Пепел над тайгой

Сова вынула из кармана свёрток. Она раскладывала их на фанере по десять, каждый раз ровным рядом, и Марк считал вместе с ней, шевеля губами. Пятьдесят. Она выложила последний десяток и накрыла ладонью.

— Пятьдесят, — сказала она.

Марк записал: «50». Остальные шесть лежали у неё за подкладкой ушанки, которую она пока несла в руке.

Внутри пахло мелом, мокрым войлоком и керосином. В вестибюле на полу сидели люди, много, и у каждого рядом стоял узел или ведро. Сова считала по обуви: сапоги, калоши, валенки не по сезону, чьи-то босые ноги, обёрнутые тряпками. Девяносто две пары, не считая детских. Потом она сбилась, потому что мимо несли Дыма на мешковине, и кто-то из сидящих встал и отодвинулся к стене.

Дыма положили в классе у печки. Катя расстёгивала на нём бушлат и ни на кого не смотрела. Тихий поставил на подоконник жестяную коробку из-под монпасье и сел рядом. Человек в сером халате остановился над коробкой и спросил:

— Это у вас что?

— Лампа, — сказал Тихий.

— Работает?

— Нет.

— А когда работает?

Тихий поднял глаза. Сова никогда не видела, чтобы он так смотрел на взрослого, как на равного.

— Когда рядом то, что нужно, — сказал он.

Человек в халате кивнул и пошёл дальше.

В шесть вечера всех позвали в зал.

Зал был спортивный, с высокими окнами и шведской стенкой, и людей в нём набилось столько, что стены казались шире. Окна уже запотели. Семёнов вышел на середину один, без шапки. Сова прикинула: пятьдесят, не меньше. Руки он держал за спиной, как держат то, что дрожит.

Он начал не с речи. Он взял у Марка листок и стал читать.

— Фомин Николай Иванович. Лазарев Андрей Петрович. Яковлев Игорь Сергеевич.

Он читал по одному, с паузой, и в паузах в зале слышно было, как кто-то кашляет. Сова достала тетрадь. Она открыла чистую страницу, провела посередине черту и написала сверху два слова: «Считается» и «Не считается». Справа ничего не поставила. Слева записала три фамилии.

— Эти трое выехали в полдень к мосту, — сказал Семёнов. — Не вернулись. Машина не вернулась. Стреляли у моста. Кто видел, говорите.

В зале стало так тихо, что стал слышен гул под полом, ровный, с передышкой, и Сова поймала себя на том, что считает паузы вместе с Тихим, хотя он стоял далеко.

— Это Кузнецов, — сказал кто-то в глубине, хриплый старик. — Окруженцы. Гаражи. Они вчера у колонки...

— Помолчите, — сказал Семёнов, не повышая голоса. — Версия. Принято. — Он повернулся и нашёл глазами Серого, не Ивана, Серого, потому что тот стоял у стены с автоматом и не прятал его. — Сегодня в полдень в посёлке стреляли из автомата Калашникова. У вас такой есть. Мне доложили, что ствол пахнет порохом. Свежим.

— Я стрелял по зверю, — сказал Серый.

— По какому зверю?

— По волку. Он лез в окно.

— Зверей я не считаю, — сказал Семёнов.

Он сказал это спокойно, как говорят о погоде, и Сова увидела, как Иван сделал шаг и остановился. Шаг был маленький. Остановка была больше.

— Оружие на стол до утра, — продолжал Семёнов. — Все. Кто не сдаст, тот не считается.

Он замолчал и посмотрел поверх голов, туда, где у окна стояла Елена Матвеевна с детьми. Сова не поняла этого взгляда.

Сова написала справа: «Звери». Зачеркнула. Написала: «Серый». Тоже зачеркнула.

К ночи стало холодно.

