Пепел над тайгой

Аня знала Орлана с пелёнок: из тех, кто сначала бьёт, потом думает. Но сейчас в его глазах был не только гнев. Был план.

— Погоди. Не «сожгу». Что предлагаешь?

— Перехватить на тропе, когда пойдут к «Рассвету». Знаю их тропу. С братьями сядем в засаду, ночью. Возьмём языка. Узнаем, что у них там.

Тускар за спиной Ани шевельнулся — не шагнул вперёд, просто шевельнулся, — и она поняла: план ему нравится. Хороший. Но принять его она не могла.

— Не пущу.

— Почему? Потому что я молодой? Скажи честно: план хороший.

— Хороший. Поэтому и не пущу. Возьмёшь языка — придут все. С автоматами. И тогда неважно будет, кто начал первым.

— Ты не понимаешь. У меня мать. Сестра. Придут — разговаривать не станут. Просто сожгут.

За его спиной, у входа, на шесте висела детская зыбка, пустая с осени. Рядом на камнях стояли три пары маленьких унтов, набитых сухим мхом: двое не дышали с рождения, третий не дожил до первой травы. У матери Орлана молоко перегорело ещё в мае. Этот олень был не мясом — он был следующей зимой.

Аня вспомнила, как в школе Орлана, щуплого, дразнили старшие и как Иван, тогда ещё школьник, подходил и вставал рядом, ничего не говоря, — и старшие отступали.

— Значит, ты хочешь привести их сюда? Единственный способ их не привести — не начинать.

Орлан опустил голову.

— Ладно. Но если вернутся — я не буду стоять. Слышишь? Не буду.

— Не будешь. Но сначала нужно понять, сколько их и что они задумали.

Он развернулся и пошёл к чуму, братья — за ним.

— Вихрь, куда они потом пошли? — спросил Тускар.

— На юго-восток, к лесопилке. Быстро, не оглядывались.

— Значит, не боятся. Или торопятся. Надо посмотреть, что у них там.

— Голодные не угрожают, — буркнул Орлан от чума.

— Голодные — самые опасные, — ответил Тускар. — Их ведёт нужда, а злость приходит потом. У них дети мрут. У нас дети мрут. Кто первый ударит, тот своих накормит. Так было всегда.

Аня обвела взглядом собравшихся: страх в глазах женщин, злость у молодых. Тускар стоял рядом, спокойный, надёжный, и молчал.

— Слушайте. Сегодня ночью усиливаем дозоры. Если кто-то подойдёт, не стрелять без приказа. Сначала сигнал, потом решаем. — Она повернулась к Тускару. — Завтра с утра идём к «Рассвету». Я и ты. Посмотрим сами.

Тускар медленно кивнул.

— Охотник и девочка идут к чужим, а стойбище остаётся на мальчишках, — сказал от большого костра старый Бугды. Он не повысил голоса: старикам хватает того, что остальные замолкают. — Так раньше не делали. Слово бабки — слово бабки. Но бабка ещё не сказала.

— Бабушка скажет своё вечером, — ответила Аня. — Пока нас не будет, дозоры на тебе, Бугды. Ты знаешь тропы лучше всех нас. Если мы не вернёмся к вечеру, решай сам.

Бугды долго жевал губами.

— Я не сказал, что согласен, — проговорил он наконец. — Я сказал, что дозоры будут.

Это не было согласием, и Аня не стала делать вид, что приняла его за согласие.

Когда люди начали расходиться, она пошла к дальней сосне на краю стойбища. Под корнями лежал плоский серый камень с белыми прожилками кварца.

Искра сидела на земле спиной к сосне, бубен на коленях. Тонкие пальцы в медных кольцах лежали на коже, не били, просто держали, и кожа под ними мелко дрожала, как натянутая тетива.

— Садись, — сказала Искра, не открывая глаз.

Аня опустилась на мох.

— Ты слышала?

— Слышала. Это пение. — Искра открыла глаза, пустые и гладкие, как речная галька под тонким настом. — Камни всегда пели. Просто раньше мы не слышали. Они не стали громче. Мы стали тише.

