Поле жизни, поле надежд

– Ну да, – кивнула Цуйтай.

– А посмотри на жену Туаньцзюя: злится, не следит за своими словами, а перед людьми – сплошное ласковое мимими. У кого карманы тугие, того и слушают.

Цуйтай сказала:

– Я слышала, что у них, у братьев, по бизнесу ссора вышла.

Сяо Гуй усмехнулась:

– Родной брат – не банк, с ним нужно быть осторожным. Когда близкие люди объединяются ради общего дела, кто знает, чем всё закончится? Никто не станет твоим другом, и никто не станет сватом. Всё это не сулит ничего хорошего.

– Это правда, – согласилась Цуйтай.

Они свернули с переулка, и Цуйтай зашла в супермаркет, принадлежащий семье Цюбао. В деревне, приближающейся к празднику, становилось всё больше людей: кто-то вернулся с подработки, кто-то с завода – всех отпустили на выходные.

Навстречу ей вышла жена Гуаньцзы и крикнула издалека:

– Сестричка!

Её муж был дальним родственником Цуйтай по материнской линии. Сама она была ленивой, любила поесть, а её лицо напоминало свинку, даже нос смахивал на пятачок. На нём были пятна, похожие на гусениц на шелковице.

Цуйтай увидела, что женщина несёт огромную миску, и спросила:

– Куда ты идёшь?

– За тофу, – ответила та. – Я слышала, как били в барабан, а когда подошла, оказалось, что всё уже разобрали.

Цуйтай посмотрела на мороз на улице и увидела, что женщина вся вспотела, а пот смешивался с её «шелковичными» пятнами. Это вызвало у неё отвращение, и она уже хотела уйти, сказав: «Разве это так», но женщина удержала её.

– Сестричка, – начала она, надеясь продолжить разговор, но Цуйтай отрезала:

– Мне ещё столько всего нужно купить! В другой раз поговорим.

Только тогда женщина сразу перешла к делу:

– Понимаешь, мой сын Гуаньцзы работает на заводе у Цзэнчжи, но ему уже полгода не платят зарплату. А скоро праздник – деньги нужны и здесь, и там. Я хочу попросить тебя узнать: смогут ли они рассчитаться с ним?

– Но ты сама можешь спросить у Цзэнчжи или у Сутай. Зачем мне вмешиваться?

– Я уже была у него несколько раз, но его не было на месте. А по телефону он не отвечает.

– Тогда иди к ним домой. Сутай наверняка дома.

Она вздохнула:

– Скажу тебе честно, не обижайся. Ваша Сутай умеет говорить так, что в горле комок встаёт. У неё в жизни всё хорошо, поэтому голос такой твёрдый. А у меня… что? Я не в почёте, и мои слова не слышат.

Цуйтай подумала: «А сама-то по деревне за миской тофу гоняется». Увидев, как та вся промокла, она почувствовала жалость.

– Сутай – человек прямой и не любит ходить вокруг да около. Ты же её знаешь. Если встречу, спрошу. Но лучше тебе самой обратиться к Цзэнчжи. Так будет вернее.

– Он же директор, она, возможно, и не в курсе, что происходит на заводе.

Откуда-то снова раздался звук барабана: бум-бум-бум, бумбум-бум, бум-бум-бум-бум. Жена Гуаньцзы поспешила дальше с миской в руках – в поисках своего тофу.

В магазине почти никого не было. Жена Цюбао, Госинь, как раз варила заварную лапшу – аромат стоял невероятный.

– Как вкусно пахнет! Да ещё и с яйцом, – сказала Цуйтай.

– Ага! Всё в жизни – пустое. А пожрать – вот оно, настоящее. И здоровья прибавится.

Цуйтай засмеялась:

– А Цюбао где?

– Поехал за товаром. А ты что брать будешь?

Цуйтай подошла к полке и взяла две пачки прокладок.

Госинь рассмеялась:

– У тебя ещё это, что ли? Морока. У меня как рукой сняло – покой да тишина.

– Да ты что? Такая молодая! – удивилась Цуйтай.

