Читать книгу В группе риска (Стелла Римингтон) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
В группе риска
В группе риска
Оценить:

5

Полная версия:

В группе риска

– Они в самом деле полное дно, верно? – продолжал Перри.

– Кто? Торги и Диана? – Анна по-свойски называла «Торги» сэра Ральфа Мандэя, чья носатая физиономия напоминала ей собаку королевы – помесь таксы и корги. Поскольку семьи Лейкби и Мандэй владели двумя самыми крупными соперничающими поместьями в Марш-Крик, они считали себя «соседями», хотя на самом деле их дома разделяло расстояние в добрых полмили.

– Кто же еще? Как они ужасно громко говорят. Какие высокомерные душнилы… Он вещает так, словно все выучил по учебнику. А она еще хуже, ведь она…

– С кем он охотился?

– С каким-то сборищем поп-звезд в окрестностях Ху-тона. Торги признался мне, что кто-то из них нажился на интернет-порнографии.

– Ну, ты охотился с торговцем оружием, – мягко напомнила Анна, помешивая кофе.

– Верно, но в наши дни такое вполне законно. Главное – не загонять товар африканским диктаторам из багажника грузовика.

– Джонни Фортескью заплатил за реставрацию потолка библиотеки в Хольте, продавая электронные дубинки иракской тайной полиции. Я знаю, потому что мне сказала Софи.

– Ну, не сомневаюсь, его операции вполне законны и одобрены Министерством торговли.

Несколько секунд супруги молча пили кофе.

– Скажи-ка, – негромко начала Анна, – ты ведь знаешь Рэя?

Перри посмотрел на нее. Рэй Гантер был рыбаком, который жил в деревне. Свои рыболовецкие суда и сети для ловли лобстеров он держал на частном участке пляжа в конце владений Лейкби.

– Ну да… мы ведь столько лет живем рядом. А что такое?

– Мы непременно должны поддерживать его бизнес, который он ведет на нашей территории, без конца бродя туда-сюда? Откровенно говоря, у меня от него мурашки по коже.

– В каком смысле? – нахмурился Перри.

– Он какой-то… зловещий. Поворачиваешь за угол – и натыкаешься на него. И собаки его не любят.

– Гантеры держали лодку на берегу еще во времена моего деда, а то и раньше. Отец Рэя…

– Знаю, но отец Рэя умер. И хотя Бен Гантер был славным стариком, с которым приятно поговорить, Рэй, откровенно говоря…

– Неотесанный?

– Нет, хуже. Он, как я сказала, зловещий.

– Не согласен. Возможно, он и не самый остроумный собеседник и воняет от него не лучшим образом, но ведь он рыбак. По-моему, если мы попробуем выгнать его, нас ждут крупные неприятности. Местная пресса страшно обрадуется.

– По крайней мере, давай выясним у юристов, на что мы имеем право.

– Зачем тратиться?

– А почему нет? Почему ты такой… – Анна поставила чашку на тумбочку и потянулась за очками. – И вот что еще я тебе скажу. Мне тут рассказала Софи… Ты сестру его знаешь?

– Сестру Гантера? Кайли?

– Да, Кайли. Кажется, девушка, которая ухаживает за садом Фортескью, училась с ней в школе, и она сказала Софи, что она… ну, то есть Кайли… пару вечеров в неделю работает в клубе в Кингс-Линн как стриптизерка.

– В самом деле? – Перри поднял брови. – Я не знал, что Кингс-Линн предлагает такие сенсационные искушения. Она не говорила, как тот клуб называется?

– Перри, прекрати. Я хочу сказать, что нынешнее поколение Гантеров уже не те простые рыбаки, какими были их родители.

Перри пожал плечами.

– Tempora mutantur, et nos mutamur in illis.

– А это еще что значит?

Перри снова подошел к окну. Посмотрел на залитое солнечным светом побережье Норфолка к востоку и западу от них.

