Полная версия:
Нулевая точка. Том 2
6 глаз (редкий компонент для зелий ночного зрения),
осколка (малые, +1% интеграции каждый)
```
— Восемнадцать, — ответил Алекс. — Осталось около пятидесяти. Плюс матка. Она ждёт нас в глубине. Я чувствую её через осколок.
— Много, — сказал Шрам.
— Много, — согласился Алекс. — Но мы живы. Валет жив. Лена жива. Глухарь жив. Ты жив. Я жив. Это главное.
Он подошёл к Валету, опустился на корточки. Посмотрел на его лицо — бледное, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами. Его «Когти Ворона» пульсировали тускло, почти не светились. Артефакт был сыт — он получил достаточно крови в бою. Но Алекс знал, что это ненадолго. Часов через двенадцать ему снова потребуется жертва.
— Ты должен был меня бросить, — сказал Валет, не открывая глаз. — Я был обузой. Ты рисковал отрядом из-за меня. Я тормозил вас. Я подставил вас под удар.
— Я не бросаю своих, — ответил Алекс. — Я говорил тебе: в клане не бросают. Слышал? Не бросают. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
— Глупо, — Валет открыл глаза. В его взгляде — узком, тёмном — была не только усталость, но и что-то другое. Благодарность? Уважение? Алекс не знал. Может быть, просто облегчение. — Но я запомню. Каждое слово. Каждое движение. Каждый удар, который ты нанёс, прикрывая меня.
— Запоминай, — ответил Алекс. — Завтра мы идём к матке. Мне нужно, чтобы ты был в форме. Не подкачай.
— Буду в форме, — ответил Валет и закрыл глаза.
Через минуту его дыхание стало ровным — он спал.
14
Лена дежурила первой.
Она сидела у входа в грот, сжимая нож, и её лицо было бледным, но глаза — живыми, сосредоточенными. Она не спала уже почти сутки, но не жаловалась. Она делала то, что должна была. Что нужно было делать. Что требовалось.
Алекс подошёл к ней, сел рядом.
— Как ты? — спросил он.
— Жива, — ответила она. — Рука болит. Плечо. Но это не страшно. Страшно другое. Страшно не успеть. Страшно подвести. Страшно, что кто-то из нас умрёт, а я не смогу помочь.
— Что? — спросил Алекс, хотя уже догадывался.
— Что я испугалась, — Лена посмотрела на него. В её глазах — карих, почти чёрных — была боль. Боль, которую она не могла скрыть. — Когда нетопырь вцепился мне в плечо, я думала, что умру. Думала, что не успею ударить. Что он вырвет мне кусок плоти, и я упаду, и меня сожрут. Я испугалась. По-настоящему. Как никогда в жизни.
— Страх — это не слабость, — ответил Алекс. — Страх — это инструмент. Если ты не боишься, ты не осторожна. А если не осторожна — ты мертва. Ты испугалась, но ты ударила. Ты не отступила. Это и отличает бойца от труса.
Лена посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах появилось что-то, похожее на надежду.
— Ты веришь в это? — спросила она. — На самом деле? Не говоришь просто, чтобы утешить?
— Я должен верить, — ответил Алекс. — Иначе зачем всё это? Зачем мы здесь? Зачем мы рискуем жизнями? Зачем мы убиваем и умираем? Если страх — это просто слабость, то все мы слабаки. Но мы не слабаки. Мы — «Нулевые». Мы — те, кто идёт вперёд, даже когда страшно.
Он встал, похлопал её по плечу — по здоровому. Лена вздрогнула — рана ещё болела, — но не отстранилась. Она привыкла к боли. Или училась привыкать.
— Отдыхай, — сказал Алекс. — Через два часа я сменю тебя.
— Хорошо, — ответила Лена.
Она закрыла глаза. Через минуту её дыхание стало ровным — она спала.
15
Алекс не спал в ту ночь.
Он сидел у стены грота, сжимая «Рассекатель», и смотрел на интерфейс. Цифры плыли перед глазами — ОЗ, ОВ, уровень, интеграция. Всё было как обычно, но что-то изменилось. Что-то внутри него сломалось — или, наоборот, окрепло. Он не мог понять. Может быть, это было действие осколка. Может быть, он просто устал.