Сначала это было просто прохладно, как бывает в большом помещении, из которого вышел воздух. Потом на стёклах изнутри, от дыхания ста сорока человек, выросла изморозь, белая, шерстистая, с ёлочным узором. Сова ходила по залу между спящими и считала их по пару: у каждого над лицом стояло своё облачко, тонкое и быстрое у детей, длинное у стариков. Она шла вдоль рядов и записывала на ладони, чтобы не терять счёта. В конце ряда получилось сто сорок одно.

Градусник на гвозде за окном показывал минус три. Она записала.

Лис спал, свернувшись у шведской стенки, и дышал со свистом, и Сова положила на него свою телогрейку, потому что у него в бинтах мёрзла рука. Серый сидел у стены с автоматом поперёк колен и не спал. Иван стоял у двери в коридор и смотрел на ручку.

Ложки у неё не было. Она потеряла её ещё в цехе и знала это, но проверила карманы: два раза, потом третий. Рукавиц тоже не было.

Сова села на пол у батареи, которая не грела, и достала ушанку. Тесёмки, как всегда, висели развязанными. Она надела ушанку на голову и почувствовала, как под подкладкой, у самого виска, шесть гильз стукнулись друг о друга.

Тетрадь лежала на коленях. Карандаш в пальцах не слушался.

Слева, под тремя фамилиями, она дописала: «Волки: 11. Иван, Серый, Бородач, Дым, Катя, Тихий, Костястый, Гроза, Бизон, Лис, Сова». Справа осталась пустота, и она долго смотрела на неё. Потом написала: «Мост».

Шесть патронов лежали под подкладкой и согревались от её головы. Их она не записала.

Глава 16. Расписка

Марк пришёл за ним в начале первого ночи. Он не тронул Ивана за плечо, а присел и сказал шёпотом, как будят детей:

— Майор просит.

Иван встал. Левое плечо отозвалось тупо. Серый поднял глаза от автомата, посмотрел на Марка, на Ивана, снова на автомат.

— Сиди, — сказал Иван.

В коридоре было холоднее, чем в зале, и дыхание шло перед лицом белым комом. На батарее у стены кто-то оставил рукавицы, и они висели, как две сложенные ладони. Марк шёл впереди, не оглядываясь, и под его сапогами в тишине хрустел песок, принесённый с улицы.

Кабинет директора пах керосином, сладким чаем и золой. Печка в углу горела, три полена стояли шалашиком, и жар от неё бил в лицо. Над столом висела карта посёлка с красными булавками, три из них были выдернуты, и дырочки темнели в бумаге. На столе лежала книга в клеёнчатом переплёте, стоял стакан в железном подстаканнике, а рядом, как кладут часы, лежал пистолет в кобуре.

Семёнов не встал.

— Сядь, командир. В этой школе все стоят.

Иван сел. Майор двинул стакан пальцем, подстаканник звякнул о блюдце: стакан был пуст, и на донце темнела размокшая заварка.

— Трое, — сказал Семёнов. — Фомин двадцать лет водил мою машину. Лазареву было двадцать два.

Он ничего не спросил. Иван подождал.

— Мы слышали очередь, — сказал он. — Из цеха. После полудня. Не наша.

— Откуда знаешь?

— Мы стреляли раньше, у себя. Три раза. По зверю в окне. Остальное шло от реки.

— Зверей я не считаю, — сказал Семёнов, но тише и без прежней гладкости.

Иван достал из кармана носовой платок, завязанный узлом, положил на стол и вернул руку в карман, на камень. Узел был тугой, Тихий вязал. Марк у двери подался вперёд.

— Что это?

— То, что лезло в окно. Откройте.

Семёнов долго смотрел на платок. Потом развязал. Руки у него дрожали, и он не пытался это скрыть, потому что скрывать, видно, было уже некому. Внутри лежали белые крошки величиной с рисовое зерно, жёсткие, с острыми гранями. Он взял одну двумя пальцами. Крошка вошла ему под ноготь, и на подушечке выступила капля крови.

— Тёплые были, — сказал Иван. — Остывают.

Семёнов слизнул кровь. Посмотрел на крошку.

— Кремень, — сказал он и замолчал надолго.

