Правильная жизнь

В последнюю ночь перед отъездом Нора пришла в Янину комнату раньше обычного. Дверь была приоткрыта, и маламутка протиснулась внутрь, постояла возле кровати, потом тяжело поднялась на свободную половину. Матрас просел. Яна подвинула сумку с ног и освободила собаке место.

При жизни Марата Нора спала где придётся: у входной двери, в проходной комнате между детьми, иногда возле Яниной кровати. После его смерти она начала приходить почти каждую ночь. Сначала ложилась на пол с той стороны, где Яна вставала, потом однажды забралась на кровать и заняла пустую половину так уверенно, будто место всё это время сохраняли для неё.

Нора была слишком большой, от неё становилось жарко, шерсть оставалась на покрывале и одежде. Иногда среди ночи она вытягивалась поперёк, упиралась лапами Яне в бок и заставляла двигаться к краю. Яна ворчала, сталкивала тяжёлые лапы и всё равно не прогоняла.

В самые плохие ночи собака просыпалась вместе с ней. Не утешала и не делала ничего особенного — просто поднимала голову, проверяла, что Яна осталась рядом, и снова клала морду на матрас. В квартире были дети, за стеной кто-то переворачивался, шёл в ванную, открывал холодильник. Но именно Нора не позволяла пустой половине кровати снова стать пустой.

Теперь собака положила голову Яне на живот и закрыла глаза. Яна перебирала серую шерсть между ушами и впервые подумала, что оставляет дома не только детей. Две ночи ей предстояло спать совсем одной — без человека рядом, без тяжёлого собачьего бока, без живого существа, которое после смерти Марата каждый раз выбирало именно её.

— Ты остаёшься, — тихо сказала Яна.

Нора открыла глаза и придвинулась ближе.

* * *

В день отъезда Яна ещё раз прошла по квартире. Проверила окна и плиту, оставила детям деньги и номер хозяйки. Олеся слушала вполуха: у неё на экране загружалась учебная работа. Лёша повторял, что всё понял, а Глеб добавлял к каждому правилу исключение.

— Если что-то срочное, звоните.

— Мы знаем.

— Не только пишите. Звоните.

— Мам, ты едешь в двух часах отсюда, а не на полярную станцию, — напомнила Олеся.

Яна обняла каждого. Глеб сначала стоял прямо, потом всё-таки обхватил её за плечи.

— Два дня — это долго.

— Это две ночи.

— Ночами время ещё длиннее.

— Я вернусь.

Нора поняла всё раньше детей. Услышала ключи, увидела сумки и встала у входной двери. Когда Яна открыла её, собака выскользнула на площадку, дождалась хозяйку на повороте лестницы и первой добежала до машины.

— Домой, — позвал Лёша.

Нора сунула нос к водительской двери. Яна открыла багажник, и маламутка запрыгнула внутрь, развернулась среди вещей и просунула голову между сиденьями, проверяя, не сядет ли Яна за руль.

— Ты остаёшься.

Нора прижала уши.

— Она не согласна с одним гостем, — сказал Глеб.

Вытаскивать собаку пришлось вдвоём с Лёшей. Нора упиралась, потом пошла к дому, всё время оглядываясь на Яну. У двери села и не двигалась, пока Яна не подошла, не обняла её за шею и не повторила:

— Я вернусь через два дня.

Когда собаку увели в квартиру, Яна села за руль и несколько секунд смотрела на окна. Можно было выйти, сказать, что передумала, и никто не удивился бы.

Она завела двигатель.

Глава 12. Домик

Она остановилась, заглушила двигатель и несколько секунд сидела, положив ладони на руль. В салоне оставался запах кофе, на пассажирском сиденье лежал фотоаппарат. За воротами никто не ждал, что Яна сейчас раздаст поручения или примет решение.

Вещей было мало: небольшая сумка, пакет с едой, старый ноутбук Олеси, вода и фотоаппарат. Яна решила унести всё сразу. Перекинула ремень камеры через плечо, ноутбук прижала к боку, сумку и пакет взяла в руки. Получилось тяжело и неудобно, но возвращаться к машине ещё раз было бы тяжелее.