– Времена меняются, – негромко перевел он, – и мы меняемся с ними. Рэй Гантер не делает нам ничего плохого.

Анна сняла очки и с силой положила на тумбочку. Перри бывает несговорчивым и бестолковым, когда ему так хочется. А она беспокоилась. После тридцати пяти лет брака она сразу понимала, когда он что-то замышляет, – а сейчас он явно что-то замышлял.

Глава 8

«Нью-Селеб пабликейшнз» в Хелмсфорде (Эссекс) занимало низкое модульное здание в промышленной зоне Риттл к юго-западу от города. Помещения были скромными и практичными, зато там было тепло даже в девять утра. Мелвин Истмен терпеть не мог мерзнуть, и в его кабинете с огромным окном, выходившим на внутренний двор, термостат был установлен на 20 градусов Цельсия. Не убрав со стола пальто верблюжьей шерсти, в котором он пришел десять минут назад, Истмен изучал первую полосу газеты «Сан». Коротышка с аккуратно расчесанными неестественно черными волосами, он, читая, не выдавал никаких эмоций. Наконец, подавшись вперед, он потянулся к одному из телефонных аппаратов, стоявших на столе. Говорил он негромко, но очень четко.

– Кен, сколько мы напечатали календарей «Минк парфе»?

– Около сорока, босс. – Находящийся этажом ниже начальник цеха задрал голову. – Их должны хорошо раскупать к Рождеству. А что?

– А то, Кен, что «Минк парфе» распадаются. – Взяв газету, он поднял ее так, чтобы видел начальник цеха.

– Босс, по-вашему, так и есть? Не для рекламы…

Истмен положил газету на столешницу.

– Ссылаются на личные и музыкальные расхождения. «Фокси Дикон подтвердила, что участницы девичьего квартета пойдут своими дорогами, – прочел он. – „Мы знаем, что фанаты испытают шок, – говорит солистка Фокси (22 года), – но мы хотели все закончить на высокой ноте“. Инсайдеры утверждают, что напряженные отношения в группе начались в…» – и так далее. Мы не сможем продать эти календари.

– Простите, босс. Я не знаю, что сказать.

Истмен положил трубку; его бледное лунообразное лицо прорезала складка. Не слишком хорошее начало дня. «Нью селеб» не единственное железо, которое он ковал – календари со знаменитостями были лишь прикрытием для множества других, не таких законных видов деятельности, которые уже много раз делали его миллионером. Но его по-прежнему раздражало, что он может понести убытки размером в двадцать тысяч по прихоти горстки дешевок вроде «Минк парфе». К тому же дешевок смешанной расы. Мелвин Истмен не поддерживал мечту о мультикультурной Британии.

Ключевой игрок в одном из других видов деятельности Истмена, узколицый человек в черной куртке-бомбере и бейсболке по имени Фрэнки Феррис, сидел, прислонившись к стене. В одной руке он держал кружку с чаем. Он курил, нервно и излишне часто стряхивая пепел в корзину для мусора.

Сложив газету и аккуратно поместив ее в ту же корзину, Истмен повернулся к Феррису. Заметил, какие у того бесцветные губы и как едва заметно дрожит сигарета между пальцами.

– Ну, Фрэнки, – тихо сказал он, – как дела?

– Я в порядке, мистер Истмен.

– Доходы поступают? Все платят свою долю?

– Да. Нет проблем.

– Есть какие-то особые просьбы?

– Харлоу и Бэзилдону нужен кет. Спрашивают, можем ли мы отправить им партию на пробу.

– Ни в коем случае. Эта конская дрянь – строго для черных и психов. Дальше!

– Марки.

– То же самое. Что-нибудь еще?

– Да. Все вдруг захотели «бабочек».

– Не «голубей»?

– «Голуби» – тоже неплохо, но «бабочки» лучше.

– Чушь, Фрэнки. Они одинаковые, как тебе известно.