Потом раскрыл клеёнчатую книгу, нашёл чистую строку под тремя зачёркнутыми фамилиями и вывел: «Звери». Спросил, не поднимая головы:

— Сколько?

— Восемь. Может, девять.

Он вывел «8–9». Строку обвёл дважды.

— Оружие, — сказал Семёнов. — На стол до утра. Я сказал при всех.

Иван молчал, пока в печке не треснуло полено.

— Всё, — сказал Иван. — По расписке. Карабин вы взяли. Патроны у вас, пятьдесят. Автомат остаётся у Серого.

— Автомат без патронов.

— Палка, — согласился Иван. — Пока вы не решите иначе.

Семёнов посмотрел на него, и Майор смотрел на него и молчал.

— По пять патронов на дежурство, — сказал Семёнов. — Под роспись. Выдаёт Марк.

Марк вздохнул и записал.

— Теперь ампулы, — сказал Иван. — У меня парень лежит с ногой до кости. У Кати одна ампула, и она на исходе.

— У меня две, — сказал Семёнов. — Больше нет и не будет. Две ампулы пенициллина, одна аптечка на весь посёлок.

Иван молчал.

— За что? — спросил он.

— За лампу.

Иван не сразу понял.

— Мне доложили, что у вас парень с лампой в жестянке. Что это?

— Она чует зверей, — сказал Иван.

— Чует, — повторил Семёнов и поморщился. — Пусть сидит у входа. Каждую ночь.

Иван положил ладонь на карман бушлата. Камень лежал в нём тёплый, ровный, как зверёк, прикорнувший к бедру. Лампа не загоралась без него. Это знали двое: он и Тихий. Ладонь у Ивана стала мокрой.

— Он будет сидеть, — сказал Иван. — И я с ним.

— Зачем ты?

— Он тихий. Ему нужен кто-то рядом.

Семёнов смотрел, и Иван выдержал. Потом майор взял стакан, повертел и поставил обратно.

— Ладно. Две ампулы.

— Утром поздно.

— Сейчас, — сказал Семёнов, и Марк, не дожидаясь, вышел.

Он вернулся с бумажным свёртком. Две ампулы лежали в нём рядом, как два карандаша.

Остальное было мельче. На рассвете к мосту: Марк с последним милиционером и пятеро «Волков». Привезти тела, посмотреть следы. Имя майор назвал сам, без нажима:

— Кузнецов. Прапорщик. Гаражи. — Он произнёс «гаражи» так, как называют болезнь. — У него есть всё, что было у меня: бензин, автоматы, рация.

Иван ждал продолжения, но Семёнов уже писал.

— Иди, командир. Поспи.

У двери Иван остановился.

— Майор. А если не он?

Семёнов не поднял головы.

— Тогда те, кто был у моста, тоже где-то считаются.

В зале стояла тишина. Над спящими висели облачка пара, у каждого своё. Иван шёл между телами, переступая через вытянутые ноги, и увидел, что Серый не спит. Он смотрел на Ивана молча.

Иван сел рядом, достал свёрток.

— Для Дыма. Отнеси Кате.

— А автомат?

— При тебе. Патроны у майора. Будем получать по пять.

— Палка, — сказал Серый.

— Палка.

Серый усмехнулся одним уголком рта, взял свёрток, не касаясь пальцев, и встал. В дверях оглянулся: хотел что-то сказать и не сказал.

Тихий уже сидел у входной двери, спиной к косяку, с жестяной коробкой на коленях. Он поднял глаза.

— Командир.

— Я с тобой, — сказал Иван.

Он сел рядом. Лампа, до этого мёртвая, мигнула и затеплилась: сначала красным кончиком нити, потом ровно, жёлтым светом. Тихий посмотрел на лампу, потом на Ивана и ничего не сказал. Иван положил руку на карман.

Они просидели до рассвета. Каждые две-три минуты Тихий трижды стучал костяшкой по полу, быстро, не глядя.

Глава 17. Забрали

К утру мороз вернулся.