Она положила руки на камень.

— Дай руку.

Аня протянула ладонь. Камень был стылый. Под пальцами почти ничего, но где-то на грани появлялось смутное ощущение, что под землёй что-то шевелится, и от этого становилось тоскливо, беспричинно.

— Бабушка сказала — на север не ходить.

— Бабушка знает. Она старая. Она слышала это раньше, когда камни пели в первый раз.

Искра тронула пальцами старый жестяной значок на вороте — БГТО, «Будь готов к труду и обороне».

— Из школы. Из той жизни. «Будь готов». Теперь это не про нас написано.

Аня смотрела на камень. Белые прожилки слабо светились ровным холодным светом, как снег в лунную ночь.

— Что будет?

— Скоро что-то будет. Не сегодня. Может, завтра, может, через три дня. Но будет.

— Что именно?

— Не знаю. Камни не говорят словами. Тревога, как перед бурей.

— Я скажу Тускару. Пусть дозоры смотрят внимательнее.

— Скажи. И ещё — на восток больше не ходи. Там тоже камни, злее. Услышишь звон — уходи.

— Я сегодня там была. Сети пусты.

— Вот, — сказала Искра.

Аня встала. Холод от камня ещё держался в ладони.

К вечеру она вернулась к своему чуму. Тускар встал рядом и долго смотрел на запад.

— Земля дышит не туда, — сказал он. — У нас в роду все через это прошли. Дед говорил: кто слышит, тот не спит. Кто не слышит, того уже нет.

— Завтра выходим до света?

— До света. Через овраг, по гребню: там скалы, камень твёрдый.

— Бабушка знает?

— Нет.

— Скажи ей. Если что-то случится, она поведёт людей.

Аня вошла в чум. Бабушка сидела у очага. Она посмотрела на Аню, и Аня увидела: бабушка не просто смотрит, она боится. Впервые за всё время.

— Завтра я иду к «Рассвету». С Тускаром.

Бабушка не ответила. Она медленно отвернулась, веточка упала в огонь и вспыхнула. И тогда бабушка сделала то, чего Аня не видела никогда: наклонилась вперёд и накрыла угли в очаге ладонью. Кожа зашипела, потянуло палёным. Бабушка не отнимала руку.

Ночью Аня не спала. Снаружи завыли собаки — не громко, странно, словно давились собственным лаем. Одна взвизгнула, потом вторая, потом замолчали все.

Аня вышла. Собаки лежали у входа, поджав хвосты. Одна дрожала. Аня присела и положила ладонь ей на загривок. Собака не шевельнулась, только зрачки расширились, чёрные, круглые.

Аня подняла голову и посмотрела на лес. За соснами что-то было. Не двигалось, не светилось. Просто было.

Она постояла минуту, вернулась в чум, легла и закрыла глаза.

Собаки больше не лаяли. Ни этой ночью, ни следующей.

Глава 3. Хлеб и камень

К «Рассвету» они вышли на следующее утро, через сутки после того, как упустили оленя, в серых, липких предрассветных сумерках. Иван, Серый и Костястый, которого Иван пустил вперёд. Пролом в задней стене зиял широко. Костястый нырнул внутрь первым и пропал на минуту, потом показался из темноты, показал три пальца и ткнул вглубь зала.

Внутри пахло пылью, плесенью, старым кирпичом. Из мути проступили полки, прилавок, перевёрнутые стеллажи. На полу белели клочки накладных — советских, с гербом, датированных девяносто первым и девяносто вторым годами. В углу стояла разбитая касса, монеты в ней покрылись белой рыхлой коркой.

У прилавка трое выгребали последнее: ящик с банками, несколько бутылок водки. Один был с перебитым носом, другой длинный, с волосами до плеч, третий широкоплечий, бритый, с рассечённой бровью.

— Положите, — сказал Иван.

Тот, с перебитым носом, обернулся и усмехнулся.

— О, «Волки». Пришли за подачкой?

— Это наш магазин, — сказал Серый, шагнув вперёд.

— Был ваш, — ответил длинный. — Теперь наш.