До крыльца было меньше тридцати метров. Яна дошла за один раз, поставила вещи у двери и долго восстанавливала дыхание.

Ключ лежал в коробке с кодом. Цифры на солнце было плохо видно. Яна села на ступеньку, открыла сообщение хозяйки и только с третьей попытки справилась с крышкой.

В доме помещались кровать, диван, маленькая кухня и стол у окна. Всё выглядело чуть меньше, чем на фотографиях. Яна занесла вещи, закрыла дверь, проверила замок и написала детям: «Доехала».

Кровать стояла боком к окну. Одна широкая, без обозначенных половин. Яна положила сумку с той стороны, где дома спала сама, потом переставила на другую. Здесь не было Маратова места, которое заняла Нора. Вообще ничьего места не было. От этого кровать казалась не пустой, а просто большой.

Яна разложила продукты, проверила ванную, сфотографировала старую трещину возле раковины и скол на чашке. Платье повесила на единственные плечики. Ночная рубашка и бельё заняли один маленький ящик. Вся одежда для двух ночей уместилась легче, чем ноутбук.

Вот и всё.

Она приехала.

Несколько минут Яна стояла посреди комнаты и не знала, что делать дальше. Можно было сварить кофе, лечь, включить сериал, открыть ноутбук или выйти с фотоаппаратом. Ни один вариант не был нужнее другого.

В конце концов она взяла камеру. За калитку не пошла. Сняла светлую полосу на деревянной стене, высокую траву, сухую ветку над крышей и два пластиковых стула на крыльце. На одном тень от перил делила сиденье пополам.

Сначала Яна снимала стоя. Через несколько минут заболела поясница, и она села на верхнюю ступеньку. Оттуда мир оказался ниже: трава перекрывала соседний забор, светлая полоса на стене стала шире, а ножки пластиковых стульев уходили в тень. Яна поставила камеру на колено, подождала, пока дыхание выровняется, и сделала ещё несколько кадров.

В инструкции к домику было написано, что за участком начинается прогулочная тропа. На фотографии она выглядела ровной и широкой. Яна нашла калитку в дальнем углу, открыла и увидела узкую дорожку, уходившую вверх между деревьями.

Прогулку можно было оставить на завтра.

Она закрыла калитку без чувства поражения. Завтра у неё был целый день, и впервые никто не мог назначить его раньше неё.

Вернувшись, Яна залила лапшу кипятком и сделала кофе. Кофе получился слишком крепким, лапша — слишком мягкой. Переделывать ничего не стала.

Старый ноутбук включился со второго раза. Зарядка замигала, Яна подложила под штекер сложенную салфетку, как показывала Олеся. В рабочих чатах лежало несколько сообщений и один вопрос, на который она могла ответить за пять минут.

Она ответила.

Потом появился второй вопрос — не к ней, но Яна знала, что написать. Палец уже лежал на клавиатуре, когда Сергей ответил сотруднику сам и добавил, что остальное обсудят в понедельник.

Яна закрыла чат. Ноутбук оставила раскрытым: крышка могла снова заесть.

Сергей написал отдельно:

«Доехала?»

«Да».

«Тогда закрой всё».

Яна сфотографировала ему раскрытый ноутбук, кружку и лапшу.

«Я вижу, что ты отлично поняла половину задания».

«Он старый. Если закрыть, может не включиться».

«Пусть боится».

Яна поставила смеющийся знак и больше в рабочий чат не заходила. Отдыхать она не научилась. Просто после Сергеевой реплики каждое новое сообщение пришлось бы открывать уже сознательно, без удобного объяснения «я только проверила».

Она пошла в душ, пока ещё было светло. В маленькой ванной некуда было положить одежду, и Яна оставила её на закрытой крышке стиральной машины. Дома она всегда слушала квартиру даже под водой: не звонит ли телефон, не стучат ли дети, не скребётся ли Нора в дверь. Здесь вода шумела слишком громко, но перекрывать ей было нечего.