Аня поняла это по клиньям: они схватились инеем и не хотели выходить из пазов, а смола на них стала твёрдой, как леденец. Обух бил глухо, тряпка на нём задубела. Под пролётом было тихо. Вода шла чёрная и медленная, у свай завивалась тонкая корка льда.

Четыре клина они уже вынули. Оставались три. Тускар стоял рядом по колено в воде и придерживал балку плечом, а Орлан лежал наверху, в камышах, с луком и стрелой на тетиве. Ещё ночью решили, что клинья должны уйти до того, как придут. Никто не думал, что придут на рассвете.

Шаги она услышала раньше, чем увидела людей: тяжёлые, много, по дороге, на два полёта стрелы. Тускар поднял руку. Аня замерла с обухом на весу.

Над головой скрипнул настил. На лицо ей посыпалась ледяная крошка, и одна льдинка попала на губу, колючая, как соль. Сквозь щель она увидела подошвы: стоптанные, с рыжей глиной. Потом ещё. Шесть пар, а седьмая, маленькая, начищенная до блеска, была чужая в этой компании.

Она сосчитала их по шагам, как считала оленей на водопое.

— Один на мосту, — сказал молодой голос, срывающийся от недосыпа. — Двое у дороги.

— Трое, — сказал другой, хриплый, усталый. Аня узнала его раньше, чем поняла откуда: «Серый! Мешок!» — так этот голос кричал тогда, у «Рассвета».

Они начали с моста. Двое подняли с настила того, у кого рукав свисал в дыру. Рукав, застывший, чиркнул по дереву, и с него посыпались чёрные бусины: капли, схваченные морозом. Аня смотрела на них снизу и не дышала.

Потом настил прогнулся у самой дыры, и над ней встал человек.

Левая рука у него была на перевязи. Он смотрел вниз, на воду, на пену у свай, на три светлых клина в тёмном дереве, и лицо у него было худое, стёртое, с глазами старше его самого. Он нашёл её не сразу. Сначала его взгляд прошёл мимо Тускара, мимо обуха, мимо мокрого рукава, а потом остановился.

— Что там? — крикнул молодой голос от края настила.

— Вода, — сказал Иван. — Не лезь, Марк.

— А это что, стружка? Свежая.

— Лесопилка рядом, — сказал Иван, не отводя от неё глаз. — Ветром нанесло.

Он отвёл взгляд только тогда, когда сказал «нанесло». Наклонился, поднял с края дыры термос без пробки, на дне которого белел лёд, повертел и поставил обратно.

Звон пришёл с леса.

Тонкий, из многих голосов. Амулет под рубахой стал горячим, горячее, чем у цеха. Земля под сваей била редко, с передышкой, и звенело только в передышку.

— Тихо, — сказал Иван, и никто ничего не сказал, потому что все уже замолчали.

Сквозь щель Аня видела дорогу и край леса. Там, где ночью лёг иней, стояли звери. Она считала их так, как считают на тропе: восемь. Девять. Они стояли, вытянувшись вдоль опушки, и вдоль хребтов у них стояла шерсть, как щетина, и под ней белело.

Один из них поднял автомат. Сухо щёлкнуло железо.

— Не стрелять, — сказал Иван. Он не повышал голоса.

Звери постояли. Потом двое отделились от остальных и пошли по дороге к тому, что лежал у обочины лицом вниз, рядом с кепкой, слетевшей с него. Они шли медленно, и звон шёл вместе с ними. Один ткнулся мордой в воротник, и кепка отъехала по земле. Один взял за воротник, другой за ремень, и повели его, как ведут упирающегося пьяного, ногами по земле, в лес. Голова его мотнулась на каждом шагу. Через двадцать шагов лес принял их, и звон стал тише.

Остальные ушли в паузу, один за другим.

Марк упал на колени, и его вырвало на доски. Плечистый, не глядя ни на кого, поправил на плече закоченевшее тело.

— Двое, — сказал над ними Иван. Голос у него был ровный. — Берём двоих.