Серый ударил первым — в челюсть длинному. Тот отшатнулся, выронил банку, и она покатилась по полу с грохотом.

Драка вспыхнула сразу и без выстрелов, потому что шуметь не хотелось никому: только тяжёлое дыхание, удары и хруст. Широкоплечий схватил Серого за грудки, но Костястый подскочил сзади, вцепился ему в шею и повис, как клещ, а когда тот, зарычав, попытался его стряхнуть, Серый ударил его в живот, и он согнулся.

Иван схватил того, с перебитым носом, за ворот и прижал к стене; тот выдернул нож, но Иван перехватил руку, вывернул, и нож звякнул об пол. Он ничего не сказал, а просто держал, пока тот не перестал дёргаться, и только тогда отпустил.

— Псих, — выдохнул тот, потирая запястье.

Длинный уже сидел на полу, держась за рёбра. Широкоплечий, сбросив Костястого, отступил к выходу и смотрел на Ивана с ненавистью, не двигаясь.

— Уходите, — сказал Иван.

Они пятились, не сводя глаз с «Волков», потом, уже у двери, развернулись и побежали.

Серый вытер кровь с разбитой губы и сплюнул.

— Надо было их кончить.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда придут остальные. И будет война. Настоящая.

Костястый поднял с пола уцелевшую банку, посмотрел на неё, потом на Ивана.

— Мы их ещё увидим.

— Увидим, — согласился Иван.

Собрали то, что осталось: семь банок, пачку соли из-под уцелевшего стекла, коробок спичек. Иван сложил всё в холщовую сумку Костястого и затянул лямки.

— Отнесёшь в цех. Скажешь Бородачу, что к вечеру будем.

Костястый кивнул и исчез в проломе.

— Семь банок, — сказал Серый, провожая его взглядом. — На десять ртов.

— Вижу.

Иван смотрел на дверь подсобки, висевшую на одной петле, приоткрытую; из щели шёл слабый свет, слишком жёлтый для дневного.

— Видишь? — шепнул Серый.

— Вижу.

Они подошли. Иван приник глазом к щели. В подсобке было тепло. Стол у стены, весь в муке, на нём тесто. Марфа мяла его, руки белые по локоть, и бормотала что-то под нос. В углу топилась печь, дрова трещали, и запах свежего хлеба бил в нос так, что у Ивана свело живот: со вчерашнего вечера он ничего не ел, кроме кипятка.

Он смотрел на её руки. Когда-то она стояла в этом магазине за прилавком, улыбалась, давала лишний кусок: «Ешь, парень, ты худой». Теперь прятала печь в подсобке.

Мука, просыпанная у края стола, двигалась. Медленно, едва заметно, тончайшим сухим гребнем она ползла по доске в одну сторону, на север, как ползёт песок, когда стол слегка наклоняют, но стол стоял ровно: Иван видел, как Марфа навалилась на него локтями. Она не смотрела на муку. Она смахнула её ладонью обратно, не глядя, привычным движением, и мука, помедлив, поползла снова.

Он понимал, почему её ещё не тронули. Магазин на отшибе, у старого коллектора. Печь она топила ночью, и дым уходил в бетонную трубу. К тому же она была одна, старая, безоружная. Голодные идут туда, где сила: к «Теням» в низину или к нам, на лесопилку. К старухе в разбитом магазине не идут: знают, что там ничего нет.

Он заметил: наклоняясь к печи, Марфа на секунду задержала руку над полом у самого устья, где кирпич выступал неровным краем, и быстро отдёрнула её. Но он увидел.

Серый тронул его локоть.

— Зайдём. У неё мука, печь. Возьмём всё.

— Зайдём, — тихо сказал Иван. — Но не так.

— А как?

— Открыто. Скажем, что голодные. Попросим.

— Просить? У неё? Она нам не обязана.

— Она давала раньше.

— Раньше было раньше. Сейчас каждый сам за себя.

Серый сказал это быстро, почти по привычке, и голос у него на секунду дал трещину, словно слова были не его.

— Мы волки. Но не шакалы, — сказал Иван и сам услышал, как неубедительно это прозвучало.