Яна мыла волосы медленно. Не экономила горячую воду из страха, что после неё кому-то не хватит, не торопилась освободить ванную. Потом вытерлась, завернулась в полотенце и вышла в комнату, не проверяя, закрыта ли дверь. Посреди комнаты остановилась.

Она была одна. Можно было пройти от ванной до кровати в полотенце, белье или совсем без одежды, и ни один взгляд не заставил бы заранее втянуть живот, прикрыть грудь, ускорить шаг. Яна всё равно оделась сразу. Привычка не исчезала от закрытой двери. Но впервые стала видимой.

В зеркале у входа отражалась почти вся комната. Яна посмотрела на мокрые волосы, тяжёлые руки, красную после душа кожу. Не понравилась себе и не стала отворачиваться немедленно. Расчесала волосы, подкрасила губы гигиенической помадой и пошла делать ещё кофе.

К вечеру тишина перестала казаться свободой и стала просто тишиной. Яна несколько раз брала телефон, открывала семейный чат и закрывала, ничего не написав. Дети не звонили. Значит, справлялись.

За окном медленно менялся свет. Сначала солнечный прямоугольник переполз со стены на пол, потом исчез. По дороге прошла женщина с пакетом, где-то за соседним забором включили воду. Яна слышала чужую жизнь, но не должна была в неё включаться.

Мимо калитки проехала машина, и Яна автоматически прислушалась: не её ли дети. Только через секунду вспомнила, что они не знают кода от ворот и не собирались приезжать. Телефон молчал.

Она разогрела вторую половину лапши, добавила сыр прямо в пластиковую миску и ела на кровати. Дома крошки пришлось бы сразу убрать из-за Норы. Здесь одна упала на покрывало и осталась лежать. Яна смотрела на неё несколько секунд, потом всё-таки стряхнула.

Даже в одиночестве она продолжала быть человеком, который убирает крошки. Это почему-то успокоило.

Она сделала ещё кофе и вынесла на крыльцо. Второй стул стоял слишком близко; Яна отодвинула его к стене, чтобы удобнее вытянуть ноги. Через пять минут вернула обратно. Не из-за символа и не потому, что ждала кого-то. На пустой стороне крыльца просто падал красивый свет.

Она снова открыла ноутбук, создала новый документ и написала:

«Я всю жизнь была одна. И никогда раньше не оставалась одна».

Фраза выглядела слишком законченной. Яна не стала её исправлять.

В социальной сети выбрала фотографию пустого стула и подписала: «Уехала одна. Впервые».

Через минуту открыла публикацию снова. Два сердца, один комментарий: «Красиво».

Яна хотела дописать, что ей страшно, что она не знает, зачем приехала и что дом оказался без бассейна. Набрала несколько строк, перечитала и стёрла.

Публикацию оставила.

Перед сном Яна всё-таки проверила семейный чат. Олеся прислала фотографию ужина. Лёша — пустой контейнер из-под корма. Глеб снял Нору на Яниной кровати: собака лежала поперёк обеих половин и смотрела прямо в камеру.

«Она заняла всё», — написал он.

Яна увеличила фотографию. На подушке осталась вмятина от тяжёлой лапы, на покрывале лежала её домашняя кофта.

«Пусть спит», — ответила она.

Ночью рядом всё равно никто не дышал. Яна положила вторую подушку ближе, потом рассердилась на себя и отодвинула. Легла посередине кровати, раскинув руки так, как дома не могла ни при Марате, ни после, когда Нора начала занимать свободную половину.

Лежать было удобно и страшно.

Глава 13. Не плохо

Дом ночью не молчал.

Гудел холодильник, щёлкало дерево, ветка касалась крыши. Каждый звук сначала заставлял Яну прислушиваться, потом напоминал: кроме неё здесь никого нет.

Она вышла на крыльцо с фотоаппаратом. За городом звёзды были видны лучше. Яна поставила камеру на перила, попробовала одну выдержку, затем другую. На первом снимке получилось почти чёрное небо. На втором звёзды растянулись светлыми штрихами. Третий выглядел так, будто камера сработала случайно.

