как демоны, как смотрящие, и воздух был тяжёлым, спёртым, пахнущим потом, страхом и надеждой.

Коготь стоял в центре, у старого, ржавого станка, который когда-то, наверное, был частью производственной линии, а теперь — просто грудой металлолома. Он был высоким, худым, с лицом, изрезанным старыми шрамами и обожжённым с левой стороны — след от старой, давней раны. Глаза — тёмные, глубоко посаженные — смотрели на Алекса с усталой злобой. Одежда — чёрная, без знаков отличия, но дорогая, из плотной ткани. На поясе — два коротких меча, рукояти обмотаны кожей.

Рядом с ним, в трёх метрах справа и слева, стояли двое наёмников. Их лица были скрыты масками — чёрными, с узкими прорезями для глаз, — но Алекс чувствовал их взгляды. Холодные, оценивающие, просчитывающие. В руках — арбалеты. Не направленные на Алекса, но готовые к бою. На поясах — ножи. Короткие, широкие, с зазубринами на обухе.

— Алекс, — сказал Коготь, и его голос был тихим, спокойным, почти ласковым — от этого становилось страшнее. — Убийца Хана. Убийца Вожака. Убийца матки нетопырей. Лидер «Нулевых». Я много слышал о тебе. Говорят, ты умён. Говорят, ты жесток. Говорят, ты не убиваешь безоружных. В Воронке это редкость.

— Говорят много чего, — ответил Алекс, останавливаясь в пяти метрах от Когтя. Он держал «Рассекатель» в левой руке, но не угрожающе — просто наготове, на случай, если наёмники передумают. — Я пришёл не слушать слухи. Я пришёл говорить. О чём?

Коготь усмехнулся — криво, невесело, одними уголками губ. Усмешка была как шрам, как трещина, как ожог.

— О будущем, — сказал он. — О том, кто будет жить, а кто умрёт. О том, кто будет править, а кто — подчиняться. Твой клан мал. У тебя девять бойцов, может быть, десять. У Барона — сорок. Он может уничтожить тебя за день. Но он не хочет. Он ждёт. Он надеется, что ты умрёшь сам. От голода. От интеграции. От того, что твоя чёрная рука сожрёт тебя изнутри. А я не хочу ждать. Я хочу действовать.

— Почему? — спросил Алекс, хотя уже знал ответ.

— Потому что Барон — трус, — ответил Коготь, и в его голосе зазвучала ненависть. Чистая, незамутнённая, выжженная годами поражений. — Он боится. Боится Мадам. Боится Угля. Боится тебя. Он не нападает, потому что не уверен в победе. Он ждёт, пока ты ослабеешь, пока твои люди умрут от голода, пока твоя чёрная рука не сожрёт тебя окончательно. Он не лидер. Он — паразит. Он питается страхом своих людей. А я устал быть его псом.

Алекс активировал «Анализ».

[Цель: Коготь, лейтенант «Железного кулака», уровень 14, ранг Гладиатор]

[Психологический профиль: хроническое недоверие, склонность к предательству, желание власти, страх перед Бароном (уровень 7/10), страх перед неизвестностью (уровень 6/10), страх перед собственным бессилием (уровень 8/10)]

[Скрытые мотивы: не столько желание уничтожить Барона, сколько желание занять его место. Ищет не союзника, а инструмент для захвата власти. Боится, что без союзника его убьют свои же люди, когда узнают о его слабости.]

[Слабое место: нарциссическая травма. Не переносит критики в адрес своих лидерских качеств. Может совершать необдуманные поступки при угрозе его авторитету. Боится выглядеть слабым перед подчинёнными.]

Алекс прочитал строки, и внутри, где-то глубоко, чужой голос — голос Пророка, который всё ещё шептал на границе сознания — усмехнулся: «Нарцисс. Как ты. Как Хан. Как все, кто верит, что они умнее других. Играй с ним. Играй — и победишь».

— Я знаю, чего ты хочешь, — сказал Алекс, глядя Когтю прямо в глаза. — Не просто свободы. Власти. Ты хочешь занять место Барона. Хочешь, чтобы «Нулевые» помогли тебе убить его, а потом ты станешь новым лидером «Железного кулака». И тогда ты будешь должен мне. Это твой план?

Коготь замер. Его лицо — грубое, шрамированное — исказилось. Не гневом — удивлением. Алекс попал в точку.

— Откуда ты знаешь? — спросил Коготь, и его голос дрогнул — впервые за этот разговор.

— Я не знаю, — ответил Алекс. — Я вижу. Твои глаза, твоя походка, твои руки, которые сжимают мечи так, будто ты уже держишь трон. Ты не просто хочешь убить Барона. Ты хочешь быть им. Это понятно. Это естественно. Но я не собираюсь работать на того, кто вчера пытал моего человека. Ты пытал Валета. Ты вживил ему в голову эту… штуку. Ты хотел сделать из него «Молчаливого». А теперь ты хочешь, чтобы я тебе помог? Почему я должен тебе верить?

Коготь посмотрел на Валета, который стоял в тени, прислонившись к стене, и его лицо было бледным, но глаза — чёрными, пустыми — смотрели на Когтя с ненавистью. Чистой, незамутнённой, выжженной годами боли.