```
Время с момента активации: 158 часов 42 минуты
Уровень: 10
Интеграция: 38%
Ингибитор: активен. Осталось: 66 часов
ОЗ: 150/200
ОВ: 30/120
```
Тридцать восемь процентов. На два больше, чем утром. Осколок рос быстрее в бою — каждое убийство, каждый удар «Когтем Нуля» ускорял интеграцию. Лайла предупреждала: «Если ты продолжишь в том же темпе, через неделю ты перестанешь быть человеком. Твои воспоминания сотрутся. Твоя личность исчезнет. Останется только осколок. И голод».
Он посмотрел на свою правую руку. Чёрные вены вздулись, пульсировали в такт сердцу. Кожа на пальцах стала тоньше, прозрачнее — под ней проступали кости. «Коготь Нуля» менял его. Не только душу — тело. Иногда ему казалось, что его руки больше не принадлежат ему. Они были оружием. Инструментом. Частью системы.
Глухарь сидел у входа, прижав ладонь к стене, и его лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который принял свою судьбу. Он не боялся смерти. Он боялся только одного — не успеть. Не спасти. Не предупредить.
Алекс подошёл к нему, опустился на корточки.
— Ты не спишь, — сказал Алекс. Это был не вопрос — утверждение.
Глухарь открыл глаза. Посмотрел на Алекса. Показал жест: сначала раскрытую ладонь, прижатую к стене, потом указательный палец вверх, потом сжатие в кулак.
«Земля гудит. Матка проснулась. Чувствует нас».
— Сколько до неё?
Глухарь показал цифру: 500. Метров. Потом подумал, добавил: 400. Потом показал три пальца — «триста».
— Триста метров, — повторил Алекс. — Через час будем там. Если не встретим препятствий.
— Препятствия будут, — сказал Шрам из темноты. — Всегда есть препятствия. Воронка не даёт пройти легко. Никогда.
— Завтра, — сказал Алекс. — Завтра мы убьём её. Или умрём. Но не отступим. Не сейчас. Не после всего, что прошли.
Глухарь кивнул. Его лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который не боится смерти. Потому что он уже умер. Давно. В тот день, когда потерял слух. Когда очнулся в темноте, не слыша ничего, кроме гула земли. Когда понял, что мир стал тихим. Навсегда.
Алекс сжал в кулаке зуб Пса — подарок Купола. Зуб был тёплым — тёплым, как живая плоть, как воспоминание о друге, которого больше нет.
«Мы выйдем, Купол, — подумал он. — Мы выйдем и увидим солнце. Или умрём, пытаясь. Но мы не сдадимся. Никогда».
Он закрыл глаза. Завтра — новый день. Завтра — новый бой. Завтра «Нулевые» сделают первый шаг к свободе.
А сегодня — сегодня он будет сидеть в темноте и слушать, как дышат его люди. И думать о том, кем он становится.
И бояться. Не смерти. Бояться, что станет монстром. Бояться, что забудет их лица. Бояться, что однажды проснётся и не вспомнит, кто он.
---
Эпилог. Гул в темноте
Где-то в глубине пещеры, в самом сердце гнезда, матка нетопырей открыла глаза.
Она была огромной — метра четыре в длину, с телом, покрытым чёрной, блестящей чешуёй, которая переливалась в темноте, как лава, как кровь, как сама смерть. Крылья были сложены вдоль туловища, но их размах достигал шести метров — достаточно, чтобы перекрыть весь проход, достаточно, чтобы поднять в воздух тушу весом в полтонны.
Голова — массивная, с широкой пастью, полной игольчатых зубов, расположенных в несколько рядов. Даже при закрытой пасти зубы торчали наружу — жёлтые, длинные, с зазубринами, похожие на пилу. Глаза — красные, умные, злые — смотрели в темноту, и в них не было страха. Только голод.
Она чувствовала их — людей, которые вошли в её гнездо. Чувствовала запах их крови, их пота, их страха. Чувствовала осколки — те, что пульсировали в их груди, привлекая её, как магнит, как приманка, как зов. Осколки звали её. Осколки обещали силу. Осколки говорили с ней на языке, который понимала только она.
Она издала звук — низкий, вибрирующий, похожий на гул трансформатора, но с горловыми обертонами, которые делали его почти музыкальным. Звук разнёсся по пещере, отразился от стен, вернулся эхом. Сигнал к атаке.
Нетопыри зашевелились. Их глаза загорелись красным — сотни, тысячи глаз, которые смотрели в темноту, ища добычу. Они отцепились от стен и начали кружить над пещерой, создавая ровный, пульсирующий гул крыльев, похожий на сердцебиение. Гул был громким, навязчивым, почти невыносимым.