– Я же в год Обезьяны родилась.

Цуйтай на пальцах посчитала:

– Не может быть! Сходи к Яоцзуну, он даст тебе отвары. Ты же знаешь, как это бывает: когда есть – мучаешься, а когда пропадает – плохо. Ни туда, ни сюда.

– А я и рада! Зато спокойно. А то, как назло, куда ни собираешься, оно тут как тут. Сил нет, надоело.

Положила покупку в пакет и добавила:

– Вон, и на прокладках сэкономила. – И они рассмеялись.

Когда Цуйтай вышла из магазина, она заметила, что у ворот больницы Яоцзуна собралась толпа – и местные жители, и приезжие. В центре внимания была какая-то растрёпанная женщина – её голос звучал громко, на грани срыва.

Цуйтай не стала узнавать, кто стал причиной такого волнения перед Новым годом. Она развернулась и пошла домой. Подняв голову, она увидела Чуньми, которая шла навстречу ей с огромным мешком в руках. Заметив Цуйтай, Чуньми улыбнулась и спросила:

– Чего вкусного купила, сестрица?

Цуйтай заметила, что в мешке у Чуньми была сухая лапша, напиханная как попало.

– Да что я могла купить хорошего… А тебе зачем лапша? – спросила она.

– Я иду к его тётке, она любит сухую лапшу. – И, кивнув подбородком в сторону больницы, добавила: – Видела? Опять сцену устроили.

– Кто эта оголтелая? – спросила Цуйтай.

Чуньми понизила голос:

– Это Лися, его жена.

– Жена Лися?

– Да. И не к жене одной претензии, он тоже виноват.

– Но ведь говорили, что они уже помирились.

– Говорят, он порвал свою прежнюю связь. Но, видно, не до конца. Только вернулся – и опять какие-то проблемы.

– Эх, Лися… Если бы у него была нормальная жизнь, он бы не переживал так.

– А его жена? С утра до ночи в поле, встречает рассвет и провожает закат. Заботится о детях и о хозяйстве. Пашет одна, как настоящий мужчина.

– Такая женщина – на вес золота. А он, неблагодарный…

Чуньми вздохнула:

– Люди ведь как? Живут, живут, потом что-то взбредёт в голову, и начинают воду мутить. У каждого своя судьба – хочешь не хочешь, а приходится нести свою ношу.

Цуйтай заметила, что Чуньми притихла, слова её стали путаными. Вспомнив старые слухи о ней и Цзяньсине, она поспешила сменить тему.

Вернувшись, Цуйтай обнаружила, что Дапо дома нет. Во дворе не было его машины, и она предположила, что он отправился встречать Эрню. День выдался замечательный, и на проволоке всё ещё сушилось розовое одеяло с мелкими сиреневыми цветочками, которое принадлежало Эрню. Солнце прогрело его, и от ткани исходил приятный аромат чистого хлопка.

Цуйтай подошла к одеялу и похлопала по нему. Она подумала, что можно вынести и одеяло Дапо, чтобы оно тоже проветрилось. Но только она встряхнула его, как из него выпал вонючий носок. Цуйтай скривилась от досады. Подняв носок, она обнаружила под ним целую кучу скомканной и мокрой туалетной бумаги. От этой находки её сердце забилось, а лицо вспыхнуло, как огонь.

В этот момент во двор вышли курица и гордый петух. Курица кудахтала, то ли жалуясь, то ли маня кого-то. Но куда там! Петух быстро налетел на неё и зажал в углу. Весь двор был залит солнцем, ветер трепал деревья, а тени от веток плясали на земле. Внезапно Цуйтай почувствовала раздражение и швырнула веник в эту любовную парочку. Однако они не разошлись, и ей пришлось самой идти и разгонять их.

Убравшись в доме и во дворе, она задумалась о том, что приготовить на ужин. Решив сделать лапшу, она вспомнила, что в их семье в Фанцуне перед дальней дорогой принято есть пельмени, а после возвращения – лапшу.