Настил заскрипел, шаги удалились. Сверху ещё долго сыпалась ледяная крошка.

Амулет под рубахой был горячим. К тому времени, как она выбралась на берег, он остыл.

Орлан лежал в камышах с натянутой тетивой и не мог её отпустить. Аня положила ладонь на его кулак и разжимала пальцы по одному.

Глава 18. Унесён

К школе вернулись к полудню. Солнца не было, но свет стоял яркий и неподвижный, и на лужах во дворе лежала тонкая корка льда, которую никто ещё не разбил.

Семёнов ждал на крыльце один. Он не пошёл навстречу, а стоял так, как стоят у калитки, пока соседи вносят чужое. Бизон с Бородачом внесли носилки из двух жердей и мешковины, потом вторые. Два тела под серыми простынями легли рядом, и под одной простыня была коротка: рукав торчал наружу, а на нём ещё держались чёрные бусины.

Семёнов наклонился и приподнял край. Смотрел он, пока Иван не отвёл глаза. Потом опустил.

— Двое, — сказал он.

— Водителя унесли, — сказал Марк. Голос у него сел. — Звери, товарищ майор.

— Сколько?

— Девять, — сказал Иван.

Семёнов достал из-под мышки клеёнчатую книгу, раскрыл на крыльце, на перилах, и вынул карандаш. Писал он медленно, и Иван видел, как кончик карандаша ведёт короткую строчку под тремя фамилиями.

— Фомин, — сказал Семёнов, не поднимая головы. — Унесён.

Он закрыл книгу.

Серый поймал его у колодца, за углом, где не было окон. Он стоял, привалившись плечом к срубу, и автомат висел у него на ремне стволом вниз.

— Они там были, — сказал он.

Иван остановился.

— Я заглянул в дыру, когда вы с Марком шли к дороге. — Серый смотрел мимо него, на пустую улицу. — Три клина. Светлые. Свежие. Лиственница. Им дня нет.

— Я видел.

— Ты их видел. — Серый сказал это без вопроса. — Их, Иван. Не клинья.

Иван ничего не ответил.

— Ты их прикрыл. Перед Марком.

— Да.

— Почему?

Иван молчал, пока у колодца не скрипнула цепь.

— Они ждали не нас, — сказал он.

Серый поднял глаза и не отводил.

— Я не скажу майору, — сказал он наконец. — Пока.

Мотор они услышали оба и вышли из-за угла.

Жёлтый УАЗ выкатился во двор неторопливо и встал у самого крыльца. Лобового стекла на нём не было. По левому борту от капота до багажника шли дырки, ровные, одна за другой, как стежки по клеёнке.

Из кабины вылез человек с усами. Фуражка на нём была без кокарды, и когда он улыбнулся, во рту блеснул золотой зуб. Из кузова спрыгнули двое с автоматами и встали по обе стороны от машины, ровно, в трёх шагах друг от друга.

— Товарищ майор, — сказал усатый. — Прапорщик Кузнецов. Нашёл вашу машину. Стояла у моста, ключ в замке. Бензина ни капли.

Он протянул ключ на раскрытой ладони.

Семёнов не пошевелился. Марк положил руку на кобуру. Иван смотрел на дырки в борту и считал их: одиннадцать. Двенадцать.

— У моста, — сказал Семёнов.

— У моста.

— А люди?

— Людей не видел. — Кузнецов пожал плечами. — Говорят, звери. Слышал.

— Говорят, — сказал Семёнов.

— А рация? — спросил Марк. Голос у него дрогнул, но он договорил. — В машине была рация.

— Какая рация? — Кузнецов улыбнулся шире. — Я нашёл как есть.

Семёнов взял ключ. Постоял, глядя на него. Рука у него дрожала, и он не прятал её.

— Спасибо, прапорщик.

— Не за что. Время такое. — Усатый обвёл взглядом школу, окна, крыльцо. — У меня полторы дюжины людей с оружием. Бензин есть. У вас дети, женщины. Если надо, мои у ворот постоят. Без бумаг.