Матка поднялась на лапы. Её брюхо волочилось по полу, оставляя мокрый след. Из пасти капала слюна — белая, густая, с кислым запахом. Слюна шипела, падая на камни, разъедая их, оставляя чёрные дыры. Там, где капала слюна, камни дымились, плавились, превращаясь в чёрную, вязкую жидкость.
«Они пришли, — подумала матка. — Они пришли умереть».
Она шагнула вперёд, к выходу из гнезда, туда, где в темноте дрожали огоньки факелов — огоньки жизни, которую она собиралась погасить. Огоньки надежды, которую она собиралась растоптать.
Война только начиналась.
---
ИТОГОВАЯ СТАТИСТИКА (КОНЕЦ ГЛАВЫ 19)
```
─────────────────────────────────────────
Клан: НУЛЕВЫЕ
Лидер: Алекс (ур. 10, ранг Гладиатор)
Офицеры: Шрам (ур. 13), Валет (ур. 8)
Специалисты: Архивариус (ур. 6), Лайла (ур. 2)
Бойцы: Глухарь (ур. 4), Вит (ур. 5),
Толя (ур. 3, идёт на поправку),
Миша (ур. 3), Лена (ур. 4)
─────────────────────────────────────────
ХАРАКТЕРИСТИКИ АЛЕКСА
─────────────────────────────────────────
СИЛ: 9 | ЛВК: 8 | ВНС: 11 | ИНТ: 7 | ВСП: 6
ОЗ: 130/200
ОВ: 5/120
Уровень: 10
Ранг: Гладиатор
Интеграция: 38%
Ингибитор: 66 часов
─────────────────────────────────────────
НАВЫКИ
─────────────────────────────────────────
Оценка (ур.1) — дальность 18 м
Рывок (ур.1) — ускорение 3 сек, +50% уклонения, 15 ОВ
Анализ (ур.1) — слабые места, тактика, лояльность
Чувство опасности (ур.1) — предупреждение за 3 сек до атаки, -5 ОВ
Тактический анализ (ур.1) — структура вражеской группы
Без интерфейса (ур.1) — +10% точности, +5% уклонения без системы
Коготь Нуля (ур.1) — пробивает броню С-класса, урон: СИЛ×2 + (Интеграция/10), стоимость: 10 ОЗ + 15 ОВ
─────────────────────────────────────────
ТРОФЕИ
─────────────────────────────────────────
•
Крылья нетопырей (18 шт.) — материал для глушителей
•
Когти нетопырей (12 шт.) — материал для ядов
•
Глаза нетопырей (6 шт.) — редкий компонент для зелий ночного зрения
•
Кровь нетопырей (3 флакона) — компонент для антидотов
•
Малые осколки (4 шт.) — +1% интеграции каждый
─────────────────────────────────────────
ПОТЕРИ
─────────────────────────────────────────
•
Валет — тяжело ранен (плечо, потеря крови, ОЗ 80/150)
•
Лена — легко ранена (плечо, ОЗ 45/60)
•
Алекс — истощение ОВ (5/120)
•
Шрам — лёгкие ранения (царапины, ушибы)
─────────────────────────────────────────
БЛИЖАЙШИЕ ЗАДАЧИ
─────────────────────────────────────────
Бой с маткой нетопырей (С-класс, уровень 13) — в следующей главе
Выход к шахте (уровень -4) — после боя
Поиск пути на поверхность — приоритет
Восстановление сил (отдых, лечение ран) — необходимо
─────────────────────────────────────────
```
Конец главы 19.
ГЛАВА 20. МАТКА НЕТОПЫРЕЙ
Часть первая. Затишье перед бурей
1
Грот за проходом был тесным, как могила.
Алекс сидел у стены, прислонившись спиной к холодному чёрному камню, и смотрел на интерфейс. Зелёные цифры пульсировали в темноте, как вторичное сердцебиение, как напоминание о том, что время идёт, а они всё ещё здесь, всё ещё в гнезде, всё ещё не свободны.