Серый хотел что-то ответить, не стал, только перекинул автомат на другое плечо.

— Ладно. Только если она откажет — я стоять и смотреть не буду.

Иван шагнул к двери, под ногой скрипнула доска. В подсобке Марфа замерла, голова чуть повернулась — не к двери, к печи. Она что-то услышала.

Серый не стал ждать. Рванул дверь на себя — та ударилась о стену, мука ударила в нос. Марфа обернулась, руки в муке. Не вскрикнула, только отшатнулась и задела бедром стол; миска упала и разлетелась.

Серый бросился вперёд и схватил её за запястье.

— Еда. Где еда? Мука, хлеб. Всё сюда.

Марфа молчала и смотрела тяжело, не мигая.

— Руку-то отпусти. Не убегу.

— Сначала скажи.

— Серый, — Иван шагнул вперёд. — Отпусти.

— Ты чего? Сама не отдаст. Я знаю таких.

Иван смотрел на красные следы от пальцев Серого на запястье Марфы. Потом на пол, на выступавший край кирпича у устья. И в ту же секунду понял, что сейчас сделает сам: не схватит за руку, а просто найдёт и заберёт, вежливо, аккуратно, с извинением в голосе. Это было хуже, чем кричать.

— Иван, чего ждёшь?

Он отстранил Серого рукой, как отстраняют мебель. Тот попятился, удивлённый. Иван шагнул к Марфе почти вплотную и увидел морщины у неё на лице.

Марфа смотрела прямо. Потом что-то дрогнуло. Она увидела мальчишку, который ходил с матерью за хлебом, худого, молчаливого, которого она когда-то угощала лишним куском.

— Ты его привёл.

— Да.

— Ты знал, что он такой.

Иван кивнул. Хотел сказать: «Я не он», но слова застряли.

Марфа вытерла руку о фартук.

— Ты не отец. Но идёшь по его дороге. Он тоже приводил таких, с волками. И они тоже хватали за руки. — Она показала красные следы. — Только он тогда не останавливал. Ему нравилось.

За спиной у Ивана Серый переступил с ноги на ногу, и доска под ним скрипнула; он отвернулся к окну. Больше не было слышно ничего.

Иван молча наклонился к устью печи. Пальцы нашли край кирпича и отодвинули. Под ним лежал мешок, серый, плотный, тяжёлый. Мука.

Он потянул за углы, мешок вышел с сухим шорохом. Полный. Марфа не двинулась, не вскрикнула. Смотрела, как он развязывает мешок и зачерпывает кружкой, пересыпая муку в свой пустой вещмешок. Он мог взять всё. Мог отсыпать чуть больше половины, кто бы стал считать граммы. Он отсыпал ровно половину, вровень с краями кружки, и каждую кружку сглаживал ладонью.

Завязал мешок, положил обратно, закрыл кирпичом.

— Половина. Остальное твоё.

Марфа смотрела на него долго.

— Здравствуй, батя, — сказала она негромко, и смотрела при этом сквозь Ивана, на того, кто стоял в этой же двери много лет назад.

Иван застыл у порога. Вещмешок тянул плечо вниз. За спиной гудела печь. Шея одеревенела, и он не повернул головы.

— А я думала, ты под забором сдох, — донеслось из сумерек.

Он шагнул через порог, не проронив ни звука. Серый посторонился.

Марфа осталась одна, с тестом, с печью, с опустевшим тайником. Не плакала и не кричала. Повернулась к печи и снова начала мять тесто. Пальцы двигались медленно, как у человека, которому больше нечего беречь.

Они уже были в торговом зале, когда за спиной скрипнула дверь. Марфа стояла на пороге. Потом ушла, чем-то загремела, вернулась со свёртком: тряпица, завязанная узлом, от неё шёл пар. Она разжала пальцы, свёрток упал в мокрую штукатурку к ногам Ивана, как кость собаке.

— Жрите. И проваливайте. Чтоб духу вашего здесь не было. Понял?