— Подумаю, — сказал Семёнов.

— Подумайте. До завтра. Завтра зайду за ответом.

Он повернулся к Ивану.

— Рука? — спросил он.

— Упал.

— Береги. Сейчас руки на вес золота.

Он сказал это, не улыбнувшись, и пошёл к воротам. Двое с автоматами двинулись следом, не оглядываясь, тем же строем, и скоро скрылись за забором.

Семёнов стоял с ключом в кулаке. Потом убрал его в карман, и пальцы у него так и не разжались.

— Командир, — сказал он. — Ночью ты у входа. С лампой.

— Да.

— Я хочу видеть, как она горит.

Ночью Иван сел у двери рядом с Тихим. Лампа в жестянке затеплилась, и красный кончик нити дрожал в темноте, как уголёк под золой. Около полуночи в коридоре остановились тяжёлые шаги и не пошли дальше: свет лампы туда не доставал. Постояли и ушли. Через час на пороге показался Серый. Он постоял, потом сел с другой стороны двери, положил на колени автомат без патронов и ничего не сказал.

Глава 19. Огонь

Важенки не встали.

Аня считала их по привычке, когда вернулась на стойбище: тридцать два оленя в загоне, и трое из них лежали на боку, а телята тыкались им в бока мордами. Остальные не жевали. Они стояли мордами к Сопке с позавчерашней ночи, и на кончиках рогов, там, где бархат ещё не сошёл, иногда проскакивала синяя искра, коротко, без звука.

Санька сидел у лежащей важенки и держал теленка за пазухой, прикрывая ему глаза ладонью.

— Она не встанет? — спросил он.

Аня присела рядом и положила ладонь на бок. Бок был тёплый и неподвижный, и под ладонью не шло ничего: ни толчка, ни дыхания.

— Нет.

Санька не отпустил теленка.

У костра было тихо. Орлан сидел и точил наконечник стрелы, и точил так долго, что острие стало тонким, как волос, и ломалось на кромке. Вихрь лежал на спине с мокрой тряпкой на носу. Бугды жевал сушёное мясо и смотрел в огонь, и у него было лицо человека, который считает дни.

Тускар сидел напротив.

— Зачем он нас прикрыл? — сказал Орлан, не поднимая головы. — Волки нам не друзья.

Аня не ответила. Орлан отложил наконечник и посмотрел на неё впервые за день.

— Кто он тебе?

— Тот, кто сказал «вода».

Бугды перестал жевать. Тускар чертил палкой на земле: мост, дорогу и квадрат школы.

— Я видела лицо усатого, — сказала Аня. — Они там хоронят мёртвых и не знают, кто стрелял.

— Через мост? — спросил Тускар, не поднимая палки.

— Через дыру.

— Клинья?

— Три остаются.

Он провёл ещё одну линию и стёр её ладонью.

— Вернёшься до света.

Аня кивнула.

Бабушка сидела у очага, обмотанная жиром ладонь лежала у неё на колене. Она молчала. Аня села рядом и ждала, пока вскипит котелок. Котелок вскипел, она налила в кружку, не выпила и поставила.

Бабушка взяла здоровой рукой две щепки, вынула из углей красный уголёк, и щепки в её пальцах не дрожали. Потом достала из-за пазухи берестяную трубку с серым трутом, вложила уголёк, подула и закрыла.

— Донеси, — сказала она.

Аня взяла трубку обеими руками. Береста была тёплая, как хлеб.

К закату на оленьих рогах, где только что бегали синие искры, нарастал иней, тонкий, с мелким колючим узором. Аня надела оленью парку и вышла за стойбище, не оглядываясь. Орлан стоял у крайней сосны с луком на плече и не спросил, куда она идёт. Он положил ей в карман нож и ушёл обратно к костру.