```
Время с момента активации: 160 часов 12 минут
Уровень: 10
Интеграция Нулевого объекта: 38%
Ингибитор: активен. Осталось: 64 часа
ОЗ: 150/200
ОВ: 5/120
«Рассекатель»: прочность 85%
```
Тридцать восемь процентов. На шесть больше, чем было перед входом в гнездо. Каждый удар «Когтем Нуля», каждая убитая тварь приближали его к черте, за которой он перестанет быть человеком. Лайла говорила: «Пятьдесят процентов — второй критический порог. После пятидесяти изменения становятся необратимыми». До пятидесяти оставалось двенадцать процентов. Двенадцать процентов — это, может быть, дюжина нетопырей. Или один бой с маткой. Или один удар в её сердце.
Он посмотрел на свою правую руку. Чёрные вены вздулись, пульсировали в такт сердцу. Кожа на пальцах стала тоньше, прозрачнее — под ней проступали кости. «Коготь Нуля» менял его. Не только душу — тело. Иногда ему казалось, что его руки больше не принадлежат ему. Они были оружием. Инструментом. Частью системы.
Валет лежал у противоположной стены, укрытый курткой Лены. Его лицо было бледным, как мел, как полотно, как лицо мертвеца. Повязка на плече промокла насквозь — кровь сочилась из раны, несмотря на жгут и антисептик. Дыхание было частым, поверхностным — каждые несколько секунд из его горла вырывался тихий хрип, похожий на стон умирающего.
Лайла по рации контролировала его состояние:
— Пульс — сто двадцать. Давление — девяносто на пятьдесят. Температура — тридцать семь и восемь. Кровопотеря — около литра. Он на пределе. Если вы не найдёте ему переливание в ближайшие шесть часов... — она замолчала, не договорив.
— Что? — спросил Алекс, хотя уже знал ответ.
— Он умрёт, — сказала Лайла. — Не от раны — от потери крови. Мой антисептик остановил кровотечение, но я не могу восполнить то, что уже ушло. Ему нужна кровь. Чья-то кровь. Ваша кровь. Если не найдётся донор...
— Найдётся, — перебил Алекс. — Я.
— У тебя та же группа? — спросила Лайла.
— Не знаю. — Алекс посмотрел на свои руки. На чёрные вены, на бледную кожу, на осколок, который пульсировал в его груди. — Но я — Гладиатор. Моя кровь выдержит. Если не подойдёт по группе — система подстроит. Она всегда подстраивает.
Лайла хотела возразить, но не стала. Только вздохнула — тяжело, обречённо.
— Делай, что должен, — сказала она. — Но помни: каждое переливание ускоряет интеграцию. Чужая кровь — это чужая энергия. Осколок будет расти быстрее. Ты рискуешь.
— Я всегда рискую, — ответил Алекс, отключая рацию.
2
Шрам сидел у входа в грот, сжимая тесак, и его лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который делал это сотни раз. Но Алекс видел, как дрожит его рука — не от страха, от усталости. Рана на боку снова открылась — повязка промокла насквозь, кровь капала на пол, смешиваясь с пылью и пеплом. Левый бок болел при каждом движении — старая травма, которую Шрам получил ещё в боях с Верхними, напоминала о себе с новой силой.
— Сколько мы убили? — спросил Шрам, не оборачиваясь.
— Восемнадцать, — ответил Алекс, сверяясь с интерфейсом. — Осталось около пятидесяти. Плюс матка. Глухарь говорит, она большая. Очень большая. И не летает.
— Не летает? — Шрам повернулся, его единственный глаз сузился. — Как матка крыс?
— Хуже. Глухарь говорит, она приросла к полу. Как опухоль. Как раковая опухоль, которая питается энергией гнезда. Её брюхо — живая фабрика, которая производит яйца и новых нетопырей. Если мы убьём её — рой распадётся. Если нет — они будут плодиться бесконечно.
— Сколько времени у нас есть до того, как она произведёт новую волну?
— Не знаю, — признал Алекс. — Глухарь не может определить. Но чувствует, что она агрессивна. Она знает, что мы здесь. Она ждёт нас.
Он подошёл к выходу из грота, выглянул в темноту. Там, в глубине пещеры, пульсировал ультразвук — неслышный для человеческого уха, но ощутимый как вибрация в зубах, в костях, в позвоночнике. Вибрация была слабой, но навязчивой — она не исчезала, даже когда он затыкал уши. Она была внутри него.
— Матка, — сказал Алекс, прислушиваясь к вибрации. — Она дышит. Я чувствую её дыхание. Через осколок. Как будто она зовёт меня. Как будто хочет, чтобы я пришёл к ней.
— Не ходи, — сказал Шрам. — Пошли Глухаря. Или Валета. Или Лену. Не ходи сам.
