Нулевая точка. Том 2

Светлана Дроздова

Нулевая точка. Том 2

ГЛАВА 16. КРЫСИНЫЙ РЕЙД

Часть первая. Незваные гости

1

Алекс не спал, хотя его тело требовало отдыха с той настойчивостью, которую невозможно игнорировать. Он сидел в командном центре, положив ноги на стул Архивариуса, и смотрел на карту, разложенную на столе. Карта была старой, пожелтевшей, с пометками, сделанными разными почерками — Хана, Архивариуса, его собственным. Красные линии, синие кружки, чёрные кресты. Всё это выглядело как план военной кампании, и, в сущности, так оно и было.

Переговоры со «Стальными» закончились ничем — хрупкое перемирие, которое продлится ровно до тех пор, пока одна из сторон не почувствует слабость другой. Долговязый, их командир, смотрел на Алекса как на конкурента, которого нужно либо уничтожить, либо использовать. Союза не вышло. Войны пока не было. Тишина.

Но в Воронке тишина никогда не длится долго.

Алекс потёр глаза, чувствуя, как веки тяжелеют. Интерфейс показывал время: 127 часов 44 минуты с момента активации. Интеграция — 23 процента. Ингибитор работал, но Лайла предупреждала, что организм может привыкнуть, и тогда каждый новый процент будет даваться всё тяжелее. Он посмотрел на свои руки — на чёрную грязь под ногтями, на запёкшуюся кровь, на шрамы, свежие и старые. Каждый шрам был историей. Каждая история — потерей.

Он встал, прошёлся по комнате. В командном центре было холодно — система вентиляции работала с перебоями, и холодный воздух с поверхности просачивался сквозь трещины в стенах. Где-то там, наверху, была пустошь. Серое небо. Серый пепел. Серая тоска. Алекс иногда ловил себя на мысли, что скучает по Воронке. Не по той, где он сейчас был, а по той, где он только очнулся — на бетонной плите, в полной темноте, без памяти, без надежды, без страха. Там было проще. Там был только один враг — темнота. Здесь врагов было слишком много.

Архивариус спал в углу, свернувшись калачиком, укрывшись своей неизменной чёрной мантией, которая, казалось, впитала в себя всю пыль бункера. Старик выглядел ещё старше, когда спал — морщины глубже, кожа серее, дыхание слабее. Алекс иногда удивлялся, как он вообще выжил все эти годы, прячась от Хана, питаясь консервами и сухарями, общаясь только с тенями и книгами. Одиночество не убило его, но сделало чем-то большим, чем просто человек. Архивариус стал воплощением памяти — живым архивом, который хранил знания, даже когда сам уже почти рассыпался.

Алекс подошёл к нему, поправил сползшее одеяло. Архивариус не проснулся — только вздохнул во сне, и его лицо стало чуть спокойнее, чуть моложе.

«Ты заслужил покой, — подумал Алекс. — Но покой в Воронке — это смерть. А ты не готов умирать. Ты нужен нам».

Глухарь сидел у стены, у выхода, прижав ладонь к бетонному полу. Это было его обычное место — на границе между безопасностью и опасностью, между светом и тьмой. Его глаза были закрыты, лицо спокойно, как у статуи. Но пальцы иногда подрагивали — он слушал вибрации. Даже во сне, даже в минуты отдыха, он не переставал быть их сенсором. Алекс завидовал ему в каком-то смысле. Глухарь жил в мире чистых ощущений — без слов, без мыслей, без сомнений. Он просто чувствовал. И этого было достаточно.

Алекс смотрел на Глухаря и думал о том, как мало он знает о нём. Имя? Не помнит. Прошлое? Пустота. Способности? Восприятие 8, чувство вибраций, умение читать по губам. И всё. Глухарь был загадкой, которую никто не пытался разгадать, потому что ответ мог оказаться слишком страшным. Может быть, он был одним из «Молчаливых», которых Хан не смог полностью контролировать. Может быть, он был учёным, который экспериментировал на себе. Может быть, он был просто человеком, который потерял слишком много, чтобы помнить.

Вдруг пальцы Глухаря замерли.

Всё его тело напряглось — разом, как пружина, сжатая до предела. Глаза открылись, неестественно светлые, почти белые в полумраке командного центра. Он смотрел на пол, но не видел его — он видел то, что было под бетоном, под арматурой, под землёй. Его лицо исказилось — не страхом, чем-то другим. Тем ужасом, который приходит, когда сталкиваешься с чем-то, что не укладывается в привычную картину мира.