Дочка вернулась издалека, и мама решила накормить её сытной мясной лапшой с подливкой. Она нашинковала капусту, нарезала мясо кубиками, измельчила лук и имбирь – всё было готово, осталось только сварить бульон. Замесив тесто, она раскатала его, нарезала тонкую лапшу и разложила на столе. Но, несмотря на все усилия, её мысли возвращались к тому, что она увидела. Ей было жаль Дапо, который, несмотря на свой юный возраст, уже стал плечистым мужчиной. А его жена была далеко.

Она была зла на Айли за то, что она так легко оставила мужа и забрала ребёнка. Непонятно, как можно быть такой бесчувственной? Как можно всё время думать только о своих родителях? Неужели жизнь у них безоблачна? Может быть, у них все миски и ложки золотые?

Дапо и остальные вернулись домой только к обеду. Цуйтай сразу же принялась за приготовление лапши, приговаривая: «Мойте руки, зовите Гэньлая, пусть идёт обедать».

Они сели вчетвером за стол, чтобы поесть лапшу в семейном кругу. Эрню, стараясь похудеть, перекладывала мясо из своей миски в миску Гэньлая. Цуйтай заметила это и спросила:

– Что происходит? С каких пор ты стала вегетарианкой?

– Я худею, – ответила Эрню. – Это просто ужасно – даже холодная вода, которую я пью, откладывается на боках! Это невыносимо.

– Но зачем тебе худеть? Разве кости и кожа – это красиво?

– Мам, ты не понимаешь.

– Ох, не говори так! Я, значит, ничего не понимаю?

Эрню протянула ещё одну палочку мяса отцу. Цуйтай с прищуром посмотрела на Гэньлая:

– Ты и правда ешь? Не стыдно?

– Она же не ест, – ответил он. – Зачем добру пропадать?

– Не ест? Это она тебе уступает! Дитё тебя жалеет!

– У меня бездонный желудок, – ухмыльнулся Гэньлай. – Мне всё равно, что есть – мясо или что-то другое.

– Я стала вегетарианкой, – сообщила Эрню. – Стараюсь есть меньше углеводов и совсем не ем мясо.

Цуйтай фыркнула:

– Прекрасно! На Новый год тоже будем есть траву, сэкономим. А что такое «углеводы»?

Эрню хихикнула:

– Ну, это же ваши булки, лапша, лепёшки…

– Ох, не говори так… И что же ты тогда будешь есть?

Дапо молча ел, шумно поглощая пищу, словно вся его жизнь заключалась в этой миске. Цуйтай посмотрела на сына – высокий, крепкий, плечистый. В её душе смешались радость, досада, жалость и злость, и она не могла выразить свои чувства словами.

Поев, они начали убирать со стола. Цуйтай убирала, а Эрню доставала из сумки подарки: для папы, для мамы, для брата, для невестки. А вот и последний – плюшевый поросёнок с бантиком, его влажные глазки были как у живого. Это для Сяони, в честь наступающего года Свиньи.

Цуйтай взглянула на игрушку – ну, конечно, милая… но в её голове снова возникли тягостные мысли. А Эрню всё крутилась с хрюшкой, приговаривая:

– Мам, смотри, какая хорошенькая! Ну, посмотри на её пятачок!

– Вот и наша красавица, – с улыбкой произнесла Цуйтай. – Только, к сожалению, без денег. Всё бы тебе тратить.

– Но ведь Новый год! И я же сама заработала – на подработке.

– Неважно, кто заработал, но деньги нужно тратить с умом. Лучшая сталь должна пойти на изготовление лезвия меча.4 Я вас с детства так учила.

– Ой, ну всё, – вмешался Гэньлай. – Опять ты за своё. Ребёнок с добрым сердцем, подарки несёт, такую дорогу проделала – а ты её носом тыкаешь.

– Разве я не люблю подарки? Да я себе на праздник даже шмотки не купила. А всё ради кого?

– Да ну вас! – вспылила Эрню. – Только я приехала – уже ругань. Нельзя просто поговорить?