Иван наклонился, поднял свёрток, выпрямился и наткнулся на её взгляд. В нём была брезгливая, жуткая бабья жалость, будто она знала то, чего он ещё не успел понять: никакой «Рассвет» их не спасёт, и хлеб этот — поминальный.

— Марфа.

— Пошёл вон, Ваня, — так же ровно, почти с тоской, и отступила в полумрак.

Он не ушёл. Свёрток жёг ладонь даже через тряпицу, и от этого тепла подводило живот — стыдно, по-собачьи, безошибочно. Вернуть хлеб значило отказаться за десятерых. Взять — принять то, что она швырнула ему под ноги. Он понял, почему она бросила, а не протянула: так ей было легче, а ему труднее.

— Я верну, — сказал он в темноту подсобки.

Тишина. Потом её голос, негромкий, без насмешки, и от этого хуже:

— Ты до зимы доживи, Ваня. Потом вернёшь.

— А ты, — сказала она Серому, — тебя я запомнила. Если ещё раз вломишься, стоять и смотреть я не буду.

Серый поднял голову, посмотрел на Ивана. Тот не отвернулся. Серый помедлил и отвернулся к выходу, дёрнув плечом, словно стряхивал что-то. Зол, но молчит.

Марфа ушла в подсобку, дверь закрыла, щёлкнул засов.

Иван остался стоять, глядя на закрытую дверь. За ней не слышалось ни плача, ни шагов. Потом раздался глухой мягкий шлепок теста о стол, второй, третий — ровно, как шаги по длинному коридору. Он не заметил, как начал считать, и очнулся на десятом.

— Я не сильно, — сказал Серый. Он стоял вполоборота и тёр правую ладонь о штанину, долго, тщательно, хотя на ней не осталось ни муки, ни чего другого. — Я ж не сильно её хватал.

— Следы остались.

Серый перестал тереть. Посмотрел на свою руку так, словно она принадлежала кому-то другому, и Иван узнал этот взгляд: так он сам смотрел на свою левую, сложившую ремень бушлата вдвое без его приказа. Вслух никто из них этого не сказал. Серый сунул руку под мышку, как прячут обмороженную, и они пошли к выходу.

Иван вышел через боковую дверь склада, мешок на плече; мука сыпалась сквозь прореху тонкой струйкой, и он не поправлял. Снаружи висел тяжёлый белёсый потолок неба и дул свежий ветер. На дальнем холме, за крышами, горел одинокий жёлтый огонь — электрический, единственный на весь посёлок.

— Райотдел, — буркнул Серый, проследив за его взглядом. — У Семёнова движок ещё жив. Сидит, свет жжёт, а до нас ему дела нет.

— Пока нет, — сказал Иван.

— Пошли.

Тропа вилась между сосен. На повороте у вывороченного кедра Иван заметил: мох сбит. Не по-звериному, каблуком, грубо, до белой глины.

Над тропой, в развилке старой сосны, качнулся лисий хвост, рыжий, как на детской шапке. И на долю секунды Иван вспомнил давнее: школьный коридор и чью-то согнутую спину у стены. Мысль мелькнула и пропала. Некогда было её ловить.

Свист он услышал раньше, чем увидел. Треск ветки, удар в плечо. Камень был тяжёлый, речной, с кулак. Бил снизу, из-за кустов, с десяти шагов. Левое плечо ожгло до самой челюсти. Ивана крутануло, бросило вперёд, он упал на колени. Вещмешок слетел с плеча, мука брызнула белым.

Свёрток с хлебом под бушлатом дёрнулся, но остался на месте. Правая рука прижала его к груди, левая впилась в грязь. Что-то твёрдое выскользнуло из внутреннего кармана и пропало в жиже. Он не понял в первую секунду что, а когда понял, было поздно: под пальцами была только холодная рыхлая грязь, там, где мгновение назад лежал кварц, который он таскал с собой столько лет, что не помнил жизни без него.

Второй камень просвистел над головой. Третий ударил в ствол сосны. Из кустов крикнули зло, по-эвенкийски. Молодой голос. Потом ещё один, совсем мальчишеский.

— Серый! Мешок!