Яна открыла инструкцию в телефоне, прочитала первые абзацы и закрыла. Возможно, объектив был недостаточно светосильным. Возможно, она просто не умела снимать небо. В эту ночь не всё обязано было получиться фотографией.

Она легла поздно и проснулась почти в десять.

Дома дети тоже могли не будить её после ночной работы. Но там всегда текла вода в ванной, кто-то проходил через комнату, Нора тяжело вздыхала у двери. Даже во сне Яна знала, что за стеной есть люди.

Здесь она открыла глаза в тишине.

Сон был немного беспокойным, но не сторожевым. Тело не ждало, что через минуту позовут, попросят отвезти, найти, решить.

Яна лежала и смотрела в деревянный потолок.

Ей было не плохо.

Не то чтобы хорошо. Просто не плохо.

Без Марата. Без детей. Без человека за стеной.

Мысль испугала сильнее ночных звуков.

Она привыкла считать одиночество тем, что случилось с ней в конце февраля. Слово подходило ко всему: к кровати, документам, дороге, деньгам, решениям, которые больше не с кем было разделить. Но сейчас впервые оказалось, что можно быть одной не только потому, что человек умер или никто не пришёл. Можно самой закрыть дверь и выбрать тишину на два дня.

Яна вытянула руку к краю кровати и нащупала холодную простыню. Дома Нора уже ткнулась бы носом в ладонь или недовольно подняла голову, если её разбудили. Здесь никто не выбрал Яну первым. И именно поэтому утро принадлежало ей целиком: никто не оставался рядом из любви, привычки, страха или необходимости. Яна должна была сама решить, что с ним делать.

В этом доме не было пустого места Марата. Он никогда не сидел на диване, не оставлял кружку и не бросал ключи у двери. Здесь никто не должен был вернуться. Наверное, поэтому отсутствие не давило так же, как дома.

Яна решила пройти до конца улицы.

Взяла камеру и воду. Первые сто метров шла легко. Потом дорога пошла вверх, спина стала тяжёлой, воздуха не хватало. Возле соседнего забора стояла деревянная скамейка.

Женщина во дворе развешивала бельё. Увидела Яну и кивнула на скамейку.

— Садитесь. Она крепкая.

— Я просто фотографирую.

— Фотографировать сидя не запрещают.

Яна села.

На верёвке двигались светлые простыни, за ними блестела крыша. Женщина поднимала руки, закрепляла прищепки. В одном движении Яна увидела кадр.

— Можно снять? Без лица.

— Бельё?

— Руки и простыни.

Женщина засмеялась.

— Снимайте. Только не делайте из меня деревенскую бабушку с открытки.

Яна сделала несколько фотографий. В одной белая ткань закрывала почти весь кадр, оставляя руку с синей прищепкой и полоску дороги внизу.

Женщину звали Тамара. Она попросила прислать фотографию и через минуту вынесла три тёплых помидора.

— Деньги возьмите.

— Вы мне снимок, я вам помидоры.

— Фотография столько не стоит.

— А помидоры стоят?

Яна не нашла хорошего ответа и взяла пакет.

Тамара присела на другую сторону скамейки. Расстояния между ними было мало, и Яна сначала подобрала юбку, чтобы не коснуться чужого колена.

— Одна отдыхаете? — спросила Тамара.

— Да.

— Хорошо.

Яна ожидала продолжения: мужа, детей, вопроса, не страшно ли. Тамара поправила край простыни на верёвке и больше ничего не спросила.

— Обычно люди говорят «смело», — заметила Яна.

— А что тут смелого? Дом рядом, телефон есть, машина стоит. Вот если бы вы ко мне через лес пешком пришли, тогда да.

— Я даже до конца улицы не дошла.

— И не надо. Там подъём. Я сама хожу только когда почту приносят.

Они посидели молча. Яна восстановила дыхание, Тамара пожаловалась, что вороны расклёвывают клубнику. Разговор не требовал ни исповеди, ни обещания встретиться снова. Через несколько минут Тамара вернулась во двор, а Яна осталась на скамейке одна, с камерой и пакетом тёплых помидоров.