Алекс замер. Он знал это выражение. Глухарь не просто слушал — он чувствовал что-то невероятное, нечто, что не вписывалось в логику Воронки. Там, внизу, под их ногами, двигалось нечто. Много нечто. И оно было ближе, чем должно быть.

Глухарь медленно, очень медленно поднял руки. Сжал их в кулаки. Ударил кулаками друг о друга — глухой звук, от которого эхо разнеслось по комнате, заставив Архивариуса вздрогнуть во сне. Потом растопырил пальцы — резко, словно разрывая невидимую ткань. Потом указал на стены, на пол, на потолок — круговым движением, охватывая всё пространство вокруг.

Жест означал: «Отовсюду. Они везде. Они идут. Не сверху — снизу. Не снаружи — изнутри».

Алекс активировал Оценку, глядя в пол, пытаясь проникнуть взглядом сквозь бетон, сквозь арматуру, сквозь темноту.

Интерфейс засветился тревожным красным — такого он не видел никогда. Даже когда они шли к Псу, даже когда они дрались с Ханом, цвет был оранжевым, тревожным, но не смертельным. Красный был цветом конца.

```

[Обнаружены биосигналы: 100+]

[Класс: E (обычные крысы, хроно-крысы, уровни 2-5)]

[Источник: уровень -3, -2, -1. Множественные прорывы]

[Статус: массовое вторжение. Ожидаемое время контакта: 5-7 минут]

[Оценка угрозы: КРИТИЧЕСКАЯ]

[Рекомендация: НЕМЕДЛЕННАЯ ЭВАКУАЦИЯ ИЛИ УКРЕПЛЕНИЕ ПЕРИМЕТРА]

```

— Сотня, — сказал Алекс вслух. Голос был спокойным, но внутри всё сжалось в тугой комок страха и адреналина. Сотня крыс — это не просто стая. Это лавина. Это потоп. Это смерть, которая идёт на тебя со всех сторон, и ты ничего не можешь с этим поделать, кроме как драться. — Сотня, не меньше.

Архивариус проснулся мгновенно, как будто и не спал. Он подбежал к мониторам, начал выводить на экран схемы бункера. Его пальцы летали по клавиатуре — старой, потёртой, с выцветшими буквами, но всё ещё работающей. Клавиши щёлкали, экраны мигали, системы диагностики выводили данные один за другим. На экране появились красные точки. Сначала одна. Потом десять. Потом двадцать. Потом точки слились в сплошные пятна, расползаясь по уровням бункера, как метастазы раковой опухоли.

— Они не в туннелях, — сказал Архивариус, и в его голосе впервые за долгое время прозвучал страх. Настоящий, животный страх, который он так долго скрывал за маской спокойствия и учёной отстранённости. — Они внутри стен. Прогрызли вентиляционные шахты. Технические полости. Я не знал, что они так глубоко проникли. Я не знал. Я должен был знать. Я отвечаю за информацию. Я не знал.

— Теперь знаешь, — ответил Алекс, уже нажимая кнопку общей тревоги. Его палец вдавил красную кнопку на пульте — кнопку, которую они никогда не использовали, но которая была подключена ко всем системам бункера. Сирена завыла — пронзительно, тоскливо, как крик раненого зверя. Этот звук разбудил бы даже мёртвых.

Сирена разносилась по коридорам, отражалась от металлических стен, многократно усиливалась эхом. Она звучала в жилых модулях, в столовой, в спортзале, в лаборатории. Она звучала везде, напоминая каждому, что они не в безопасности. Что бункер — не крепость. Что Воронка всегда найдёт способ добраться до них.

— Я поднимаю отряд, — сказал Алекс, беря «Рассекатель» со стола. Клинок был холодным, но в его руке он быстро нагревался, красные прожилки засветились ярче, чувствуя приближение боя. — Ты — мозг. Управляй светом, дверями, герметизацией. Не дай им прорваться в медотсек. Не дай им отрезать нас от путей отхода. Если генераторы упадут — переходи на резервные. Если резервные не включатся — используй ручное управление. Я не хочу драться в темноте.

Архивариус кивнул, вытирая пот со лба. Его лицо было бледным, но глаза — живыми, сосредоточенными. Страх не парализовал его — он мобилизовал.