Серый уже падал за валежник, автомат вскинул, но не стрелял. Камни летели ещё. Один брызнул щепой у самой головы Ивана. Тот пополз к мешку.

— Серый! Муку!

Серый метнулся под камни, схватил вещмешок, взвалил на спину и выстрелил вверх, одиночным.

Иван успел увидеть Орлана между стволами: тот стоял с пращой в руке. Лук висел у него за спиной, колчан на поясе был полный. Ни одна стрела не ушла.

Камни перестали лететь.

Серый рванул Ивана за шиворот и потащил за валежник, в яму под старым выворотнем.

— Уходим! Живо!

Иван поднялся на колени. Плечо дёрнуло острой болью, левая рука повисла плетью. Но встал. Свёрток перехватил правой и прижал к груди. О кварце не подумал: не было времени.

Бежали, и ветки хлестали по лицу, а за спиной ещё какое-то время кричали, пока крик не отстал; Серый остановился за поваленной сосной, сбросил мешок и перевёл дыхание, а Иван упал рядом и привалился к стволу.

— Цел? Муку донёс?

— Донёс. — Иван сглотнул медный вкус. — Патрон.

— Что патрон?

— Ты потратил патрон. Из двух магазинов на всех.

— Чтоб отстали. — Серый зло вытер рот. — А то бы добили.

— Не добили бы. Стрелы у него были. Он не захотел.

— Камнями, как дети. Пожалел.

— Не пожалел. Не захотел брать грех.

— Пока камни. Завтра будет свинец. — Серый передёрнул затвор. — Надо было его на тропе. Тогда.

Иван молча смотрел на лес, тёмный и мокрый.

— Вставай. Здесь нельзя стоять.

Он поднялся, опираясь на сосну, прижал левую руку к груди, как ребёнка. Пошёл, сначала медленно, потом втянулся. Боль стала тупой, постоянной. Серый взвалил мешок на плечо и шёл впереди, сопя под тяжестью: килограммов двадцать давили на лопатки, но он не бросал.

В цех вошли уже к вечеру, когда двор налился сыростью. Серый сбросил мешок на верстак.

— Жратва! — Бородач поднял голову, увидел Ивана и замолчал.

Иван стоял у двери, левой рукой не двигал, лицо было цвета вываренной мешковины.

— Катя!

Катя вышла из закутка, худая, молодая, руки в цыпках.

— Плечо.

Она подошла быстро, прошлась пальцами по плечу и ключице. Ивана дёрнуло. Он не вскрикнул.

— Вывих. Кость цела, но связки порваны.

— Вправляй.

— Без морфина?

— Без.

— Больно будет.

— Знаю.

В углу, за ящиком, у Кати стояла жестяная коробка из-под леденцов, в ней лежали четыре пустые ампулы. Пятую, последнюю, Катя держала отдельно, завёрнутую в бинт, и никому не показывала. Будто пока она в бинте, морфин ещё есть.

— Садись спиной ко мне.

Иван сел на табурет. Катя упёрлась коленом ему между лопаток, взяла за локти и отвела плечи назад.

— Серый, держи его. За здоровую.

Серый взял Ивана за правую руку.

Катя потянула. Иван услышал глухой короткий хруст: сустав встал на место рывком. Его выгнуло, в глазах побелело. Он не закричал. Только зубы заскрипели, и одна придушенная нота вырвалась из горла.

— Ещё раз.

Она потянула сильнее, довернула плечо. Что-то внутри мягко подалось. И встало.

— Всё. Дыши.

Иван дышал часто, мелко. Катя обмотала плечи жгутом восьмёркой, стянула, потом широкой тряпицей подвязала руку под локоть и примотала к рёбрам.

Она осторожно отодрала прилипшую к ссадине ткань рубахи, потом промыла содранную над лопаткой кожу, смочив тряпицу остатками самогона. — Кожу сорвало, а грязь с реки везде. Если пойдёт жар — не прячь. Слышишь?

Иван кивнул, не открывая глаз.

— Сустав встал. Но связки быстро не заживают. Береги руку хотя бы неделю.

— Ничего. Доживём.