– А я, думаешь, не хочу смеяться? Да где у меня радость? Вся душа – в заплатках, ни одного целого места не осталось!

Гэньлай взглянул на Эрню и показал ей глазами – мол, пойдём. И отец с дочкой вышли из дома.

Цуйтай в одиночестве убирала посуду, а по её щекам текли слёзы. Солнечный луч, ударив в стекло, отражался в тазу с водой, создавая причудливые брызги и мигающие блики. К ней подбежала курица, покружилась около, но, увидев, что хозяйка не обращает на неё внимания, убежала прочь. На табуретке сидела плюшевая свинка, которую привезла Эрню, – она казалась такой важной и невозмутимой, глядя из-под банта с невинным видом, будто не она была причиной всего происходящего.

Эрню зашла на кухню, обняла мать за плечи и прошептала:

– Давай, мама, отойди, я всё приберу сама.

И вытолкала её из кухни. А во дворе Гэньлай качал насосом колесо на своём старом велосипеде – он приседал, подпрыгивал и снова приседал. Пуховик у него был только накинут, и рукава болтались, словно крылья. Цуйтай некоторое время смотрела на него, а потом сказала:

– Завтра уже двадцать третье, что же делать? Может, ещё раз сходить позвать?

Гэньлай приставил насос к стене, прощупал шину и ответил:

– Конечно, нужно пригласить. Ведь приближается Малый Новый год. Где это видано, чтобы невестка этот день проводила в родительском доме?

– Но её мать выдвинула условие, которое нам не под силу выполнить.

– А что говорит сама Айли? Может быть, Дапо стоит с ней поговорить?

– Айли обижена и молчит. А твой сын… Ты же знаешь, он как лёд: сколько ни бей, не растает.

Гэньлай достал кисет с табаком и начал скручивать самокрутку. Он покупал крепкий ароматный табак на ярмарке. В Фанцуне мужчины его возраста обычно курят самокрутки, так как сигареты дорогие и не такие приятные. Гэньлай свернул самокрутку, отломил кончик, чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся и выдохнул дым. Затем он произнёс:

– Нужно пойти и позвать их. Наше дело их пригласить, а придут они или нет – это уже их решение.

Цуйтай кивнула:

– Да, ты прав. Но кого теперь звать? Мы уже обращались ко всем, кого можно было, но безуспешно.

– Как ты думаешь?

Они долго обсуждали этот вопрос, но так и не пришли к какому-либо решению. Цуйтай щёлкнула зубами и топнула ногой:

– Ладно. Я пойду к Сянло. Как говорится, бедность – не порок, а голод – не тётка.

Гэньлай усмехнулся в ответ.

– Может быть, обратиться к жене Чжуншу?

– Вряд ли это поможет. У Чжуншу сейчас власть, и она словно царевна небесная. Мы с ней не были близки, с чего бы ей нас жалеть? Сянло – всё-таки свой, родной человек. А если мы пойдём к посторонней, Сянло будет обидно, как будто мы не ценим своих близких.

Гэньлай затянулся и произнёс:

– Да, это разумный аргумент.

– А может, ты сам сходишь?

– Я? – удивился Гэньлай.

– Ну, ты же старший брат. Пойдёшь и попросишь по-хорошему, возможно, тебе не откажут.

Гэньлай вспылил, затушил сигарету и поднялся:

– Всё, хватит, значит, я пойду.

– Эй, не дури, – засмеялась Цуйтай. – Кто тебя посылал-то? Я только сказала – ты сразу и побежал. Я сама пойду, если надо, на восьми носилках её отнесу!

Гэньлай сел на велосипед и начал выезжать за калитку.

В это время Эрню оживлённо болтала с кем-то, но её собеседника не было видно. Она то шептала, то смеялась. В комнату вошла Цуйтай, и Эрню жестами показала ей, чтобы она не мешала.

Цуйтай поняла, что её просят уйти, но не спешила. Она ходила по комнате, что-то искала, как ни в чём не бывало. Эрню закатывала глаза, дула губы, топала ногами, но ничего не помогало. В конце концов она повесила трубку.