До конца улицы она так и не дошла. Посидела ещё немного, затем вернулась. Дорога наверх осталась за поворотом, но фотографии уже были.

В доме Яна нарезала помидор, посолила прямо на тарелке и съела с хлебом. Обработала один кадр совсем немного и отправила Тамаре.

Ответ пришёл сразу: «Вот это руки у меня старые».

Яна написала: «Обычные руки. Мне нравятся».

Тамара прислала смеющийся знак и попросила вечером показать ещё один вариант.

После обеда Яна снова открыла документ.

Под вчерашней фразой написала:

«Мне одной не плохо».

Сразу захотелось заменить на «терпимо». Так было бы безопаснее. Она оставила как есть.

Потом задала себе вопрос, который до этой поездки старалась не доводить до конца: если бы в девятнадцать лет она знала всё, чем закончится их общая жизнь, осталась бы?

Ответ появился раньше объяснений.

Нет.

Яна написала:

«Если бы я знала, я бы не осталась».

Подумала о детях. Яна знала правильную фразу, которую от неё ожидали: «Я ни о чём не жалею, ведь у меня есть они». После неё полагалось больше ни о чём не спрашивать — ни о жизни до их рождения, ни о том, что было потом.

Яна любила Олесю, Лёшу и Глеба. Любила каждого отдельно, не как итог брака и не как доказательство того, что всё произошло правильно.

И всё равно знала ответ.

Она бы не осталась.

Эти две правды не складывались в красивое предложение. Яна не стала их примирять.

Она долго сидела перед экраном, не двигая курсор. Можно было написать ещё: про страх остаться с ребёнком, про Маратовы колени на полу, про его слёзы и свою руку с полотенцем. Можно было построить из памяти объяснение, почему двадцатилетняя Яна сделала именно так. Но нынешняя Яна слишком хорошо умела объяснять других. Если начать, у Марата найдутся растерянность, молодость и раскаяние; у неё — беременность, отсутствие денег, первая любовь и одиночество. Всё это было правдой и не меняло ответа.

Она бы не осталась.

В комнате жужжал холодильник. На столе лежали два помидора, третий Яна уже съела. Обычный день продолжался после мысли, которая двадцать лет казалась несовместимой с её детьми. Ничего не исчезло. Олеся не стала менее любимой, Лёша и Глеб не превратились в последствия ошибки.

Яна закрыла документ, не сохраняя новых объяснений. Три короткие фразы остались. Для неё, не для будущей книги и не для разговора с детьми.

Закрыла ноутбук и достала платье.

Надела его с тем самым бежевым бюстгальтером, который покупала к Лёшиному выпускному. На крыльцо вышла в нём босиком. Никто не видел. Некому было сказать, что красиво, и некому — что слишком.

Яна сидела на пластиковом стуле, пила кофе и слушала ветер. Потом стряхнула с юбки крошку, переоделась и аккуратно сложила платье.

Вечером она просмотрела все фотографии. Их оказалось двадцать семь. Трава, стена, ветка, машина у калитки, простыни, два стула.

К снимку с пустым стулом Яна возвращалась несколько раз. Спинка обрезана, горизонт чуть наклонён, трава слишком яркая. Тень от перил делила сиденье пополам.

Она поставила звёздочку.

Яна не знала, хорошая ли это фотография. Знала только, что ей хочется открыть её ещё раз.

Перед сном позвонил Глеб. На этот раз без видео.

— Ты завтра точно выезжаешь утром?

— Не рано. До одиннадцати нужно освободить дом.

— Значит, к двум будешь?

— Если не остановлюсь.

— Не останавливайся.

— Я остановлюсь, если устану.

Он шумно выдохнул.

— Ладно. Только напиши.

— Напишу.

— Нора опять у тебя.

— У меня?

— В твоей комнате. Я хотел её позвать, а она легла на кровать и не идёт.

Яна улыбнулась.

— Оставь.

После звонка она легла посередине чужой кровати. Сегодня пустое место рядом уже не требовало ни придвигать подушку, ни отодвигать её. Нора ждала дома. Дети ждали. И всё-таки оставшиеся часы не нужно было пережить как дорогу обратно.