– За что купил, за то продаю. – Фрэнки пожал плечами.

Мелвин Истмен кивнул и отвернулся. Достал из ящика стола пластиковый банковский конверт и протянул его Фрэнки.

Фрэнки нахмурился. С недоуменным видом повертел конверт в руках.

– На этой неделе ты получишь только три пятьсот, – тихо пояснил Истмен, – потому что я тебе явно переплачиваю. В прошлую пятницу в спортивном клубе Брентвуда ты заработал шесть пятьсот на блек-джеке.

– П-простите, мистер Истмен, я…

– Подобное поведение привлекает внимание, Фрэнки, а внимание нам нужно меньше всего. Я кладу тебе в карман по тысяче в неделю не для того, чтобы ты транжирил деньги на публике, понимаешь?

Тон и выражение лица Истмена не изменились, однако в его голосе явно чувствовалась угроза. Фрэнки помнил, что последнего, кто серьезно огорчил его работодателя, прибило волнами к берегу у Фоулнесс-Айленд. Акулы объели ему лицо, и его пришлось опознавать по зубам.

– Понимаю, мистер Истмен.

– Точно понимаешь?

– Точно, мистер Истмен. Я уверен.

– Хорошо. Тогда за работу!

Передав Фрэнки острый нож, извлеченный из ящика стола, Истмен указал на четыре запечатанные картонные коробки, стоящие у одной стены. Судя по трафаретным надписям на коробках, они содержали корейские сканеры для документов.

Вскрыв печать, Фрэнки открыл первую коробку и вынул оттуда сканер, указанный на упаковке, вместе с пенопластовыми вставками. Под ним находились три туго набитых и запечатанных полиэтиленовых пакета.

– Проверить?

Истмен кивнул.

Фрэнки надрезал первую упаковку, извлек оттуда бумажный пакетик и передал его Истмену. Развернув бумагу, Истмен попробовал содержимое на вкус, кивнул и вернул пакетик Фрэнки.

– По-моему, можно брать. Только посмотри, прислал ли Амстердам «голубей» или «бабочек».

– Похоже, здесь «голуби», – испуганно ответил Фрэнки, глядя на пакет с таблетками. – Наверное, из старой партии.

Ту же операцию повторили с тремя оставшимися коробками. Фрэнки осторожно набил рюкзак пакетиками, прикрыв их сверху футболкой и парой грязных трусов.

– «Бабочки» полетят в Бэзилдон, Хелмсфорд, Брентвуд, Ромфорд и Саусэнд, – распорядился Истмен. – «Голуби» – в Харлоу, Брейнтри, Колчестер…

У него зазвонил телефон, и он поднял руку, призывая Фрэнки подождать. Во время разговора он один или два раза покосился на него, но Фрэнки смотрел сквозь прозрачный пол на нижний этаж, очевидно, поглощенный работой вилочного погрузчика.

Интересно, подумал Истмен, он сам-то употребляет? Или ограничивается только азартными играми? Может, подсластить утренний кнут небольшим пряником – сунуть ему пару пятидесятифунтовых купюр в задний карман, когда будет уходить?

В конце концов он решил этого не делать. Урок необходимо усвоить.

Глава 9

– Фарадж Мансур, – сказал Чарльз Уэзерби, убирая очки в черепаховой оправе в верхний карман. – Его имя что-нибудь вам говорит?

Лиз кивнула:

– Да… человек с таким именем на прошлых выходных купил фальшивое британское водительское удостоверение в одном из северных портов… кажется, Бремерхафене? Вчера мы получили срочное сообщение от источника из Германии.

– Он связан с террористами?

– Я пробила его по базе данных. С каким-то Фараджем Мансуром, по сведениям нашего пакистанского информанта, в начале года говорил или связывался Дауд аль-Сафа во время поездки в Пешавар.

– Аль-Сафа, посредник ИТС? Тот, о котором вчера рассказывал Маккей?