– С кем ты говорила? – улыбнулась Цуйтай. – Или это тайна?

– Мама, как ты можешь! Это же личное! У тебя есть хоть какое-то представление о личном?

– Личное? – удивилась Цуйтай. – Значит, в твою комнату мне теперь вход заказан? А когда я мыла тебе попу и выносила горшки – тогда, наверное, не было ничего личного?

Эрню всплеснула руками:

– С тобой невозможно поговорить!

Цуйтай подошла ближе, решив помириться. Она увидела, что Эрню снова печатает в телефоне, и сама потянулась к экрану. Но Эрню рассердилась:

– Мам! Ты что, чужие переписки смотришь?

– В чём дело? – спросила она спокойно. – Разве это запрещено?

Эрню, раскрасневшись, бросила телефон на кровать:

– Вот! Смотри! Смотри, не отрываясь!

Цуйтай рассмеялась:

– До чего же эмоциональная!

Она посмотрела на дочь и заметила, что её грудь вздымается, как два круглых пирожка. Сердце Цуйтай кольнуло.

– Послушай, – сказала она, – я прошу тебя: сейчас неспокойные времена. Ты же девушка, всё должно быть разумно.

Эрню была в розовой кофте с круглым вырезом, которая подчёркивала её полную и упругую грудь. Цуйтай строгим тоном попросила её:

– Надень куртку! На улице холодно. И не стоит так откровенно демонстрировать свою красоту, это не идёт тебе.

Эрню рассмеялась:

– Завтра я займусь спортом и накачаю грудь, мам. Или, может быть, сейчас модно быть плоской?

Цуйтай позвонила Гэньшэну, чтобы попросить у него номер телефона Сянло.

– Сваха, разве у тебя нет её номера? – удивился Гэньшэн.

– Кажется, был… Наверное, я его потеряла. Я ведь ничего не понимаю в этих гаджетах.

– Подожди немного, я сейчас тебе скину, – сказал Гэньшэн.

Цуйтай не стала говорить, что когда-то давно, в порыве обиды, она сама удалила её номер из телефона.

Гэньшэн спросил:

– А что, срочное дело?

– Завтра же двадцать третье число, – ответила Цуйтай. – Я думала, может, позвать её в гости. Она всё время говорит, что в магазине завал, и уйти не может.

– Работы-то вон сколько, – вздохнул Гэньшэн.

– Ну и что? – оборвала его Цуйтай. – Деньги – как вода, их всегда не хватает.

Сказав это, она повесила трубку. А сама подумала: «Сянло сейчас вся в делах, а я в такую пору прошу её сходить в Тяньчжуан… Окажет ли она мне такую милость?».

Зимой в полдень село кажется безжизненным. Ветра, свистя в верхушках деревьев, создают звук, похожий на звон железа. Солнце неторопливо уходит за горизонт, обвивая пространство золотыми нитями. Деревня словно в мираж погружена.

Облака неторопливо движутся с востока на запад, и на первый взгляд их положение не меняется. Однако, если присмотреться, можно заметить, как они исчезают, сменяя друг друга.

У ворот старый тополь, на котором висит большое рыхлое гнездо, напоминающее пушистый ком. Оно почти касается земли, но держится крепко. На восточной стороне раньше был пустырь, а теперь здесь дом, построенный из асбеста и кирпича, в нём живут Тяньфу с женой в двух комнатах. Забора нет, лишь плетень из кукурузных стеблей и веток. Огород, где раньше росла капуста, опустел. По нему гуляют, переваливаясь и гогоча, два белых гуся. Над домом навес, дверной проём которого закрыт клетчатой занавеской. Мальчик, бегая туда-сюда, то приподнимает, то опускает занавеску, создавая в доме оживление.