— Она зовёт не Глухаря, — ответил Алекс. — Не Валета. Не Лену. Меня. Потому что у меня есть осколок. Потому что я — такой же, как она. Часть системы. Часть Нулевой Точки.
— Ты не такой, — Шрам встал, подошёл к Алексу, положил руку на плечо. Его рука была горячей, твёрдой, с мозолями на каждом сантиметре ладони. — Ты — человек. Ты — лидер «Нулевых». Ты — Алекс. Не забывай это.
— Стараюсь, — ответил Алекс. — Но с каждым днём это всё труднее.
3
Лена сидела у стены, перебирая метательные ножи, которые Валет дал ей на время похода. Её лицо было сосредоточенным, без тени страха, но Алекс видел, как дрожат её руки — крупная, неконтролируемая дрожь, которая сотрясала всё тело. Она боялась. Но не показывала этого. Она сжимала ножи, проверяла баланс, остроту, крепление рукояти. Всё было в порядке. Всё было готово.
На её плече, под курткой, была свежая повязка — нетопырь вцепился ей в плечо, разорвал кожу, мышцы, но не задел кость. Лайла обработала рану, наложила швы, вколола антисептик. «Будет болеть, — сказала она. — Но через день сможешь двигать рукой. Через два — драться». Лена кивнула. Она не жаловалась. Она никогда не жаловалась.
— Ты готова? — спросил Алекс, подходя к ней.
Лена подняла голову. В её глазах — карих, почти чёрных — была усталость, но не сомнение. Она посмотрела на Алекса долгим взглядом, как будто хотела запомнить его лицо. На случай, если не вернётся.
— Готова, — ответила она. — Я буду прикрывать Шрама. И Валета. И тебя. Я буду делать то, что должна. Что нужно делать.
— Хорошо, — Алекс сел напротив, положил «Рассекатель» на колени. — В гнезде темно. Нетопыри ориентируются на звук — чем громче мы шумим, тем быстрее они нас найдут. Поэтому двигаемся тихо. Как тени. Как Валет.
— Как Валет? — Лена усмехнулась — сухо, безрадостно, одними уголками губ. — У него «Когти Ворона». Он может стать тенью. А я — просто человек. С ножом. И с плечом, которое болит при каждом движении.
— Человек с ножом, который убил шесть крыс в прошлом рейде и трёх нетопырей сегодня, — сказал Шрам, не открывая глаза. — Не прибедняйся. Ты — боец. Ты — «Нулевая». Ты не просто человек. Ты — воин.
Лена посмотрела на него. В её взгляде мелькнуло что-то, похожее на благодарность. Шрам редко хвалил новобранцев — он считал, что похвала расслабляет, а расслабленный боец — мёртвый боец. Но когда он хвалил, это значило много.
— Спасибо, — сказала Лена.
— Не благодари, — ответил Шрам. — Выживем — расквитаемся. А пока — не подведи.
— Не подведу, — ответила Лена.
Она убрала ножи в ножны, поправила куртку. Встала, потянулась, хрустнула позвонками. Её лицо было бледным, но глаза — живыми, сосредоточенными.
4
Глухарь сидел у стены, прижав ладонь к чёрному камню, и его лицо было напряжённым — напряжённым, как у человека, который слышит то, чего не должны слышать люди. В сером свете фонарика его лицо казалось вырезанным из старого дерева — глубокие морщины, острые скулы, впалые щёки. Но его глаза — неестественно светлые, почти белые — были открыты и смотрели в пространство с пугающей интенсивностью.
Алекс подошёл к нему, опустился на корточки.
— Что ты чувствуешь?
Глухарь моргнул. Ему не нужно было слышать слова — он читал по губам, и делал это лучше, чем кто-либо из них. Его палец — тонкий, с обломанным ногтем — коснулся чёрного камня, потом поднялся вверх, к потолку, потом сжался в кулак.
Жест означал: «Земля гудит. Она проснулась. Чувствует нас. Зовёт».
— Матка?
Глухарь кивнул. Показал другой жест: раскрытую ладонь, прижатую к стене, потом три пальца, сложенные вместе, потом резкое движение в сторону.
«Она большая. Очень большая. Не двигается. Приросла к полу. Дышит через дыры в брюхе».
— Стигмы, — сказал Алекс, вспоминая уроки биологии из другой жизни. — Как у насекомых. Она дышит через отверстия в брюхе. Если их перекрыть...
