EGO

Несколько часов спустя она сидела на своем рабочемместе.

Подвал корпорации «EGO» на минус тридцатом этажевстретил ее привычным гулом серверов — мантрой цифровой эпохи, под которуюмиллионы людей ежедневно проживали свои пластиковые жизни. Здесь, вдали отсолнечного света и корпоративного пафоса, Кира снова пересобрала свою личностьдо базовых настроек. Она стерла с себя вчерашнюю уязвимую, дрожащуюдевственницу в изумрудном платье и вернулась в образ «незаметной мышки».

На ней была гигантская, застиранная черная толстовка спринтом кода из «Матрицы», которая делала ее похожей на бесполого монаха орденасисадминов. Ни грамма макияжа на бледном лице. Огненно-рыжие волосы, вчераразметавшиеся по шелковым простыням пентхауса, сейчас были безжалостно стянутыв два смешных, асимметричных хвоста, из которых во все стороны, словно антенны,торчали непослушные вихры.

Она механически кликала мышкой, закрывая тикеты отпользователей, но ее разум блуждал в лабиринтах вчерашней ночи.

Кира кусала губы, глядя в пустоту экрана. Как онвыглядел, этот «Учитель»? Был ли он толстым? Худым? Шрамы, татуировки? Почемуего руки были такими мягкими, но в них чувствовалась сила, способная свернутьшею? И главное — зачем была нужна эта шелковая повязка? Ведь она подписалаконтракт, отдала им все права на свое тело и конфиденциальность. Слепота небыла мерой безопасности. Слепота была метафорой. Они хотели лишить ее точкиопоры, заставить воспринимать мир только через их прикосновения, через их запахи их голос. Они форматировали ее восприятие.

Внезапно воздух за ее спиной уплотнился.

Кира этого не услышала, скорее почувствовала спинныммозгом. Из цифрового полумрака серверной, словно древний хтонический дух,материализовался Михаил.

Михаил был начальником ИТ-отдела и, посовместительству, единственным человеком в этой башне из стекла и бетона,которого Кира уважала. Это был исполин. Ростом под два метра, грузный, сплечами, задевающими дверные косяки, он напоминал лесоруба, по недоразумениюоказавшегося в мире микросхем. Его лицо скрывала густая, кудрявая борода, а наголове, обрамляя широкие залысины на лбу и проплешину на макушке, топорщилисьтакие же дикие, непокорные кудри. Внешне он походил на Карла Маркса,увлекшегося киберпанком.

Несмотря на свои габариты, Михаил обладал пугающей,почти магической грацией. Он перемещался по узким коридорам подвала абсолютнобеззвучно, не задевая кабели и стойки, словно гигантский кот. Именно он тригода назад нашел Киру на хакерском форуме, разглядел за никнеймом затравленногоподростка и вытащил ее в Питер, дав работу и укрытие.

По характеру Михаил был монументален. Абсолютный,непробиваемый флегматик. Кире казалось, что если завтра начнется ядерная войнаили корпорацию «EGO» купит инопланетный разум, Михаил просто почешет бороду ипойдет перезагружать рутер. Он умел слушать, редко говорил сам, но его редкиесоветы всегда били точно в цель. Из-за своей социофобии Кира почти ни с кем неразговаривала, но Михаил был исключением. Рядом с ним она чувствовала себя вбезопасности.

Михаил молча подошел, выдвинул скрипящий стул и селрядом. В его огромной, как лопата экскаватора, руке покоилась комично маленькаякерамическая кружечка с эспрессо. Он сделал крошечный глоток, глядя на мониторКиры.

Именно в этот момент Кира, сжимая мышку потнымиладонями, в тридцатый раз за час нажала «Обновить» в почтовом клиенте. Онаждала вердикта от Арбитра. Ждала вызова.

Заметив боковым зрением массивную фигуру начальника,Кира от неожиданности подпрыгнула на кресле, едва не смахнув со стола кружку сДартом Вейдером, и судорожным движением закрыла вкладку браузера. Сердцезаколотилось где-то в горле.