— Я сделаю всё, что смогу, — сказал он. — Но у меня мало времени. Генераторы перегружены. Если крысы доберутся до кабелей — мы потеряем свет. И связь. И возможность управлять дверями.

— Тогда мы будем драться в темноте, — ответил Алекс. — Мы привыкли.

Он вышел из командного центра, и дверь за ним закрылась с тихим шипением, отрезая Архивариуса от внешнего мира. Старик остался один — с мониторами, с картами, с тревожными красными пятнами, которые расползались по экранам, как пятна крови на белой простыне.

Он начал работать.

---

2

Лайла услышала сирену в лаборатории и выронила пробирку.

Стекло разбилось вдребезги, жёлтая жидкость растеклась по столу, шипя и испуская едкий пар. Она не обратила внимания. Она смотрела на датчик давления в вентиляции, который секунду назад показывал норму, а теперь упал почти до нуля. Красная стрелка дрожала на отметке «0», и цифры на дисплее мигали тревожным оранжевым.

Кто-то перекрыл воздуховоды. Или не кто-то, а что-то, и это «что-то» было огромным, тяжёлым и живым.

Лайла замерла, глядя на датчик. Её профессиональный ум уже рисовал картину: крысы прогрызли вентиляционные шахты, и теперь их тела перекрывают поток воздуха. Тысячи тел. Сотни килограммов живой плоти, которая движется по трубам, заполняя пустоты, как вода заполняет трещины в тонущем корабле.

Она выбежала из лаборатории, на ходу застёгивая медицинскую сумку. Шприцы, бинты, антисептик, антидот, анальгетики. Всё, что могло понадобиться в ближайшие часы. Всё, что могло спасти чью-то жизнь. Она знала, что будет бойня. Она чувствовала это по тому, как дрожал пол под ногами — мелкая, быстрая дрожь, похожая на сердечный приступ гигантского зверя.

В коридоре она столкнулась с Витом. Он бежал из столовой, сжимая арбалет, и его лицо было бледным, как мел.

— Что случилось? — спросил он, хотя уже догадывался.

— Крысы, — ответила Лайла, не останавливаясь. — Много крыс. Иди в столовую. Шрам будет строить оборону.

Вит кивнул и побежал дальше, его ботинки гулко стучали по металлическому полу.

Лайла добежала до медотсека, вбежала внутрь, захлопнула дверь. Она начала раскладывать инструменты на стерильном столе — скальпели, зажимы, иглы, шовный материал. Всё, что могло понадобиться для операций. Она знала, что раненые будут. Вопрос был только в том, сколько их будет и успеет ли она спасти хотя бы некоторых.

Сирена выла за стеной, и Лайла чувствовала, как вибрация передаётся через пол, через стены, через воздух. Бункер дрожал. Крысы грызли его изнутри.

«Не думай об этом, — сказала она себе. — Думай о том, что ты можешь контролировать. Инструменты. Лекарства. Раненые. Всё остальное — не твоя забота».

Она глубоко вдохнула и начала готовиться к худшему.

---

3

Шрам в спортзале услышал сирену и отвлёкся от тренировки новобранцев.

Толя, Миша и Лена замерли с поднятыми копьями, их лица побледнели. Они не знали, что означает этот звук — сигнал тревоги, который они слышали впервые. Толя попятился к стене, его руки дрожали. Миша, наоборот, шагнул вперёд, сжимая свои арматурные кастеты. Лена замерла на месте, её глаза сузились, оценивая обстановку.

Шрам знал этот звук. Он слышал его много раз — в Воронке, в боях с Верхними, в последние минуты жизни Купола. Сирена означала только одно: смерть близко. Не где-то там, за горизонтом, а здесь, рядом, за стенами, за дверями, за вентиляционными решётками.

Он выпрямился, опустил тесак. Его лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который видел слишком много смертей, чтобы бояться ещё одной.

— Бросьте копья, — сказал Шрам спокойно, хотя внутри всё кипело. — Возьмите ножи. В коридорах копья бесполезны. Слишком узко. Вы не сможете развернуться.

— Что случилось? — спросила Лена, сжимая нож так, что побелели костяшки пальцев. Её голос дрожал, но она старалась держаться. Она не хотела показаться слабой перед Шрамом, перед другими новобранцами.

— Крысы, — ответил Шрам. — Много крыс. Мы идём в столовую. Это последний рубеж перед жилыми комнатами. Если они прорвутся туда — мы потеряем бункер. Людей, припасы, оружие — всё. Вы поняли?