Яна выключила свет и не стала ставить будильник раньше времени выезда.

Глава 14. Возвращение

Утром отъезда Яна не торопилась собираться. Вещей было мало, но она складывала их медленно, проверяла ванную, протирала столешницу, пересматривала фотографии на камере.

Тамара принесла ещё два помидора и пакет яблок.

— В дорогу, — сказала она.

— Я и прошлые не отработала фотографиями.

— Мне одной хватило. Остальные потом покажете, если захотите.

Они попрощались у калитки. Яна подумала, что, скорее всего, больше никогда не увидит эту женщину. От этого короткое знакомство не становилось менее настоящим.

* * *

Дома действительно справились без неё.

Не идеально. На кухне стояла кастрюля с засохшей гречкой, в проходной комнате лежали пакеты, Глеб забыл вынести мусор, а Нора, по словам Лёши, дважды отказалась идти дальше двора. Но никто не голодал, квартира не сгорела, Олеся закончила работу, мальчики не потерялись.

Яна заметила это не сразу. Сначала проверила холодильник, лекарства и миски. Потом увидела, как Лёша сам ставит новую воду Норе, а Глеб собирает вещи с пола после одного напоминания.

— Вы тут жили, — сказала она.

— Очень смелое наблюдение, — ответила Олеся.

— Без меня.

— Мам, ты отсутствовала два дня.

— Я знаю.

Дочь посмотрела внимательнее и не стала шутить дальше.

Потом дети начали рассказывать, как прожили эти два дня. Не по порядку и не потому, что Яна спрашивала. Олеся показала почти готовую учебную работу и пожаловалась, что зарядка снова отходила. Лёша сообщил, что один раз сварил гречку нормально, а засохшая кастрюля появилась после Глебовой попытки разогреть остатки без воды.

— Я не знал, что она уже впиталась, — объяснил Глеб.

— Вся? — спросила Яна.

— Так бывает.

— Только у тебя.

Нора в первую ночь легла у входной двери и не пошла в Янину комнату, пока все не уснули. Во вторую Глеб обнаружил её на кровати и принёс туда миску с водой, потому что решил, что собака отказывается вставать из принципа. Лёша потом вытирал покрывало.

— Она не из принципа, — сказала Яна. — Она ждала.

— Я тоже ждал, — отозвался Глеб.

— И тебе тоже можно было встать за водой.

Он закатил глаза, но улыбнулся.

У них были свои два дня, которых Яна не видела. Раньше отсутствие в семейной сцене пугало её почти так же, как сама поездка: вдруг что-то случится без неё, а потом окажется, что она уже не знает всех деталей. Теперь дети рассказывали, перебивали друг друга, спорили о гречке, и Яна слушала не отчёт о своём отсутствии, а продолжение их собственной жизни.

На следующий день Яна собиралась начать работу раньше, чтобы компенсировать выходные. Проснулась, не услышав будильника, и сразу нащупала рядом Норин бок. Собака лежала на Маратовой половине, вытянувшись вдоль кровати, и тяжело дышала во сне.

Яна могла осторожно встать. Вместо этого ещё десять минут лежала, положив ладонь на тёплую шерсть.

Сергей написал в девять:

«Ты вернулась?»

«Вчера».

«Отдохнула?»

Яна посмотрела на раскрытый ноутбук Олеси, который так и стоял возле сумки.

«Один рабочий вопрос».

«Я видел».

«Ты сам ответил на второй».

«Именно. Значит, система пережила».

Он прислал две задачи и время общего созвона. Не добавил третью, хотя Яна видела её в общем списке и могла забрать сразу.

«Там ещё текст», — написала она.

«Там ещё люди».

Яна усмехнулась и не стала спорить. До созвона успела разобрать вещи, поставить стирку и показать детям фотографии. Это тоже не было отдыхом, но впервые возвращение не пришлось оплачивать немедленной переработкой.

Вечером Глеб спросил:

— Ты от нас отдыхала?