— Ой! Миша… Привет. Ты чего так подкрадываешься? — онанервно сглотнула, чувствуя, как краснеют кончики ушей.

Михаил медленно моргнул, его лицо не выразило ниудивления, ни подозрения. Он просто перевел взгляд со свернутого окна на еёбледное лицо.

— Кофе пью, — густым, ровным басом ответил он.

Киру понесло. Адреналин, помноженный на бессонную ночьи ожидание, требовал выхода, и она начала лепетать, путая слова, пытаясьзаполнить неловкую паузу:

— Да я тут… просто почту проверяю. Жду ответа поодному проекту. Подработка нарисовалась, понимаешь? Фриланс. Прибыльный такой.Очень прибыльный. Я бы, честно говоря, вообще не мучилась с этими левымизаказами и не сидела бы тут на иголках, если бы мне здесь платили нормально. Ато сижу на минус тридцатом, пароли блондинкам из маркетинга сбрасываю, азарплата… сам знаешь.

Она замолчала, тяжело дыша.

Михаил сделал еще один микроскопический глоток изсвоей игрушечной кружки. Он смотрел на нее спокойно и тяжело, как гранитнаяскала смотрит на бьющуюся о нее волну.

— Если хочешь прибавки или повышения, — произнес он синтонацией тибетского монаха, — просто поднимись на верхние этажи и попроси.

Кира съежилась, спрятав руки в длинные рукаватолстовки.

— Я не могу. Ты же знаешь. Я боюсь людей оттуда. Они…они другие. Я не умею с ними разговаривать.

— Тогда не ходи, — констатировал Михаил, пожавогромными плечами, словно закрывая логический цикл.

Но Кире нужно было выговориться. Она должна была хотькак-то вербализовать тот психоз, в который превратилась ее жизнь за последниесутки. Она начала говорить вслух, обращаясь вроде бы к Михаилу, а на самом деле— к самой себе:

— Эта новая подработка… Если она выгорит, Миш, язакрою все долги. Вообще все. Я смогу жить нормально. Но… — она запнулась,вспомнив холодную пустоту цифрового монолита и тяжелые шаги Учителя. — Но этаработа не будет легкой.

Михаил посмотрел на ее нервно сцепленные пальцы, потомперевел взгляд на мигающий диод сервера в углу комнаты.

— Закрыть долги — это хорошо, — медленно пророкоталон. — Деньги дают свободу. Но деньги быстро заканчиваются, Кира. Главное влюбой работе не это. Главное, чтобы работа была интересной. И чтобы онаприносила удовольствие.

Слово удовольствие в контексте того,что делали с ней вчера, и того, что могли сделать сегодня, прозвучало каквыстрел. Кира представила мужские пальцы на внутренней стороне своего бедра,вспомнила жар, пульсирующий внизу живота, и влажный укус на шее.

Она издала странный, высокий, нервный смешок, которыйэхом отскочил от бетонных стен подвала.

— Да… Удовольствие. Удовольствие — это очень важно вработе. Ты прав, Миш. Без удовольствия никуда.

В серверной повисла долгая пауза. Только гуделикулеры. Все это время Кира, как завороженная, косилась в правый нижний уголмонитора, где располагался значок свернутой почты. Каждая секунда тишинынатягивала ее нервы, как струны. Ей казалось, что Михаил видит ее насквозь.Видит под этой безразмерной толстовкой следы чужих прикосновений. Видит еегрязные, пугающие фантазии.

Наконец Михаил поставил пустую кружечку на край еестола и тяжело поднялся. Стул жалобно скрипнул.

— Надо картридж поменять на седьмом этаже, вбухгалтерии, — сказал он обыденным тоном. — Займись, как будет время. Толькосильно не затягивай. Инга Петровна опять будет орать.

Контраст между миром трех миллионов долларов и заменойгрязного пластикового картриджа для старой бухгалтерши был настолькосюрреалистичным, что Кира чуть не задохнулась от злости на саму себя.