Новобранцы кивнули. Толя сглотнул, его кадык дёрнулся. Миша ударил кастетами друг о друга — металлический лязг разнёсся по спортзалу. Лена поправила хватку ножа, переложив его из правой руки в левую и обратно, проверяя, какая рука меньше дрожит.

Он вышел из спортзала, и новобранцы последовали за ним — Толя, бледный, с трясущимися руками, но не отступающий; Миша, коренастый, с бычьей шеей, сжимающий два обрезка арматуры, которые он заточил до бритвенной остроты; Лена, самая молодая, но самая спокойная из всех, с глазами, которые уже видели смерть и не боялись её.

В коридоре Шрам остановился, повернулся к ним.

— Слушайте меня, — сказал он, обходя строй. Его голос был спокойным, почти ленивым, но в нём слышалась сталь. — Крысы прут ордой. Они не думают, они не боятся, они не отступают. Поэтому мы должны быть хладнокровнее, чем они. Толя, ты работаешь копьём — бей с дистанции, не давай им приблизиться. Миша, ты прикрываешь Толю — руби всё, что прорвётся, ты наша стена. Лена, ты в центре — ты наша ударная сила. Не геройствуй, но и не отступай. Если кто-то из вас побежит — крысы сожрут всех. Не только вас — всех. Включая меня. Включая Алекса. Включая Лайлу. Вы поняли?

Они кивнули. В глазах Толи появилось что-то, похожее на решимость. Миша сжал кастеты так, что костяшки побелели. Лена поправила хватку ножа — ещё раз, уже без дрожи.

— Тогда — за мной.

Шрам повёл их в столовую.

---

4

Валет появился в командном центре через минуту после сирены.

Он не бежал — он скользил, как тень, как призрак, как сама смерть, которая не спешит, потому что знает — жертвы никуда не денутся. Его лицо было спокойным, почти скучающим, но внутри — внутри бушевал шторм. «Когти Ворона» пульсировали ярко — красные прожилки горели, как угли, требуя крови. Артефакт чувствовал приближение битвы и готовился к ней, как хищник, который долго голодал и наконец учуял добычу.

— Глухарь говорит, они лезут отовсюду, — сказал Алекс, показывая на карту. — Ты идёшь в вентиляционные шахты. Уничтожаешь передовые отряды. Минируешь проходы. Не дай им выйти в жилые модули.

Валет кивнул. Коротко, сухо. Его глаза — узкие, тёмные — сканировали карту, запоминая каждый поворот, каждую развилку.

— Глухарь идёт со мной, — сказал он. — Он слышит их через стены. Он покажет, где они. Без него я буду как слепой котёнок в этих шахтах.

— Хорошо, — ответил Алекс. — Но не рискуйте. Если шахты слишком узкие — отходите. Мы запечатаем их снаружи. Лучше потерять проход, чем потерять вас.

— Я всегда рискую, — сказал Валет, разворачиваясь. — Это моя работа. Если бы я не рисковал, ты бы уже был мёртв. Или Хан всё ещё сидел бы на троне.

Он исчез в темноте коридора, и Глухарь последовал за ним — бесшумно, как тень за тенью. Через секунду они оба растворились во тьме, и Алекс остался один в командном центре, если не считать спящего Архивариуса, который уже начал просыпаться.

— Береги их, — прошептал Алекс в пустоту. — Береги всех.

Он не знал, к кому обращался. К системе? К судьбе? К Нулевому объекту? Может быть, просто к самому себе.

---

Часть вторая. Оборона периметра

5

Валет и Глухарь двигались по вентиляционной шахте, как рыбы в воде.

Шахта была узкой — не больше полуметра в ширину и сорока сантиметров в высоту. Приходилось ползти на животе, отталкиваясь локтями и пальцами ног. Стены были металлическими, острыми — заусенцы царапали куртки, резали кожу, оставляя на руках и лицах тонкие, болезненные царапины. Где-то впереди работали вентиляторы — их лопасти вращались медленно, с противным скрежетом, как будто механизм заклинивало, и каждую секунду они могли остановиться навсегда.

Вентиляторы были нужны для воздуха. Если они остановятся, в шахте станет нечем дышать. Валет знал это. Он чувствовал, как воздух становится спёртым, тяжёлым, как его лёгкие работают с трудом, как кислорода становится всё меньше. Но он не останавливался.