— Я… — Коготь сглотнул. Его кадык дёрнулся. Он провёл языком по пересохшим губам. — Я не хотел. Барон приказал. Если бы я отказался, он убил бы меня. И вашего разведчика. Я выбрал меньшее зло.

— Меньшее зло? — переспросил Валет, и в его голосе зазвучала сталь. — Ты пытал меня двое суток. Ты вживил мне в голову металлическую пластину. Ты хотел, чтобы я забыл, кто я. Это не меньшее зло. Это — предательство. Ты предал меня. Теперь ты хочешь предать Барона. Зачем мне верить человеку, который предаёт всех, кому служил?

Коготь молчал. Его лицо было бледным, но глаза — тёмными, глубоко посаженными — горели.

— Потому что у тебя нет выбора, — сказал он наконец. — Барон сильнее. Если вы не ударите первыми, он ударит сам. Через девять дней. Десять — если будет экономить. У него кончается еда. Он будет искать новые источники. И ваш форт — самый близкий. Самый лёгкий. Самый уязвимый. Если вы не поможете мне, вы умрёте. Все. До одного.

Часть третья. Кровь на нейтральной земле

8.

Напряжение в складе стало плотным, почти осязаемым.

Алекс чувствовал, как наёмники сжимают арбалеты, как их пальцы ложатся на спусковые крючки, как Валет напрягается, готовясь к броску, как Глухарь прижимает ладонь к стене, слушая вибрации, которые могли означать приближение врага — или предательство.

Он смотрел на Когтя и думал. О том, что этот человек — не просто предатель. Он — отражение. Отражение того, кем Алекс мог бы стать, если бы потерял веру в людей. Если бы перестал верить, что за ним пойдут не из страха — из любви. Если бы решил, что власть — это единственная валюта, которая имеет значение в Воронке.

— Хорошо, — сказал Алекс, делая шаг вперёд. — Я согласен. Но цена будет не осколки. Осколки мы заберём себе. Ты получишь должность. Наместника Южного сектора. Когда мы победим, ты будешь управлять территорией, которую сейчас контролирует Барон. Но если ты предашь — я убью тебя. Не сразу. Медленно. Чтобы другие видели. Это не угроза — это обещание.

Коготь усмехнулся — криво, невесело, одними уголками губ.

— Ты думаешь, я боюсь смерти? — спросил он. — Я видел смерть тысячи раз. Я убивал. Меня пытали. Я выжил. Смерть — это не страшно. Страшно — умереть ничем. Умереть псом, которого никто не запомнит. Я не хочу быть псом. Я хочу быть волком. Если ты дашь мне шанс — я буду твоим союзником. Если нет — я найду другого.

— Другого не будет, — ответил Алекс. — Мадам не доверяет предателям. Уголь убьёт тебя, если ты подойдёшь к нему. «Стальные» — тоже. Я — единственный, кто готов рискнуть. Не потому, что я добрый. Потому что мне нужен ключ к цитадели. И ты — этот ключ.

Он протянул руку — левую, здоровую. Коготь посмотрел на руку, потом на Алекса, потом на наёмников, которые замерли, ожидая приказа. На их лицах — скрытых масками — не было ничего. Только ожидание.

— Договорились, — сказал Коготь, пожимая руку.

9.

И в этот момент Глухарь подал сигнал тревоги.

Три коротких, один длинный, два коротких, один длинный — «Враги. С юга. С запада. С востока. Идут сюда. Быстро. Много. С разных сторон».

Алекс замер. Он посмотрел на Когтя. Тот выглядел так же удивлённо, как и он.

— Это не мои люди, — сказал Коготь, и в его голосе впервые зазвучал страх. — Я пришёл с четырьмя. Только с четырьмя. Если кто-то идёт — это не я.

— Патруль? — спросил Валет, подходя к выходу.

— Не знаю, — ответил Коготь. — Барон меняет графики. Может быть, он узнал. Может быть, это просто совпадение. Но если они увидят нас вместе — мы все умрём.

— Глухарь, сколько? — спросил Алекс.

Глухарь прижал ладонь к земле, закрыл глаза. Замер на десять секунд. Потом открыл — неестественно светлые, почти белые — и показал жест: сначала раскрытую ладонь, прижатую к земле, потом пять пальцев, потом сжатие в кулак, потом — ещё три пальца, и снова сжатие.

«Пятеро. Нет — восьмеро. Идут с трёх сторон. Ровные сердца — не патруль, отряд. Вооружены. Тяжёлое оружие».

— Восьмеро, — повторил Алекс. — Тяжёлое оружие. Барон послал их кого-то убить. Или проверить. Или просто случайно. Неважно. Если они увидят нас — мы умрём.

— Что будем делать? — спросил Валет, сжимая сломанные «Когти».

— Убьём их, — ответил Алекс, и в его голосе зазвучала сталь. — Тихо. Быстро. Без шума. Коготь, ты с нами? Если мы убьём их, обратного пути не будет. Барон узнает, что ты предал. Ты станешь изгоем. Ты согласен?

Коготь посмотрел на наёмников. Те смотрели на него. Потом он кивнул.

— Убьём, — сказал он. — Всех. До одного.

10.

Бой был коротким и кровавым.

Алекс не использовал «Когти Нуля» — берёг здоровье. Вместо этого — «Рывок» и «Рассекатель». Время замедлилось. Мир стал вязким, как патока, как смола, как время в предсмертном сне.