— Хорошо, займусь! — огрызнулась она резче, чемпланировала.

Михаил не обиделся. Он лишь кивнул и, бесшумнопереступая огромными ботинками, растворился в темной глубине коридора, унося ссобой свою непоколебимую дзен-ауру.

Как только его шаги стихли, Кира судорожно развернулаокно браузера и нажала F5.

Страница обновилась.

Черный фон. Золотые буквы.

«Интервью признано успешным.Второй этап. Отель "Era R". Сегодня, 20:00.Не опаздывать».

Кира откинулась на спинку кресла. Воздух с шумомвырвался из ее легких. Ее накрыло цунами из противоречивых эмоций: ледяной ужассковал внутренности, но по венам уже бежал горячий, токсичный адреналинпредвкушения.

Она несколько минут сидела с закрытыми глазами,слушая, как бешено бьется сердце. Затем Кира открыла глаза, глубоко вздохнула,стирая с лица остатки эмоций.

Она встала, взяла со стеллажа тяжелую картоннуюкоробку с черным тонером для принтера и, понурив голову, рутинно поплелась клифту. Ей нужно было поменять картридж на седьмом этаже. Ведь до восьми вечераона всё еще была просто девочкой из подвала.

Глава 4 «Цикада»

Ровно в 19:55 вращающиеся стеклянные двери отеля «EraR» снова втянули Киру в стерильное, озоновое чрево роскоши.

На этот раз она попыталась вооружиться. Если вчерашнеезеленое платье из секонд-хенда было актом наивной неосознанности, то сегодняона надела свое единственное «приличное» черное платье. Оно было куплено столет назад на какую-то гипотетическую похоронно-официальную оказию, плотнооблегало ее худую фигуру, имело строгий вырез и, как казалось самой Кире,придавало ей вид человека, имеющего хотя бы минимальные социальные права. Этобыл ее жалкий, тканевый щит против абсолютной власти капитала. Щит, которому предстоялопродержаться считанные минуты.

В лобби ее встретила ассистентка. Но это была другаяженщина. У этой волосы были светлыми, стянутыми в такой же глянцевый, натянутыйдо мигрени пучок, а на лице лежала та же маска тотального корпоративногобезразличия. Эта смена декораций ударила по нервам: Кира поняла, чтообслуживающий персонал здесь — это просто взаимозаменяемые модули. Функция,лишенная индивидуальности.

— Добрый вечер, Кира, — произнес биоробот номер два,не выразив ни грамма эмоций.

Они проделали тот же путь. Бесшумное скольжение помрамору, скрытый лифт, лишенный нумерации, мягкий рывок вверх, преодолевающийгравитацию и социальные слои.

Двери пентхауса разъехались, и Кира шагнула в знакомыйзал с античным размахом и панорамным видом на неоновый Питер.

Она сразу посмотрела на диван. Арбитр была там. Ноесли вчера от женщины веяло холодной, морской отстраненностью цвета азур, тосегодня она была воплощением агрессивной, хищной статики. На ней было платьетого же струящегося, греческого фасона, но теперь оно полыхало глубоким,артериально-красным цветом. Цвет жертвенной крови. Цвет тревоги. На ее шее изапястьях массивно блестело другое золото — рубины, вплавленные в тяжелую вязь,словно застывшие капли. Арбитр казалась жрицей, приготовившейся к проведению жестокого,древнего ритуала в декорациях хай-тека.

Кира, движимая остатками социальных инстинктов,попыталась пройти к креслу, чтобы сесть и, возможно, задать какой-нибудьнелепый вопрос о правилах. Но не успела она сделать и двух шагов, как ледяныепальцы ассистентки железным капканом сомкнулись на ее запястье.

— Не стоит, — прозвучал над ухом лишенный интонацийголос. — Претендент уже здесь. Ему не нравится ждать. Ваш телефон.