Цуйтай то достаёт телефон, то убирает его обратно. Колючий ветер бьёт в лицо, обжигая щёки, а на сердце тяжесть, которая никак не проходит. В голове крутятся мысли: «Вроде бы женили сына, а теперь, кажется, его семья разваливается. Все перессорились». Она представляла, как Сянло, эта потаскуха, ждёт момента, чтобы посмеяться над ней, поиздеваться. Они с детства были в не очень хороших отношениях, но теперь Цуйтай понимала, что ей больше не к кому обратиться за помощью. Придётся идти к Сянло и унижаться. Как же это неприятно!

Из соседнего двора доносится гогот гусей, шум и крики. Жена Тяньфу гонится за ребёнком с миской каши. Ребёнок убегает, она за ним. Как только она ловит его, он берёт ложку и начинает есть. И так по кругу: беготня, ложка каши, снова беготня. А гусь, не обращая внимания на происходящее, пытается добраться до миски, топает лапой и клюёт кашу. У старушки спина согнута, и она не может наклониться, чтобы прогнать гуся и тот продолжает клевать кашу в своё удовольствие. Бабушка сердится и ругается, а ребёнок хлопает в ладоши и смеётся:

– Гусь, гусь, гусь! Ешь! Ешь!

Довольный гусь снова тянется к миске, вытянув шею.

– Ах ты, Чоугоу, – воскликнула бабка. – Если гусь всё съест, что же тебе останется?

Затем она обратилась к Цуйтай:

– Ты уже поела?

– Поела, – ответила та. – А Чоу Гоу теперь с вами?

– Да, – сказала жена Тяньфу. – Его родители всё время заняты работой, стараются заработать побольше денег. Вот и двадцать третье число уже на носу.

– Ох, и правда, – согласилась Цуйтай.

– А этот Чоу Гоу такой непоседа… Я уже не знаю, как с ним справиться.

– А его дядя Тяньфу?

– Он топит печь. А что ещё делать? Если не натопить – не поешь. Сама посуди: один только Чоу Гоу приносит столько хлопот.

– Неужели сыновья не могут помочь своим родителям? Жена Тяньфу покачала головой:

– Кто бы не хотел, чтобы дети были опорой в старости? Кто, как не они, могут нам помочь?

– Мы растим детей для того, чтобы они стали нашими помощниками в старости. Если не тратить их деньги, то чьи же тогда?

– Слова – это пустые звуки. Когда мы с твоим дядей были молодыми, мы построили два дома. А теперь где мы живём? В этом, как его, запустении.

Цуйтай кивнула:

– Сейчас, наверное, у всех так.

Внезапно Чоу Гоу расплакался.

Жена Тяньфу, встревожившись, спросила:

– Что случилось, Чоугоу? Расскажи бабушке, дорогой!

Она металась по двору, не зная, за что взяться. Потом вернулась в восточную кухоньку и села у печки. Печка была закрыта, а сверху тихонько гудел чайник: «Оох-оох-оох», будто кто-то вздыхал.

Солнце уже село за крышу, и лишь тонкий лучик света пробивался сквозь окно. На подоконнике стояли мыльница, стакан с зубной щёткой и пастой, которые в солнечном свете казались блестящими. Там же лежала зелёная пластмассовая мисочка с нарисованной мишкиной мордочкой – чашка Эрню. Сейчас она была покрыта пылью. Цуйтай посмотрела на чашку, и ей показалось, что медвежьи глазки смотрят на неё с жалостью, будто хотят что-то сказать. В груди защемило.

Прикусив губу, она достала телефон и одним нажатием набрала номер. В трубке раздалось «ту-ту-ту»… Никто не отвечал. Она сбросила звонок, но на душе стало легче: значит, Сянло занята. Посидев немного, она снова позвонила. Внутри словно плескалось пятнадцать вёдер воды – так всё кипело и бурлило.

На этот раз Цуйтай смогла дозвониться. В трубке раздался тонкий и мягкий голос Сянло: «Алло…». Цуйтай поспешно произнесла:

– Это я… Цуйтай…

Сянло ответила:

– О, сестрица, что так редко звонишь? Занята, наверное? Конец года, всё к празднику готовишься?

Её приветливость растопила сердце Цуйтай. Она вздохнула и сказала:

– Сянло, ты ведь своя, я уж не стану скрывать – даже не знаю, как переживу этот Новый год…

И слёзы захлестнули её.