Глухарь полз первым. Он не нуждался в свете — он чувствовал вибрации сквозь металл, сквозь бетон, сквозь воздух. Шахта гудела — не от ветра, от движения. Тысячи маленьких лап бежали по стенам, по полу, по потолку, создавая ровный, пульсирующий гул, похожий на сердцебиение. Глухарь закрыл глаза, чтобы лучше чувствовать. Его пальцы, касавшиеся металлического пола, дрожали мелкой дрожью — он принимал информацию, как антенна, как радар, как живой сейсмограф.

Валет полз за ним, сжимая «Когти Ворона». Артефакт пульсировал в такт гулу — красные прожилки горели ярче с каждым метром. Он чувствовал приближение жертвы. Требовал крови. Валет чувствовал, как пальцы сами собой сжимаются и разжимаются, как мышцы напрягаются, готовые к атаке.

Глухарь остановился. Поднял руку — «стой».

Валет замер. Вентиляторы скрежетали где-то впереди. Где-то капала вода — мерно, как секундная стрелка часов, отсчитывающих время до смерти. И — писк. Высокий, тонкий, многоголосый. Десятки голосов, которые сливались в один непрерывный звук, похожий на сигнал пожарной сирены, но тише, тоньше, злее.

Глухарь повернулся к Валету, показал жест: сначала раскрытую ладонь, прижатую к полу шахты, потом три пальца, сложенные вместе, потом резкое движение вперёд.

«Там. Три. Командиры».

Валет кивнул. Он понял. Не обычные крысы — матки-командиры. Те, кто управлял ордой, кто координировал атаку, кто посылал сигналы через ультразвук. Пока они живы — крысы будут лезть бесконечно. Бесконечная волна, которая смоет их всех, как цунами смывает прибрежные деревни.

— Отвлекай, — прошептал Валет. — Стучи по трубе. Привлеки их внимание. Я пройду мимо, пока они будут смотреть на тебя.

Глухарь кивнул. Он достал из кармана кусок арматуры — короткий, тяжёлый, с острым концом. Ударил по стене шахты — раз, другой, третий. Звук разнёсся по вентиляции, многократно усиленный металлическими стенами, как колокольный звон в соборе.

Из темноты впереди донеслось ответное шипение — громкое, угрожающее, нечеловеческое. Свита маток бросилась на звук — десятки красных глаз загорелись в темноте, как звёзды, как угли, как маяки смерти. Тела зашуршали по металлу, когти заскрежетали по стенам, воздух наполнился запахом мускуса, крови и страха.

Валет скользнул в тень — благо, теней в шахте было много, — и пополз дальше, обходя свиту по широкой дуге. Он двигался медленно, бесшумно, как змея, как тень, как сама смерть. Глухарь продолжал стучать — раз, другой, третий, — отвлекая крыс, заставляя их думать, что угроза там, а не здесь.

Он нашёл их в углублении, где шахта расширялась, образуя подобие гнезда. Три матки-командира, уровень 4-5, размером с крупную собаку. Они сидели неподвижно, только головы поворачивались, отслеживая движение. Их брюхо пульсировало — внутри росли детёныши, сотни маленьких тел, которые шевелились под тонкой кожей, готовые вырваться наружу. Глаза — красные, умные, злые — смотрели в темноту, но не видели Валета.

Он подобрался на расстояние удара.

Первая матка умерла мгновенно — «Когти Ворона» вошли в основание черепа, пробив кожу, мышцы, позвонки. Чёрная кровь брызнула на стены, на пол, на потолок. Вторая дёрнулась, попыталась убежать, но Валет достал её ударом в глазницу — нож вошёл в мозг, и тело забилось в агонии, но быстро затихло.

Третья успела запищать — ультразвуковой импульс, который ударил по барабанным перепонкам, заставил кровь стучать в висках, перед глазами поплыли круги. Валет пошатнулся, зажал уши руками, выронил нож. Артефакт взвыл — красные прожилки вспыхнули, заливая всё поле зрения кровавым светом, как будто сам «Коготь» пытался защитить хозяина.

Свита услышала крик матки и бросилась назад. Десятки крыс набросились на Валета, вцепились в одежду, в руки, в лицо. Когти скрежетали по металлу накладок, зубы щёлкали в сантиметре от шеи.

Валет крутился, как волчок, отбиваясь «Когтями Ворона», но крыс было слишком много. Они лезли отовсюду, заполняя шахту, как вода заполняет тонущий корабль. Он чувствовал, как силы покидают его, как артефакт начинает пожирать его самого — не врага, а хозяина, потому что добычи было недостаточно.