— Доживём. Только ты, командир, не геройствуй. Мне вправлять — не патроны подносить.

— Понял, — сказал Иван и впервые за день улыбнулся. Едва заметно, но Катя увидела, и, кажется, обрадовалась этому больше, чем показала.

Он лёг на мешковину лицом к стене, левая рука на косынке. Попробовал пошевелить пальцами: слушались плохо, но слушались. Стоило поднять руку выше груди, плечо простреливало насквозь.

Вещмешок лежал на верстаке. Тяжёлый, припорошенный белым. Две недели жизни.

Иван закрыл глаза. Правая рука потянулась к карману бушлата, нащупать кварц, и нашла только пустоту. Привычка ещё жила, вещи уже не было. Внутри сидел другой камень, тяжёлый, ледяной. Тот, что он унёс из подсобки. Тот, что не выбросить.

Отец.

В цехе стояла тишина. Только бочка трещала. И где-то далеко, за стенами, дрожала земля, как дыхание.

Глава 4. Перемена

Коридор школы пустовал. Побелка осыпалась серыми хлопьями. Аня стояла у двери класса, плечом к стене. В школе топили, но тепло держалось только у печей, а у пола тянуло сквозняком, как в любом старом здании.

Из-за двери слышался голос Елены Матвеевны, ровный, чуть надтреснутый. Она читала стихи.

Дверь заклинило от разбухшего дерева. Аня дёрнула ручку, и та поддалась с сухим треском. Елена Матвеевна выглянула, книга в руке.

— Аня, зайди. Мы стихи читаем. — Она обвела взглядом класс. — Спины прямо. — И снова к Ане: — Послушай.

Аня хотела отказаться, но Елена Матвеевна смотрела прямо и просила о малом. Просто зайти. Аня кивнула и вошла.

В углу топилась печь, дрова потрескивали. На стенах карты, плакат с таблицей умножения, портрет Пушкина, пожелтевший по краям. За третьей партой у окна сидел Санька. Меховая шапка с лисьим хвостом, которую Аня сама сшила ему зимой, была сдвинута на затылок. Рядом двое мальчишек из их стойбища.

Уроки давно не шли по расписанию. Елена Матвеевна собирала тех, кто приходил, когда приходил, и созывала их старым медным колокольчиком с крыльца. Объясняла она это не всем, только тем, кто спрашивал: пока дети сидят за партами и учат стихи, а не считают дни до следующей кормёжки, они ещё дети. Это было её собственное дело, отдельное от голода и гула, и она держалась за него так же упрямо, как Иван за свой цех, а Аня за стойбище.

Позавчера, говорила она Ане у порога, приходил человек от Семёнова, из райотдела. Хотел переписать детей по списку и спросил ключ от подвала, где стоит закрытый шкаф с архивом. Список она дала, а ключ, сказала, потерян. Больше от неё ничего не добились. Она произнесла это так, как говорят о погоде, и вернулась к доске.

Аня села за последнюю парту, на своё старое место: отсюда в детстве было видно и доску, и дверь, и птиц на проводах. Крышка была исцарапана: «В.К.», «1989» и торопливо, ниже, — «Колька — дурак».

— Продолжим, — сказала Елена Матвеевна. — «Молчи, скрывайся и таи и чувства и мечты свои…»

Аня смотрела в окно. За стеклом стояла тайга, сосны были чёрные, мокрые. Где-то там стойбище: бабушка у очага, Искра у камня, Тускар на дозоре. А она здесь, слушает стихи.

Она вспоминала утро. Они вышли с Тускаром до света и шли по гребню оврага, к «Рассвету» подошли с юга. Долго лежали в кустах. Задняя стена магазина обрушилась, в проломе было видно перевёрнутые стеллажи. На пороге темнела кровь, валялись осколки бутылки, земля была истоптана сапогами, трое, свежие. Драка кончилась до них, и теперь внутри было тихо, только из пролома тянуло тёплым хлебным духом. Тускар хотел подойти ближе, Аня не дала: «Не сегодня. Надо понять, что они задумали». Тех, кто был внутри, они так и не увидели: те ушли через склад, с другой стороны.