– Вот именно. Этого Мансура – хотя имя должно быть довольно распространенным – опознали как одного из полудюжины сотрудников авторемонтной мастерской в пригороде Кабула. Очевидно, аль-Сафа заходил туда в поисках подержанного автомобиля. Пакистанский источник приставил ему на хвост нескольких ребят; когда аль-Сафа двинулся дальше, они на всякий случай составили список сотрудников мастерской.

– И все?

– И все.

Уэзерби задумчиво кивнул.

– Я спрашиваю потому, что сам ничего не понимаю. Только что мне позвонил Джеффри Фейн и попросил держать его в курсе.

– В связи с Мансуром? – удивленно спросила Лиз.

– В связи с Мансуром. Пришлось сказать ему, что рассказывать пока нечего.

– И что?

– И все. Он поблагодарил меня и закончил разговор.

Лиз рассеянно оглядела голые стены. Зачем Уэзерби вызвал ее в свой кабинет для разговора, который можно было без труда провести по телефону?

– Лиз, прежде чем вы уйдете… все ли у вас в порядке? То есть… все хорошо?

Она посмотрела ему в глаза. Лицо Уэзерби было, что называется, лишено особых примет; как она ни старалась, не смогла бы подробно описать его. Иногда она вспоминала волосы и глаза цвета палой листвы, иногда асимметрию носа и губ, но подробное описание лица никак ей не давалось. Даже сейчас, сидя напротив, он как будто ускользал. Как всегда, их профессиональные отношения были пронизаны тонкой иронией, как будто они встречались в другие времена и на какой-то другой основе.

Но они никогда нигде не встречались; если не считать работы, Лиз почти ничего о нем не знала. У Уэзерби была жена, кажется страдавшая какой-то хронической болезнью, и два сына-школьника. Жили они где-то на берегу Темзы – в Шеппертоне или Санбери? На ум сразу приходили Водяной Крыс, мистер Крот и мистер Жабб из «Ветра в ивах».

Но тем ее знания и ограничивались. Лиз понятия не имела, какие у ее начальника вкусы, интересы и какую машину он водит.

– Неужели я выгляжу так, будто у меня что-то не в порядке?

– Вы выглядите нормально. Но я понимаю, что с Марципаном пришлось нелегко. Он ведь очень молод, да?

– Да.

Уэзерби едва заметно кивнул.

– А еще он один из ключевых наших активов – или будет таким, – и поэтому я поручил его вам. Вы опрашиваете его, ничего не говорите и показываете мне только результат. Пока не хочу о нем объявлять.

Лиз кивнула:

– Не думаю, что он успел попасть на радар Фейна.

– Пусть так же будет и дальше. Нам придется играть с этим молодым человеком вдолгую, а это значит – никакого давления с нашей стороны. Сосредоточьтесь на том, чтобы он как следует укоренился. Если он действительно так хорош, как вы говорите, результат будет.

– Если вы готовы ждать.

– Столько, сколько нужно. Он по-прежнему думает, что в следующем году приступит к учебе в университете?

– Нет. Не знаю, сказал он об этом родителям или нет.

Уэзерби сочувственно кивнул, встал и подошел к окну. Посмотрел на реку, а затем развернулся к Лиз лицом.

– Скажите… Как по-вашему, чем бы вы занимались, если бы не работали здесь?

– Странно, что вы спросили, – не сразу ответила Лиз. – Только сегодня утром я задавалась тем же вопросом.

– Почему именно сегодня утром?

– Я получила письмо.

Уэзерби молчал. Его молчание было задумчивым и естественным, как будто в их распоряжении все время на свете.

Сначала нехотя, не зная, сколько ему уже известно, Лиз начала наскоро описывать свою жизнь. Собственная разговорчивость ее удивила; она как будто репетировала заученную легенду. Правдоподобно – и поддается проверке, – но в то же время не совсем реально.