Глухарь ворвался в бой через минуту.

Он бил копьём с такой силой, что наконечник прошивал по три-четыре крысы за раз. Его лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который делает свою работу и не отвлекается на эмоции. Он прикрыл Валета спиной, дал ему секунду, чтобы перевести дыхание, и они вместе добили остатки свиты.

Матки были мертвы. Свита — тоже.

Валет стоял, тяжело дыша, сжимая «Когти Ворона». Кровь капала с его лица, рук, одежды — своя и чужая. Артефакт пульсировал ярко, насыщаясь энергией поверженных врагов. Красные прожилки горели ровно, спокойно — артефакт был сыт.

— Готово, — сказал он. — Идём дальше. Нужно зачистить западный рукав. И восточный. И центральный. Пока они не пришли в себя.

Глухарь кивнул.

Они поползли дальше, в глубину шахты, туда, где пульсировал ультразвук — громче, настойчивее, злее. Там был последний командир.

---

6

Шрам встретил первую волну у дверей столовой.

Он выстроил новобранцев в линию — Толя справа, Миша слева, Лена в центре. Вит стоял за их спинами, сжимая арбалет — единственное огнестрельное оружие, которое у них было. Болтов было мало — десять, может быть, двенадцать. Каждый должен был найти цель.

— Слушайте меня, — сказал Шрам, обходя строй. Его голос был спокойным, почти ленивым, но в нём слышалась сталь. — Крысы прут ордой. Они не думают, они не боятся, они не отступают. Поэтому мы должны быть хладнокровнее, чем они. Толя, ты работаешь копьём — бей с дистанции, не давай им приблизиться. Миша, ты прикрываешь Толю — руби всё, что прорвётся. Лена, ты в центре — ты наша ударная сила. Не геройствуй, но и не отступай. Вит, ты — наш стрелок. Береги болты. Каждый должен найти цель. Не стреляй в молоко.

Новобранцы кивнули. Их лица были бледными, но глаза — живыми, сосредоточенными.

Вит стоял у окна, прижав арбалет к плечу.

— Они идут, — сказал он. — Я слышу их. Шорох. Писк. Тысячи лап.

Шрам поднял тесак.

— Держать строй! — крикнул он, и его голос перекрыл даже завывание сирены.

Крысы ворвались в столовую через вентиляционную решётку — она не выдержала, сорвалась с болтов, и чёрная лавина хлынула в помещение. Десятки тел, десятки глаз, десятки пастей, полных игольчатых зубов. Воздух наполнился запахом мускуса, крови и смерти.

Первая крыса бросилась на Толю. Он встретил её копьём — удар был точным, сильным, но крыса увернулась в последний момент, и лезвие скользнуло по шерсти, не причинив вреда. Толя отступил на шаг, вжался спиной в стену. Его лицо побледнело ещё больше, руки задрожали.

— Не отступать! — закричал Шрам, рубя тесаком направо и налево. — Держать линию! Если вы отступите — они сожрут нас всех!

Миша ударил своими арматурными кастетами — первый удар пришёлся в голову крысе, и череп лопнул, как переспелый арбуз, брызнув кровью и осколками костей. Второй удар — в спину другой крысе, и позвоночник хрустнул, как сухая ветка. Миша двигался медленно, но каждый его удар был смертельным. Он прикрывал Толю, как стенка, как щит, как бастион.

Лена сражалась в центре, и её стиль боя был другим — быстрым, агрессивным, почти безрассудным. Она не ждала атаки — она сама бросалась на крыс, крутилась, как волчок, нанося удары ножом с такой частотой, что враги просто не успевали реагировать. Её лицо было сосредоточенным, глаза — холодными, как лёд. Она не думала о смерти. Она думала только о следующем ударе.

Вит стрелял с фланга. Первый болт попал крысе в глаз — она рухнула замертво, даже не взвизгнув. Второй — в горло, третья захрипела, забилась в агонии. Третий болт ушёл в молоко — крыса увернулась, но Вит уже перезаряжал, не тратя времени на сожаления.

Шрам работал тесаком, как мясник. Он не делал лишних движений — каждый удар был выверен, точен, смертоносен. Он рубил головы, отсекал лапы, вспарывал животы. Кровь заливала его с ног до головы, но он не обращал внимания. Он был в своей стихии — в бою, в хаосе, в смерти. Он был воином, и война была его домом.