Кира, словно в трансе, достала из сумочки свой побитыйжизнью смартфон и отдала его женщине. В ту же секунду в руках ассистенткиматериализовалась плотная черная шелковая лента. Мир снова померк. Ткань леглана веки, узел на затылке затянулся, обрубая визуальный канал связи среальностью.

Ассистентка развернула ее за плечи и толкнула вперед.Слепота мгновенно обострила слух и осязание. Кира чувствовала, как меняетсяплотность воздуха, как щелкает замок двери. Ее завели в комнату и оставилистоять посередине. Дверь за спиной захлопнулась с тяжелым, герметичным звуком.

Она стояла в абсолютной темноте, обхватив себя рукамиповерх своего «лучшего» черного платья, слушая собственное сбивчивое дыхание.

Тишина.

Нет — не тишина. Дыхание. Чужое дыхание, тяжёлое имерное, как работа поршневого двигателя. Кто-то уже был здесь, в этой комнате,и этот кто-то дышал так, будто воздух принадлежал лично ему, и он потреблял егоне по необходимости, а по праву собственности.

— Раздеваться не нужно, — раздался голос.

Другой голос. Не Учитель. Этот был ниже, грубее, схриплой рваной текстурой, как наждачная бумага, обёрнутая в шёлк. Войсморферснова искажал звук, но даже сквозь цифровую маскировку Кира уловила в нёмчто-то звериное — не интеллектуальное хладнокровие Учителя, а нечто болеепримитивное, более горячее, более опасное. Если голос Учителя был скальпелем,то этот голос был топором.

— Я сделаю это сам.

Он не дал ей времени.

Одно движение — диким, резким, как удар хлыста, — иплатье было сорвано с неё. Кира услышала треск ткани, почувствовала, какразошлись швы, как холодный воздух ударил по обнажённой коже, и в головемелькнула мысль, до абсурда неуместная, но от этого особенно яркая: зря она,конечно, лучшее своё платье сегодня надела. Единственное приличное платье,купленное на распродаже в «Зара» три года назад. Теперь оно валялось на полудвумя лоскутами мёртвой ткани.

Зябкость продолжалась ровно полсекунды.

И тут воздух рассек тонкий, свистящий звук.

ХЛЫСТЬ!

Удар — кожаный, обжигающий, точный — пришёлся по левойягодице. Не шлепок — удар. Плеть. Кира ойкнула, не столько от боли, сколько отнеожиданности, — звук вырвался из горла раньше, чем мозг успел егоотцензурировать, — и тут же закусила губу, запирая рот на замок. Больше — нислова. Ни звука.

Кожа горела. В месте удара разливался жар — острый,пульсирующий, и Кира с изумлением обнаружила, что этот жар не останавливается,не локализуется в точке удара, а растекается дальше, вниз по бёдрам, вверх попояснице, разгоняя кровь, как кнут разгоняет лошадь.

— Какая задница, — сказал голос. В нём не было похвалы— скорее констатация факта, деловитая и чуть удивлённая, как если бы мясникобнаружил особенно удачный отруб. — Маленькая, тугая, бледная. Идеальнаямишень.

Его рука легла на её шею — огромная, горячая, жёсткая.Совсем не такая, как у Учителя: у того пальцы были мягкими и ухоженными, а эти— грубые, мозолистые, с хваткой, от которой у Киры перехватило дыхание вбуквальном, физиологическом смысле слова. Он чуть сжал — не удушающе, ноощутимо, обозначая давление, — и Кира почувствовала собственный пульс, бешенобьющийся в горле, прижатом к его ладони, как птица, бьющаяся в силке.

— Шея, — сказал он. — Лебединая. Длинная. Создана дляошейника.

Слова падали на Киру, как угли, — горячие, тяжёлые,обжигающие. Каждый комплимент звучал как оскорбление, каждое оскорбление — какласка, и в этом извращённом перевёртыше Кира начинала терять ориентиры, каккорабль в тумане, у которого отказал компас.