Больше тридцати лет ее отец служил управляющим в усадьбе Бауэрбридж в долине реки Наддер возле Солсбери. Они с матерью Лиз жили в сторожке при усадьбе; там же Лиз выросла. Однако пять лет назад Джек Карлайл умер, а вскоре после того владелец Бауэрбриджа продал имение с торгов. Лес и рощи, составлявшие охотничьи угодья, отошли местному фермеру, а дом с башенками, оранжереями и огороженным парком купил владелец сети садовых центров.

Перед отъездом прежний владелец, великодушный человек, включил в договор купли-продажи условие, по которому вдова бывшего управляющего имела право бесплатно занимать сторожку до конца своих дней и могла выкупить ее, если пожелает. Поскольку Лиз работала в Лондоне, ее мать жила в восьмиугольной сторожке одна, а когда новый владелец усадьбы устроил специализированный питомник, она стала там подрабатывать.

Поскольку Сьюзен Карлайл знала и любила усадьбу, она не могла бы подобрать для себя лучшей работы. Прошел год – и она уже работала в питомнике на полную ставку, а через полтора года и возглавила его. Когда Лиз приезжала к ней на выходные, они долго гуляли по мощеным дорожкам и травянистым аллеям; мать делилась с ней своими планами и надеждами, связанными с питомником. Они бродили по аллеям, обсаженным кустами сливочно-белой и бордовой сирени, вдыхая ее богатый аромат, мама негромко произносила названия сортов, как молитву: «массена», «декен», «красавица нанси», «персика», «конго»… В питомнике высаживали множество белых и красных камелий и рододендронов – желтых, розовато-лиловых, алых, розовых – и целые рощи восковых душистых магнолий. В разгар лета каждый уголок превращался в новое, головокружительное открытие.

В те дни, когда дождь стучал в стекло теплиц и от земли поднимались влажные садовые ароматы, они ходили по металлическим дорожкам в эдвардианских оранжереях, и Сьюзен объясняла различные техники размножения, а ряды черенков и саженцев тянулись до бесконечности.

Мама явно надеялась, что когда-нибудь, в не слишком далеком будущем, Лиз решит покинуть Лондон и посвятить себя управлению питомником. Тогда мать и дочь будут счастливо жить в сторожке, а со временем подвернется и «хороший человек», отдаленно напоминающий рыцаря Ланселота.

Лиз вовсе не противилась этой мысли. Мечта вернуться домой, просыпаться в спальне, где она спала в детстве и проводила дни в окружении светлого кирпича и зелени Бауэрбриджа, соблазняла. Она совсем не возражала и против красивых рыцарей на белых конях. Но на самом деле понимала: зарабатывать себе на жизнь в сельской местности мучительно тяжело и подразумевает намеренное сужение горизонтов. Пока же ее вкусы, друзья и мнения были связаны со столицей, и она не думала, что ей хватит сил постоянно жить за городом. Бесконечный дождь, властные тамошние жительницы с их мелочным высокомерием и четырехколесными повозками, местные газеты, где совсем нет новостей, зато много рекламы сельскохозяйственной техники. Как Лиз ни любила мать, она понимала: ей не хватит на все терпения.

И вот Сьюзен прислала письмо. Она сообщала, что решила купить сторожку. Она собиралась вложить в покупку все свои сбережения, а также все, что заработала в питомнике плюс страховку, выплаченную после смерти мужа.

– Думаете, она пытается заманить вас туда? – тихо спросил Уэзерби.

– В каком-то смысле да, – ответила Лиз. – В то же время это великодушное решение. То есть… сама-то она может жить там бесплатно до конца своих дней, поэтому сейчас думает обо мне. Трудность в том, что, как мне кажется, она надеется на… – Лиз поставила стакан на стол и пожала плечами, – на ответный жест. А я сейчас просто не могу мыслить, как она.

– Есть что-то в тех местах, где ты вырос, – заметил Уэзерби. – Скорее всего, по-настоящему туда уже не вернуться… пока ты не изменился и не сможешь увидеть то место другими глазами. А иногда не возвращаешься даже тогда.

В радиаторе за его столом что-то застучало; слабо запахло разогретой пылью. За окнами контуры зданий расплывались на фоне зимнего неба.

– Простите, – сказала Лиз. – Не собиралась грузить вас своими не слишком важными проблемами.

– Вы вовсе меня не грузите. – Уэзерби задумчиво смотрел на нее. – Вас здесь очень ценят.

Какое-то время Лиз сидела неподвижно, догадываясь о том, что осталось невысказанным, а затем решительно поднялась.

– А – тебя повысили, – отважился предположить Дейв Армстронг, когда спустя несколько минут она вернулась к себе за стол. – Б – тебя уволили. В – несмотря на официальное неодобрение, ты издаешь свои мемуары. Г – ничего из вышеперечисленного.

– Вообще-то, – доверительно сообщила Лиз, – я перебегаю в Северную Корею. Пхеньян в это время года чудесен. – Она задумчиво покрутилась на стуле. – Ты когда-нибудь говорил с Уэзерби о чем-нибудь, кроме работы?

– Нет, – ответил Дейв, медленно набирая что-то на клавиатуре. – Однажды он спросил меня, знаю ли я, какой счет в контрольном матче по крикету, но, наверное, ни о чем более личном мы не говорили. А что?

– Да так. Уэзерби – фигура туманная даже для этого места. Ты так не считаешь?

– По-твоему, чтобы продемонстрировать свою ответственность, ему стоит принять участие в шоу «Большой брат. Знаменитости»?

– Ты понимаешь, что я имею в виду!

– Да, наверное. – Дейв мрачно уставился в монитор. – Слова «Милад-ун Наби» что-нибудь тебе говорят?

– Да. Милад-ун Наби – день рождения Пророка. Кажется, в конце мая.

– Спасибо!

Лиз заметила, что на ее стационарном телефоне мигает красная лампочка. Она удивилась, услышав, что ее приглашает на обед Бруно Маккей.

«Понимаю, что приглашаю в последнюю минуту, – послышался в трубке томный голос, – и скорее всего, вы уже заняты, но мне бы хотелось, если можно, обсудить с вами кое-что важное».

Лиз недоверчиво покачала головой. Как это в стиле «шестерки» предполагать, будто весь день контрразведчика – одна сплошная длинная вечеринка с коктейлями! «Обсудить»? Она никогда ничего не обсуждала. Она страдала, причем одна.

Но… почему нет? На самый худой конец, у нее появится возможность изучить Маккея вблизи. Несмотря на предполагаемое сотрудничество, «пятерка» и «шестерка» никогда не будут доверять друг другу по-настоящему. Чем лучше она будет знать своего контрпартнера, тем меньше вероятности, что он ее обхитрит.

Она набрала оставленный им номер; Маккей ответил после первого гудка.

– Лиз! – воскликнул он, не дав ей и рта раскрыть. – Скажите, что придете!

– Приду.

– Фантастика! Я заеду за вами.

– Ничего, я могу и сама…

Его слова без труда пробились к ней:

– Подходите к Ламбетскому мосту, с вашего конца, в 12:45. До встречи!

– Хорошо.

Она нажала отбой. Предложение было любопытным, но бдительности терять нельзя. Развернувшись к монитору, она вернулась мыслями к Фараджу Мансуру. Тревога Фейна, решила она, происходит от его неуверенности в том, является ли покупатель фальшивого водительского удостоверения в Бремерхафене тем же человеком, что и контакт аль-Сафы в Пешаваре. Вероятно, сейчас кто-то в Пакистане проверяет авторемонтную мастерскую. Если они окажутся разными людьми и какой-то Фарадж Мансур ремонтирует джипы в мастерской у дороги на Кабул, мяч по всем правилам на стороне «пятерки».

Существовала вероятность, что действительно есть два разных Мансура Фараджа, и Мансур из Бремерхафена – экономический мигрант, который заплатил за проезд в Европу. Скорее всего, он пережил все тяготы пути в грузовом контейнере и сейчас ищет способы перебраться через Ла-Манш. Вероятно, у него есть родственник, который живет в каком-нибудь британском городе и приготовил Фараджу место водителя такси. Скорее всего, им должно заниматься Управление иммиграции, а не контрразведка. Лиз мысленно поставила зарубку.

К 12:30 ею овладело странное предвкушение. К счастью – или наоборот, – одета она была нарядно. Поскольку вся ее рабочая одежда была либо сырой после стиральной машины, либо томилась в куче, предназначенной для химчистки, Лиз вынуждена была надеть платье от Ронит Зилха, которое купила на чью-то свадьбу. Стоило оно целое состояние даже на распродаже и выглядело совершенно не подходящим для дневной работы. В довершение всего к платью прилагались туфли из рифленого шелка. Увидев ее, Уэзерби вполне предсказуемо вытаращил глаза, однако ничего не сказал.

Без двадцати час ей позвонили; Лиз подозревала, что звонок уже несколько раз переводили от одного сотрудника к другому. Полиция перехватила группу фотографов, которые называли себя «авиаспоттерами»; их взяли в районе, примыкающем к авиабазе США в Лейкенхите, и служба безопасности базы настояла на проверке перед тем, как их отпустят. Несколько минут ушло у Лиз на то, чтобы передать дело в отдел расследований, и все же она успела и вышла из здания вовремя в платье от Зилха, частично скрываемом пальто.

Она сразу поняла, что Ламбетский мост – не лучшее место встречи в декабре. После погожего утра небо потемнело. С реки задувал капризный восточный ветер, ерошивший ей волосы и осыпавший мусором ее шелковые туфли. Более того, на мосту остановки были запрещены.

Она стояла там пять минут со слезящимися на ветру глазами, когда к тротуару подкатил серебристый БМВ, и пассажирская дверца распахнулась. Под аккомпанемент клаксонов соседних автомобилей она быстро юркнула в салон, и Маккей, на котором были темные очки, вернулся в поток машин. В машине играла музыка; суперсовременный салон БМВ заполняли звуки таблы, ситара и прочих инструментов.

– Нусрат Фатех Али Хан, – пояснил Маккей, когда они развернулись на Миллбанк. – В Пакистане он суперзвезда. Знаете его?

Лиз покачала головой, стараясь пальцами поправить нарушенную ветром прическу. Она улыбнулась про себя. Сидящий рядом мужчина слишком хорош для того, чтобы быть правдой – идеальный образчик выходца с Воксхолл-Кросс. Они пересекали мост, а музыка приближалась к волнующей кульминации. Когда автомобиль замедлил ход на Набережной Альберта, в салоне наконец стало тихо. Маккей снял темные очки.

– Ну, Лиз, как вы?

– Я… нормально, – ответила она. – Спасибо большое.

– Вот и хорошо.

Она покосилась на Маккея. На нем была голубая рубашка, с расстегнутым воротником, с рукавами, закатанными до половины и открывавшими загорелые, мускулистые предплечья. В часах, которые, судя по виду, весили полкило, не меньше, она признала «Брейтлинг Навитаймер». Кроме того, она заметила у него выцветшую татуировку: морского конька.

– Итак! – сказала Лиз. – Чему обязана честью…

Маккей пожал плечами:

– Мы с вами занимаем одинаковую должность. Я подумал, что неплохо было бы вместе пообедать, выпить пару бокалов вина и сравнить наши записи.

– К сожалению, я за обедом не пью, – возразила Лиз и сразу же пожалела о своем тоне. Голос ее прозвучал сварливо, она как будто оправдывалась, а у нее не было причин полагать, что Маккей пытается быть не просто дружелюбным.

bannerbanner