Лес был тихий. Земля под ногами хрустела, и каждый шаг отдавался далеко. Аня шла по тропе к мосту и считала шаги: тысяча, две тысячи. На третьей тысяче звон прошёл по лесу слева, тонко, как камешки в берестяной коробке, и амулет под паркой стал горячим. Она остановилась и стояла, пока звон не оборвался. Он ушёл в паузу, как они всегда уходили, и больше не вернулся.

Под мостом вода шла чёрная, у свай нарастала корка льда. Три клина торчали в пазах, светлые, с тёмной смолой. Аня подтянулась на балку, нашла ногой коренной венец и пошла по нижним брёвнам над водой, цепляясь и не глядя вниз, как лазят по кедру. Дыра осталась над головой, шире, чем она помнила. На той стороне она выбралась на настил и оглянулась.

Термос стоял там, где его поставил Иван: на краю дыры, без пробки, и на дне у него белел лёд. На досках не было ни рукава, ни тела. Только у самой кромки темнело пятно в две ладони, и иней уже лёг на него белой кисеёй.

Дорога за мостом шла вниз, к посёлку, и лежала пустая.

К школе она вышла к полуночи.

Школа стояла тёмная, большая, с запахом дыма и керосина, и ни одно окно не горело, кроме одного, у самой двери. В этом окне что-то светилось: не лампа, а красная точка, не больше ногтя, и точка не двигалась, как не двигается огонёк на конце сигареты, которую забыли.

Аня достала из-за пазухи берестяную трубку. Уголёк в ней дышал серым теплом и тоже был красным.

Аня перехватила трубку левой рукой, правой нащупала нож в кармане и пошла к красному.

Глава 20. Свои

Ночью холод дошёл до пола. Иван сидел спиной к косяку, подтянув колени, и чувствовал его через бушлат так, как чувствуют воду: сначала в пятках, потом выше. Тихий спал рядом, уткнувшись лбом в жестяную коробку, и нить в ней светилась ровным красным, тоньше спички. С другой стороны двери сидел Серый с автоматом на коленях, и по тому, как у него не опускалась голова, Иван знал, что он не спит.

Окно рядом с дверью затянуло изморозью до половины. В чистой верхней части виднелся двор: серый, пустой, с белой полосой под забором.

В полосе двигалась точка.

Красная, ниже нити в жестянке, и она не стояла на месте. Иван смотрел на неё, пока не понял: идёт. Идёт к крыльцу, не прячась. Он решил, что это сигарета, что это человек Кузнецова или ночной обход. Но точка не вспыхивала и не гасла, а тлела.

Серый поднял автомат.

— Сиди, — сказал Иван.

— Палка, — сказал Серый.

— Знаю.

Он снял засов. Дверь дохнула в лицо холодом, и на пороге пахнуло дымом.

На крыльце иней лежал на перилах мохнатый, как шерсть, и ладонь прихватило сразу. Точка остановилась у нижней ступени. Над ней в темноте был виден капюшон оленьей парки, под капюшоном лицо, а перед лицом белый комок дыхания. Иван узнал её по тому, как она стояла: прямо, чуть склонив голову набок.

— Иван.

— Аня.

Из двери за его спиной тянуло теплом школы, которое не хотело выходить на мороз.

— Тебя не должны видеть, — сказал он.

— Не видели.

Она держала в руках берестяную трубку, обеими, как держат миску с водой. Из щелей шёл серый запах трута.

— Усатый, — сказала Аня. — С золотым зубом. В фуражке без кокарды. С ним четверо.

Иван не ответил.

— Они ждали в лесу. Стреляли без слов, потом добивали. Водитель вылез из-под машины с поднятыми руками и закричал: «Свои». Усатый сказал: «Были».

Рука Ивана на перилах сжалась, и иней под пальцами хрустнул.

— Кузнецов, — сказал он. — Прапорщик. Приезжал днём к майору. Вернул машину.

— Вернул. — Аня помолчала. — Рацию не вернул.

— Рацию не вернул.

— Он знал, что мы там. Посмотрел на камыши и сказал: «Эвенки».

Иван посмотрел на неё. Ветер шевельнул капюшон.