Он развернул её к себе лицом — Кира поняла это подыханию, горячему и мятному, которое ударило ей прямо в лицо. Она ощущала егоблизость всем телом — жар, плотность, массу — и попыталась мысленнореконструировать его облик: крупный, определённо крупный, широкий в плечах, сбольшими руками и тяжёлым дыханием. Не высокий, но мощный. Как квадратнаякрепость — невысокая, но неприступная.

Его рука переместилась с шеи на лицо. Большой палецнажал на её щёки — с двух сторон, сжимая скулы, и Кира инстинктивно открыларот, повинуясь давлению, как дверь повинуется ключу. Челюсть раздвинулась,обнажив зубы и язык.

— Губы, — прокомментировал он, и в его искажённомголосе послышалась усмешка. — Пухлые. Наглые. Привыкли огрызаться, я полагаю.Но скоро научатся другому.

Два пальца — указательный и средний — скользнули воткрытый рот. Медленно, глубоко, властно. Кира почувствовала их вкус —солоноватый, с привкусом кожи и чего-то металлического, — и горячую, гладкуюповерхность подушечек, которые прижались к языку, надавили, исследуя. Егодругая рука одновременно легла на грудь — не нежно, не ласково, а по-хозяйски,как ложится рука на рычаг механизма, который нужно привести в действие. Пальцынашли сосок, сжали — короткое, электрическое давление, на грани боли и чего-тодругого, чему Кира не знала названия, — и она услышала собственный стон,глухой, приглушённый пальцами во рту, вибрирующий в горле.

Он делал с ней то, что хотел. Методично.Последовательно. Каждое касание сопровождалось комментарием — грязным, лестным,невыносимым. Он описывал её тело так, будто составлял каталог своего имущества:грудь — маленькая, но чувствительная, соски твердеют от первого прикосновения;живот — плоский, гладкий; бёдра — узкие, но с неожиданно мягкой внутреннейстороной. Он говорил это всё, пока его руки перемещались по её телу, оставляяза собой пылающий след, и Кира чувствовала себя... чувствовала...

Она чувствовала себя живой. Вот что это было. Впервыеза годы — за все эти серые, плоские, бесцветные годы в подвале, в автобусе, водиночестве, перед зеркалом, в гнезде из одеял — она чувствовала каждый нерв,каждую клетку своего тела, каждый квадратный сантиметр кожи. Боль иудовольствие, грубость и странная, извращённая нежность, страх и возбуждение —всё смешалось в коктейль такой силы, что у Киры подкашивались ноги.

Её тело разгоралось. Медленно, как костёр, в которыйметодично подбрасывают дрова: щепку — шлепок по бедру, полено — пальцы нагруди, ещё полено — горячее дыхание на шее, ещё — зубы, слегка прихватившиемочку уха. Между ног было мокро и горячо, и Кира чувствовала, как телораскрывается, размягчается, тянется к источнику жара, как подсолнух к солнцу, —тянется к этому грубому, неизвестному, опасному мужчине, который обращался сней, как с вещью, но вещью, которая ему нравилась.

И тогда он остановился.

— Думаю, на сегодня достаточно.

Те же слова. То же интонационное обрезание —хирургическое, точное, безжалостное.

— В дальнейшем, если наша встреча состоится, можешьназывать меня «Врач», — сказал он, и его голос уже отдалялся, шаги — тяжёлые,грузные, уверенные — уходили к двери.

Дверь открылась. Закрылась.

Кира стояла посреди комнаты в нижнем белье, с повязкойна глазах, и дышала так, будто пробежала стометровку. Её тело горело в десяткемест — ягодица, куда пришёлся удар плетью, шея, которую он сжимал, грудь,которую он мял, — и в каждом из этих мест пульсировала странная, ноющаяблагодарность, как если бы тело говорило: наконец-то кто-то заметил, что ясуществую.

Она сорвала повязку.

Комната была другой. Или той же самой — Кира не моглаопределить, все номера в этом проклятом пентхаусе сливались в одну сплошнуюстену роскоши, — но мебель была расставлена иначе, и кровать, огромная,высокая, стояла у другой стены. Кира подошла к ней на подгибающихся ногах исела, чувствуя, как шёлковые простыни холодят горящие бёдра. На против кроватистояло огромное зеркало.