Глухарь кивнул снова. Показал жест: палец к горлу, потом резкое движение в сторону — «задохнётся».
— Тогда план, — сказал Алекс, возвращаясь к отряду. — Я, Шрам и Лена отвлекаем охрану. Валет и Глухарь добираются до брюха и закрывают стигмы. Чем угодно — когтями, ножами, тряпками. Чем больше закроете — тем быстрее она задохнётся.
— Я не могу, — сказал Валет, открывая глаза. Его голос был слабым, хриплым, как у человека, который долго не пил и не говорил. — Я едва стою. Я подведу вас. Оставьте меня здесь. Я прикрою тыл. Если нетопыри пойдут за вами — я задержу их.
— Нет, — ответил Алекс. — Ты идёшь с нами. Ты нужен. Твои «Когти Ворона» — единственное оружие, которое может пробить брюхо матки с первого удара. «Рассекатель» слишком большой — застрянет в мышцах. Ножи слишком короткие — не достанут до стигм. Только ты.
— А если я умру?
— Тогда мы похороним тебя здесь, — сказал Алекс. — И запомним. Как Купола. Как брата Шрама. Как всех, кто погиб по пути. Но сначала — ты идёшь с нами. И умирать будешь только после того, как матка умрёт первой.
Валет посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах — узких, тёмных — была не только усталость, но и что-то другое. Благодарность? Уважение? Алекс не знал. Может быть, просто облегчение.
— Хорошо, — сказал Валет. — Я иду.
Он поднялся, пошатнулся, опираясь на стену. Лена поддержала его, вцепившись в здоровую руку. Глухарь встал рядом, прижав ладонь к стене — он чувствовал вибрации, указывая путь.
— Тогда — за мной, — сказал Алекс, активируя «Чувство опасности».
Они вышли из грота.
Часть вторая. Сердце улья
5
Проход был узким — не больше метра в ширину и полутора в высоту. Приходилось идти согнувшись, прижимаясь спиной к стене, чтобы не задеть сталактиты, свисающие с потолка. Сталактиты были острыми, как копья, покрытыми слоем слизи и копоти. Некоторые были сломаны — обломки валялись на полу, хрустели под ногами, как кости, как лёд под ногами весной.
Стены прохода были из чёрного камня, блестящего, как обсидиан, с прожилками кварца, которые поблёскивали в свете фонарика, как звёзды, как глаза, как маяки среди тьмы. Где-то в глубине пульсировал ультразвук — низкий, вибрирующий, похожий на гул трансформатора, но с горловыми обертонами, которые делали его почти музыкальным. Гул чувствовался не ушами, а всем телом — вибрации передавались через пол, через стены, через воздух.
Воздух был спёртым, тяжёлым, насыщенным парами аммиака и сероводорода. Каждый вдох обжигал лёгкие, вызывал кашель, заставлял глаза слезиться. Алекс дышал через рукав куртки, но это почти не помогало — запах проникал сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь поры. Он чувствовал его даже тогда, когда зажимал нос.
Алекс шёл первым, держа «Рассекатель» наготове. Клинок пульсировал в руке — красные прожилки горели тускло, осколок внутри оружия чувствовал других осколков. Их было много. Десятки. Сотни. Они были повсюду — в стенах, в потолке, в полу. В самих нетопырях. Осколки питали их, делали сильнее, быстрее, выносливее. Без осколков нетопыри были бы просто летучими мышами — большими, страшными, но уязвимыми. С осколками они становились монстрами.
Шрам шёл вторым, сжимая тесак. Его лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который идёт на дело, которое делал сотни раз. Но Алекс видел, как он прихрамывает — левый бок всё ещё болел после вчерашнего боя. Повязка под курткой намокла — кровь сочилась из раны, несмотря на антисептик и швы. Шрам не жаловался. Он никогда не жаловался.
Лена и Валет шли за Шрамом, двигаясь бесшумно, как тени. Лена поддерживала Валета, вцепившись в его здоровую руку. Валет сжимал «Когти Ворона» — красные прожилки пульсировали тускло, артефакт был сыт, но ненадолго. Часов через двенадцать ему снова потребуется кровь.
Глухарь замыкал строй, прижав ладонь к стене. Его лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который делал это сотни раз. Но пальцы иногда подрагивали — он чувствовал вибрации. Нетопыри спали. Их сердцебиение было ровным, медленным — как у спящих зверей. Но иногда ритм сбивался — они видели сны. Или чувствовали приближение опасности.