Сянло в трубке ахнула:

– Сестрица! Да что случилось? Ты чего это? Что у вас там?

Цуйтай, всхлипывая, рассказала о своих проблемах. Сянло произнесла:

– Не переживай ты так, подумаешь, дело какое. Сейчас я кое-что доделаю у себя тут и сразу домой, в Фанцунь. Встретимся там, поговорим по-человечески.

На печке гудел чайник, от пара поднималась крышка. В доме распространялся горячий влажный воздух, и стало немного теплее. Дверь открылась, и вбежала Эрню, крикнув с порога:

– Ма-а-ам, есть охота, ты там что-нибудь приготовила?

Цуйтай недовольно буркнула:

– Только поела и снова голодная? Ты что, вагоны разгружаешь?

Эрню, суетившись по кухне, искала, чем можно утолить голод. Наконец она нашла горсть арахиса и с наслаждением начала хрустеть.

Цуйтай, подметая пол, заметила:

– Только пол подмела, глянь, чего творишь.

Эрню села у печки и задумалась, сбрасывая шелуху в золу. Она была высокой, и Цуйтай это особенно ценила. В их деревне говорили: «Отец низкий – и дети низкие». Сёстры Цуйтай были невысокого роста, но Эрню оказалась исключением – она была выше всех. Раньше она была высокой и худой, но теперь её фигура стала более округлой и привлекательной.

Лузгая арахис, она уставилась в телефон. Цуйтай спросила:

– Что ты в него уставилась? Он что, цветами расцвёл?

Эрню ответила:

– Ты не понимаешь, мам. Тебе тоже надо сменить телефон, чтобы мы могли болтать по видео. Ну что это такое – двадцать первый век, а ты как из каменного века.

Цуйтай возразила:

– Вот именно, что у меня мозги деревенские. Мне бы пожрать да поработать – вот оно, главное. А всякие эти штуки-дрюки – толку от них никакого. В самый разгар беседы зазвонил телефон. Цуйтай взглянула на экран и увидела, что это Сянло. Она сообщила, что скоро будет в деревне, и попросила срочно подойти к ней. Цуйтай поспешила выполнить её просьбу.

Цуйтай вышла за ворота и пошла по дороге. Тут вдалеке появилась машина, которая стремительно приближалась, поднимая за собой клубы пыли. Не успела Цуйтай и глазом моргнуть, как из опущенного окна высунулась Сянло, её лицо было наполовину скрыто стеклом:

– Садись! Давай, залезай!

– А? Ты уже приехала? Так быстро?.. – удивлённо произнесла Цуйтай. – Но здесь всего два шага, я бы лучше пешко…

Не успела она договорить, как её втянули в салон.

Машина оказалась просторной и вкусно пахла – то ли духами Сянло, то ли ароматической палочкой. В салоне было тепло и уютно, мягкий аромат кружил голову. Цуйтай посмотрела вниз и увидела, что Сянло сидит босиком, в кожаных шлёпанцах с пушистой белой опушкой. На ней была тонкая юбка с разрезом, из которого выглядывала белоснежная нога. Пока Цуйтай наслаждалась этим видом, они приехали.

Вышли из машины. У ворот их ждал Гэньшэн.

– Быстрей в дом, холодно! – Он открыл багажник и начал доставать вещи.

Обе зашли в дом. Сянло, всё ещё в норковой шубе, скинула туфли и упала на диван.

– Ах, как же холодно в деревне по сравнению с городом! Разница всего в пять градусов, а кажется, что намного холоднее.

Гэньшэн принёс две банки горячего «ЛуЛу» и подал их женщинам. Сянло с удовольствием пила напиток, приговаривая:

– Гуаньэр, принеси трубочку для свахи.

Цуйтай отказалась:

– Я не буду, не стоит беспокоиться.

Сянло заговорила:

– Я думала взять тебя с собой, чтобы вместе пойти к родителям Айли.

Цуйтай кивнула: