Правильная жизнь

— Я была одна.

— Это не ответ.

— Иногда мне нужно быть не мамой, не работником и не человеком, который всё решает. Просто одной.

— И тебе понравилось?

Яна могла ответить мягче.

— Да.

Глеб замолчал. Потом взял с тарелки помидор Тамары и откусил.

— Нормальный.

— Очень высокая оценка.

— Я всё равно рад, что ты вернулась.

— Я тоже.

Он ушёл, оставив половину помидора на столешнице. Яна убрала её в холодильник и открыла документ.

Все три фразы оставались на месте.

Она исправила одну опечатку и закрыла файл.

Нора дождалась, пока Яна ляжет, обошла кровать и поднялась на свободную половину. Несколько раз повернулась, устраиваясь, положила голову на край подушки и закрыла глаза.

— Я тоже рада, — сказала Яна.

Собака не открыла глаз. Только придвинула лапу так, что она коснулась Яниной руки.

Глава 15. Август

В августе Яне исполнилось сорок два.

Она не считала сорок два возрастом, который нужно прятать. Но к этому августу относилась осторожнее, чем прежде.

Первый день рождения без Марата почти не сохранился в памяти. Яна помнила отдельные сообщения, мамин звонок, детей, которые слишком старались не оставить её одну, и собственное желание быстрее дожить до следующего утра. Тогда сам праздник казался ещё одним предметом, который они не знали, куда поставить после его смерти.

Теперь прошёл ещё год. Яна заранее сказала детям, что ничего большого не нужно, и сама заметила, как внимательно они уточнили, означает ли это «совсем ничего» или только «не тратьте деньги». Ей хотелось цветов, торта, свечи и чтобы утром кто-нибудь первым вспомнил. Она не стала делать вид, что возраст отменил эти желания.

Дети проспали и устроили завтрак ближе к обеду. Олеся заказала еду, Лёша принёс цветы, Глеб испёк торт из готовой смеси. Торт получился плотным и подгорел по краям.

— Он несущий, — сказал Лёша, постучав вилкой по коржу.

— Это современная кондитерская архитектура, — ответил Глеб.

— Архитектура не должна ломать зубы.

— Ты ничего не понимаешь в искусстве.

Нора пыталась добраться до крема, Олеся удерживала тарелку, мальчики спорили, кому убирать. Яна задула свечу со второго раза и смеялась так, что желание пришлось загадывать уже после.

— Ты загадала? — спросил Глеб.

— Пока смеялась, забыла.

— Тогда свечу ещё раз.

— У нас одна.

— Она многоразовая.

Лёша снова зажёг фитиль. Нору пришлось удерживать за ошейник: собака решила, что повторение церемонии повышает её шансы на крем. На этот раз Яна закрыла глаза.

Желание не сформулировалось. Мелькнули деньги, здоровье детей, море, дорога, чтобы машина не сломалась. Всё нужное сразу, как список перед выездом. Яна задула свечу без единственного правильного пункта.

Олеся поставила телефон на полку и включила таймер. На снимке Глеб смотрел на свечу, Лёша — на Нору, сама собака тянулась к столу, а Яна смеялась с закрытыми глазами. Фотография получилась смазанной.

— Ещё одну, — сказала Олеся.

— Эта нормальная.

— У тебя глаза закрыты.

— Зато все на месте.

Мама позвонила утром. Поздравила, пожелала здоровья и почти сразу вспомнила Марата.

— Он так любил твои дни рождения.

Яна не стала говорить, что в последние годы подарки часто откладывались из-за денег, а цветов давно не было. Мама вспоминала не покупки. Ей нужен был лучший зять, которого можно любить без противоречий.

Позже позвонила мать Марата. Плакала ещё до поздравления. Яна рассказала про детей, про торт, выслушала несколько воспоминаний о сыне. Когда разговор закончился, свеча уже лежала рядом с пустой тарелкой.

— Можем зажечь ещё раз, — предложила Олеся.

— Не надо. День и так идёт.

Они всё равно зажгли.

К вечеру дети разошлись по своим делам. В квартире остались коробки после завтрака, Нора и тишина. Яна ответила на поздравления, поставила чашки в раковину и увидела дату на экране телефона.

* * *

Август каждый год возвращал тот разговор.

Не весь месяц. Иногда хватало знакомой жары в комнате, чужого вопроса о подарке или пары кроссовок в витрине. Но дата делала память точнее. Яна могла годами не вспоминать, во что была одета, а потом в августе вдруг ощущала под ладонью край кухонной столешницы из той квартиры и вкус давно остывшего чая.

Яне было двадцать. Она была беременна Олесей. Между ней и Маратом не было долгой холодной войны, которую потом можно было бы назвать объяснением. Они разговаривали, строили планы, спали вместе. Яна не ждала подвоха.

Марат сказал, что у него другая женщина и он хочет уйти.

Сначала Яна решила, что не расслышала. Марат говорил тихо и смотрел не на неё, а в чашку. За окном было светло, на кухне работал телевизор из соседней комнаты, и ничто вокруг не помогало поверить, что фраза уже сказана.

— Давно? — спросила она.

Он ответил, но число не осталось в памяти. Несколько недель или месяцев — достаточно, чтобы у отношений появилось прошлое, в котором Яна ничего не замечала.

— Ты её любишь?

Марат сказал, что не знает. Потом — что, наверное, да. Обе версии звучали одинаково беспомощно.

Ребёнок толкнулся. Яна положила ладонь на живот, и Марат тоже посмотрел туда. На секунду ей показалось, что сейчас он передумает просто потому, что Олеся пошевелилась. Но ребёнок не должен был выигрывать спор, о котором ещё ничего не знал.

Из всего разговора память сохранила чашку с остывшим чаем, движение ребёнка внутри и один почти невозможный вопрос.

— Что ей подарить? — спросил Марат.

Возможно, растерялся. Возможно, по привычке пришёл к Яне с задачей, которую она всегда умела решить.

— Лучше бы мне кроссовки купил, — ответила она.

Этой фразой Яна не просила подарок. Она закрывала тему, которую не могла продолжать. Не спросила, что нравится другой женщине, не помогла выбрать, не сказала вслух, что ей больно.

Марат даже спросил размер. Тогда Яна посмотрела на него и сказала, чтобы он больше ни о чём её не спрашивал.

В тот момент она ещё не заплакала. Спросила, когда он заберёт вещи, какие именно и хватит ли ему одного пакета. Марат отвечал. Они обсуждали рубашки, зарядку, документы — обычные предметы, которые почему-то делали уход реальнее другой женщины.

Когда дверь закрылась, Яна сначала вымыла чашки. Потом сложила его вещи в два пакета, хотя он просил один. Только ночью легла на край кровати и поняла, что всё это время почти не дышала.

Ночью он не вернулся. Утром Яна пошла на работу. Коллега спросила, хорошо ли она себя чувствует. Яна ответила, что не выспалась, и до вечера разбирала чужие задачи.

Никому она не позвонила. Мама любила Марата и, скорее всего, первым делом спросила бы, что произошло между ними. Подруг, которым можно было сказать «он ушёл к другой, пока я беременна», у Яны не было.

На работе она отвечала быстро и нормально. Никто не знал, что во время обеда Яна ходила в туалет проверять, нет ли крови, потому что страх за ребёнка оказался единственным страхом, который можно было признать. За себя она не боялась. Себе предстояло просто делать то, что нужно: работать, есть, оплачивать квартиру, ждать родов.

Марат возвращался несколько раз. Сначала за вещами, потом поговорить. В один из вечеров сел рядом и заплакал. Яна подала ему полотенце, потому что салфеток не оказалось, и сразу возненавидела собственную руку за привычную заботу.

Она ещё не согласилась его принять. Марат приходил, рассказывал, что запутался, что с другой женщиной всё оказалось не так, что он думает о ребёнке и о Яне. В некоторых его словах было раскаяние, в других — страх остаться без дома, где его понимали и ждали.

Яна слушала и всё время видела, что ему плохо. Это было её самое надёжное умение — замечать чужую боль раньше собственной. Марат не требовал, чтобы она его утешала, но сидел перед ней с таким лицом, что она всё равно наливала чай, находила полотенце, спрашивала, ел ли он.

Позже он стоял перед ней на коленях, просил сохранить семью, говорил, что ошибся и боится её потерять. Яна была очень молодой, это были её первые отношения, внутри неё рос ребёнок. Чужая боль снова оказалась громче собственного отказа.

Она разрешила ему вернуться.

Не в один большой момент. Сначала разрешила переночевать. Потом оставить часть вещей. Потом Марат снова начал покупать продукты, ездить с ней к врачу и собирать детскую кроватку. К рождению Олеси окружающим уже не нужно было ничего объяснять: молодая семья ждала ребёнка, будущий отец был рядом.

Марат действительно был рядом. На родах держал Яну за руку, носил маленькую Олесю по комнате, вставал ночью, когда мог, работал и приносил домой деньги. Через годы так же был рядом с Лёшей и Глебом. Он умел заботиться не показно, а в мелочах: прогреть машину, привезти кофе, забрать ребёнка, если на улице холодно. Измена не превратила всё это в спектакль.

Но возвращение тоже не отменило тот август. Просто вокруг него выросли двадцать лет общей жизни, и тайная трещина стала незаметна всем, кроме Яны.

Никто об измене не узнал. Ни мама, ни друзья, ни будущие дети. Для остальных Марат оставался человеком, который был рядом на родах, занимался детьми, соглашался на дальние поездки, приносил кофе и умел заботиться.

Всё хорошее было настоящим.

Тот август тоже.

Почти двадцать лет Яна вспоминала его. Иногда каждый день, иногда реже. Могла смеяться с Маратом, ехать рядом, благодарить за заботу и всё равно знать, что однажды должна была уйти.

Теперь спросить его было невозможно. Знал ли он, что её шутки про отсутствие любви не всегда были шутками? Понимал ли, почему она помнит? Считал ли дальнейшую заботу искуплением или просто жил так, как умел?

Ответов больше не было.

* * *

Нора подняла голову с пола и подошла к Яне. Положила морду ей на колени, как делала всегда, когда та слишком долго сидела неподвижно. Яна запустила пальцы в шерсть.

Собака не знала ни одной версии Марата. Знала его голос, запах, руки, машину. После смерти несколько недель искала у двери, потом начала спать на его месте и всё равно каждый день выбирала Яну.

Яна не могла прожить так же просто. Ей нужны были слова хотя бы для себя.

Яна открыла документ из домика. Под двумя прежними фразами написала:

«Я не жалею о детях. Я жалею, что не ушла тогда».

Слова не помещались в правильную формулу про благодарность за прожитую жизнь. Яна не стала делать их красивее.

Из проходной комнаты Глеб позвал её смотреть фильм. Она закрыла документ и вышла к детям. День рождения ещё не закончился.

Места на диване не хватало. Олеся сидела у стены, Лёша устроился на полу, Глеб занял половину дивана и утверждал, что вторая половина свободна, если не учитывать его ноги. Нора лежала между всеми и поднимала голову каждый раз, когда открывали пакет с едой.

— И куда мне? — спросила Яна.

Глеб сел, Лёша убрал подушку, Олеся подвинулась. Место появилось сразу, как будто семья просто ждала правильного вопроса.

Фильм выбрали глупый и смешной. Яна пропустила начало, несколько раз спрашивала, кто кому родственник, потом перестала следить. Глеб комментировал сюжет, Лёша просил его замолчать, Олеся заранее угадывала каждую шутку.

Нора сначала лежала у ног, потом поднялась и положила голову Яне на колени. Тяжёлая, неудобная, слишком тёплая. Яна гладила её и думала, что сегодня впервые назвала тот август словами, от которых двадцать лет защищала всех — Марата, мать, детей и себя. Ни один из сидевших рядом не перестал быть её семьёй.

Лида написала ближе к ночи: «Как день?»

Яна сфотографировала экран с нелепой сценой, Глебовы ноги и серую собачью голову на коленях.

«Идёт», — ответила она.

Потом добавила: «Хороший».

Перед сном дети принесли подарки. Олеся — небольшой кистевой ремень для фотоаппарата, чтобы удобнее было держать его в руке. Лёша — цветы, которые Яна уже видела утром, но теперь он поставил их в обрезанную бутылку, потому что вазы не нашлось. Глеб — рисунок: белая машина на длинной дороге, в окне четыре головы и серая морда, хотя Нора к морю не ехала.

— Художественное допущение, — объяснил он.

— Она бы поехала, если бы могла, — сказала Яна.

Рисунок она поставила возле монитора. Светлое платье висело в шкафу, фотографии из домика лежали в отдельной папке, впереди была настоящая дорога к морю. Сорок два не ощущались началом новой жизни. Просто возрастом, до которого Яна всё-таки дошла.

Глава 16. Пирожное

Через два дня Лёша вернулся из магазина с двумя упаковками шоколадных корзиночек.

— Увидел и взял сразу две, — сказал он. — Их опять завезли.

Пирожные продавались только в одной сети. Раньше Яна специально просила Марата заехать туда. Он покупал их после работы — большие шоколадные корзиночки с густым шоколадным кремом. Дети запомнили: мама не любит сладкое, но эти пирожные любит.

Яна действительно почти не ела сладкого. С четырнадцати лет пила чай без сахара, могла оставить конфету недоеденной и спокойно отказаться от торта. Корзиночки считались исключением так давно, что никто уже не проверял, нравится ли ей вкус.

Марат приносил их специально для неё. Яна ела медленно, иногда за два раза, но обычно доедала. Возможно, любила само пирожное. Возможно, любила то, что он помнил нужную коробку у витрины.

Иногда он звонил из магазина и спрашивал:

— Те самые?

— Если большие и крем тёмный.

— Тут все тёмные.

— Тогда корзинка должна быть шоколадная.

— Яна, я сейчас пришлю фотографию.

Он присылал витрину, Яна обводила нужную коробку и возвращала. Потом несколько лет Марат уже не спрашивал. Просто видел корзиночки и брал.

После его смерти они исчезли из продажи. Лёша проверял полку сам — сначала потому, что Яна однажды попросила, потом по привычке. Каждый раз сообщал: «Нет». В этом коротком слове было больше, чем отсутствие пирожных. Ещё одна вещь, которую отец знал и покупал, временно исчезла вместе с ним.

Теперь Лёша принёс сразу две упаковки, будто исправлял долгое отсутствие.

Лёша положил упаковки возле компьютера и ушёл переодеваться. Яна ещё несколько минут работала, время от времени поглядывая на знакомую картинку.

Ей хотелось, чтобы пирожное оказалось вкусным.

Она разрезала одну корзиночку пополам. Первый кусок показался знакомым. После второго крем стал приторным, тесто — слишком тяжёлым. Яна положила ложку.

Попробовала кофе. Без сахара он обычно убирал лишнюю сладость, но сейчас вкус только стал отчётливее. Корзиночка была свежей, именно той, правильной. Нельзя было объяснить разочарование другой рецептурой, плохой партией или тем, что Лёша ошибся.

Яна отрезала ещё маленький кусок, уже не ради вкуса, а для проверки. Проглотила и поняла, что больше не хочет.

Раньше она накрыла бы тарелку и убрала в холодильник. Потом несколько дней открывала бы дверцу, видела половину и обещала доесть, пока срок хранения не принял бы решение за неё.

На этот раз Яна выбросила пирожное сразу.

Нора подошла к ведру и заинтересованно понюхала крышку.

— Тебе нельзя, — сказала Яна.

Собака посмотрела на неё так, будто готова была оспорить не запрет, а сам факт выброшенной еды.

Лёша вошёл за водой и увидел пустую тарелку в раковине.

— Не понравилось?

— Кажется, я их вообще не люблю.

Он посмотрел на мусорное ведро, потом на вторую упаковку.

— Ну и ладно.

— Ты специально покупал.

— До магазина семь минут.

В его ответе не было ни обиды, ни требования любить подарок правильно. Яна почувствовала облегчение сильнее, чем позволяла ситуация с половиной пирожного.

— Я правда думала, что люблю, — сказала она.

— Ну, раньше любила.

— Может быть.

Лёша пожал плечами.

— Люди перестают любить еду. Я в детстве ел манную кашу.

— Ты её ненавидел.

— Значит, плохой пример.

Он открыл холодильник, достал воду и уже собирался уйти.

— Ты не расстроился?

— Из-за пирожного?

— Ты искал.

— Мам, я купил его, чтобы тебе было приятно. Если тебе неприятно его есть, какой смысл?

Лёша сказал это так просто, что Яна не нашла ответа. Марат тоже, вероятно, покупал корзиночки ради её радости, а не ради пожизненной верности вкусу. Только рядом с его заботой Яна давно перестала проверять, где заканчивается сам подарок и начинается обязанность правильно его любить.

Глеб услышал разговор и вызвался спасти продукты. Откусил, поморщился и сказал, что очень сладко. Олеся попробовала половину и оставила на салфетке.

— Получается, их в этой семье никто не любит, — сказал Лёша.

— Семейная легенда разрушена, — объявил Глеб.

Вторую упаковку забрал Андрей, который заехал вечером чинить полку. Он съел одну корзиночку при них и сказал, что хорошая.

— Наконец нашли человека, для которого их покупали двадцать лет, — заметил Глеб.

— Их покупали маме, — ответил Лёша.

— Мама их не любит.

Яна засмеялась.

В семейном списке покупок Лёша удалил название корзиночек. Глеб дописал: «Не брать, даже если скидка». Через несколько минут добавил новую строку: «Маме сначала спросить, что она хочет».

Яна вписала марку кофе. Лёша поставил рядом галочку.

На следующий день она купила себе солёные орехи, которые раньше брала только в дорогу, и съела половину пачки за компьютером. Никто в семье не знал, считать ли их любимыми. Яна тоже пока не знала.

Это оказалось даже приятно — не иметь готового ответа.

Через неделю им предстояло ехать к морю. Яна открыла список вещей: таблетки, документы, зарядки, вода, запасная обувь, фотоаппарат. Внизу уже стоял ноутбук.

Она не стала вычёркивать.

Глава 17. Три дня дороги

Выехали до рассвета. Олеся села впереди с навигатором, Лёша проверил воду и документы, Глеб устроился сзади среди сумок и сразу пожаловался, что тесно.

У Марата дальняя дорога начиналась одинаково: он садился за руль, Яна проверяла детей, воду и адрес, потом устраивалась рядом и следила, чтобы водитель не устал. Могла задремать, проснуться на заправке, сменить музыку, раздать еду. Даже когда ей казалось, что поездку организовала она, дорогу всё равно вёл другой человек.

Теперь запасного водителя не было. Лёша учился, но прав ещё не получил. Олеся водить не хотела. Глеб мог только громко оценивать чужие манёвры. Все три дня, каждый поворот, пробка и парковка оставались Яниными.

Она сказала детям это до выезда:

— Если я говорю, что останавливаемся, мы останавливаемся. Даже если до квартиры двадцать минут.

— А если десять? — спросил Глеб.

— Даже если за углом.

— А если мы уже видим дом?

— Тогда ты можешь выйти и дойти.

— Понял. Вопросов нет.

Первые часы ехали под музыку. Глеб пел вместе с Яной. Лёша попросил сменить песню после третьего повтора, Олеся молча переключила сама. К обеду они успели поссориться из-за зарядки, сахара в кафе и того, кто должен идти за водой.

После города дорога долго была знакомой. Яна знала развязки, заправки, место, где обычно собиралась пробка. Потом навигатор впервые показал ещё несколько сотен километров по трассе, на которой она никогда не была водителем.

Страх пришёл не сразу. Сначала просто изменился асфальт, исчезли знакомые указатели, по обе стороны потянулись поля. Потом навстречу прошла колонна грузовиков, машину качнуло воздухом, и Яна крепче взялась за руль.

— Музыку тише, — сказала она.

Глеб убавил без комментариев. Олеся стала заранее читать навигатор: через три километра направо, потом ещё долго прямо. Лёша следил за знаками и подавал воду только на светофорах.

Через полчаса напряжение ослабло. Дорога не требовала знать её заранее. Достаточно было видеть ближайший поворот, держать полосу и останавливаться, когда тело начинало просить раньше головы.

Яна выбрала кафе по большой парковке и входу без ступеней. После нескольких часов за рулём выйти из машины было труднее, чем ехать дальше. Она заглушила двигатель и ещё минуту сидела.

— Мы никуда не опаздываем, — сказала Олеся.

— В квартиру надо до девяти.

— Ключ в ящике. Хозяйка писала.

Яна проверила сообщение. Дочь была права.

— Тогда десять минут.

— Можно двадцать.

Они просидели почти полчаса. Глеб съел половину Олесиной пиццы, Лёша принёс Яне воду. На заправке она несколько раз потянула стопу и медленно выпрямила ногу, как показывал тренер на пробном занятии. Помогло ненадолго.

К вечеру спина болела так, что Яна заранее боялась лестницы в съёмной квартире. Лифта не было. Дети забрали чемоданы и пакеты, ей оставили ноутбук и маленькую сумку.

— Я сама донесу ещё что-нибудь.

— Ты и несёшь, — ответил Лёша. — Просто не всё.

На третьем этаже Яна остановилась между пролётами. Олеся уже открыла дверь, Глеб выбирал кровать, Лёша спускался за последним пакетом.

Ужин заказали. Ели пиццу на кроватях, потому что нормального стола не было. Соус капнул на простыню, дети одновременно обвинили Глеба, хотя виноват оказался Лёша. К концу вечера все устали настолько, что спор о местах для сна закончился без победителя.

Ночью Яна проснулась от боли в спине. Впереди оставалось два дня дороги. Она лежала и думала, что раньше в такую минуту сказала бы Марату: «Я не смогу». Он ответил бы, что утром будет легче, потому что вести всё равно ему.

Теперь утром вести предстояло ей.

* * *

Во второй день все проснулись уставшими. Глеб не мог найти кроссовок, который сам поставил под кровать. Олеся искала зарядку, Лёша сердился, что никто не готов к выезду вовремя.

Яна сидела на краю кровати и смотрела, как дети спорят.

— Мы можем выехать позже.

Лёша посмотрел на часы.

— Тогда приедем после девяти.

— Ключ в коробке.

— Ты сама вчера из-за этого согласилась отдыхать дольше, — напомнила Олеся.

Яна легла обратно на пять минут. Выехали на сорок позже. Ничего не случилось.

На трассе началась пробка. Яна почти час нажимала сцепление, отпускала и снова нажимала. Левая нога задрожала.

— Остановимся на первой заправке, — сказала Олеся.

— Мы только выбрались.

— Поэтому и остановимся.

Яна не стала доказывать, что может ещё. Съехала, откинула спинку и закрыла глаза. Лёша принёс горячую еду. Глеб вернулся с дешёвой пластиковой игрушкой для Норы.

— Она съест за минуту.

— Зато ей понравится, пока не разгрызёт.

Они провели на заправке сорок минут. Никто не умер от опоздания.

Женщина на заправке придержала дверь, официант вынес заказ к машине, этот человек поставил стул. Они помогали ровно в одном месте и возвращались к своей жизни. Яна благодарила и ехала дальше.

Вечером хозяева принесли чайник и четыре разные кружки. Глеб выбрал самую большую, Лёша — единственную без рисунка. Олеся открыла карту и показала, что завтра можно ехать короче или немного дольше, но по более спокойной дороге.

— Дольше насколько? — спросила Яна.

— Минут на сорок.

Раньше она выбрала бы короткую. Сорок минут казались потерей, которую придётся оплатить ещё одной ночью усталости.