Впервые за девятнадцать лет она не видела в зеркале«доску» или «анорексика». Она видела женщину, чье тело только что доказало своюжизнеспособность. Женщину, способную сводить с ума и сходить с ума самой. Этоощущение власти через абсолютное подчинение было самым сильным наркотиком,который она когда-либо пробовала.

Ее взгляд упал на прикроватную тумбочку.

На тумбочке стояла чёрная коробочка — длиннее, чемпрошлая, но того же стиля. Бумажка рядом. Тот же каллиграфический почерк, те жечернила: «Для Киры».

Внутри — браслет. Жемчуг, как и серьги, но в этот разжемчужины чередовались с золотыми звеньями, образуя тонкую, изящную цепь,которая легла на запястье, как поцелуй. «Tasaki», — прочитала Кира навнутренней стороне застёжки. Восемь тысяч долларов — она знала, потому чтовидела похожий в каталоге, который однажды листала в даркнете, оценивая чужиебазы данных. Восемь тысяч долларов. На запястье. За один вечер, в течениекоторого она получила удар плетью, два пальца в рот и серию комплиментов, откоторых покраснел бы портовый грузчик.

Дверь бесшумно открылась. На пороге стоялаблондинка-ассистентка, держа в руках аккуратно сложенный черный спортивныйкостюм — чистую, безликую униформу, чтобы Кире было в чем уйти.

— Машина ждет, Кира, — произнесла она все тем жемертвым голосом, словно не замечая ни красной полосы на бедре девушки, ни еерастерзанного вида. Корпоративный механизм «Era R» пережевал ее, выплюнул и былготов перейти к следующему клиенту.

Кира молча взяла одежду. Она понимала, что эта играсожрет ее целиком, но уже знала, что ни за что на свете не откажется отследующего раунда.

Возвращение из хтонического мира трехмиллионныхконтрактов и перверсивных ритуалов обратно в корпоративную матрицу походило напогружение в чан с теплой, вязкой манной кашей.

На следующее утро Кира сидела в своей подземной пещерена минус тридцатом этаже. Огромная серая толстовка снова служила ей броней,скрывающей от цифрового пролетариата тайны ее изменившегося тела. А телодействительно изменилось. Оно помнило. Мышцы отзывались легкой, тягучей болью,на левой ягодице расцветал желто-лиловый след от удара стеком, а в горле до сихпор стоял фантомный, металлический привкус мяты и антисептика.

Впервые в жизни гул серверных стоек не успокаивал ее,а раздражал. Реальность вокруг казалась плоской, выцветшей, как пережатыйJPEG-файл. Мозг Киры, получивший вчера административный доступ к абсолютной,первобытной власти, отказывался обрабатывать мелкие, бессмысленные задачиофисного планктона.

Идиллию экзистенциального сплина нарушил резкий,истеричный писк внутреннего телефона. На дисплее высветился 40-й этаж.Департамент стратегического маркетинга. Обитель зла, где воздух состоял изамбиций, сплетен и аромата латте на миндальном молоке.

Кира со вздохом сняла трубку и услышала пронзительныйголос, от которого у любого нормального сисадмина начинал дергаться глаз:— Техподдержка? Вы там вообще вымерли? У меня принтер сдох! Документы на советдиректоров горят! Мухой сюда!

Трубку бросили. Кира медленно положила динамик набазу. Вызывала Илона. «Стерва с 40-го этажа», как ласково называла ее Кира.Илона была абсолютным, химически чистым продуктом эпохи позднегогламур-капитализма. Высокая блондинка с бюстом, который, казалось, жил своейсобственной гравитационной жизнью, и губами, в которые закачали столькофиллеров, что они напоминали двух глянцевых пиявок, присосавшихся к нижнейчасти лица. Илона была потрясающе, эталонно глупа, но компенсировала отсутствиенейронных связей звериной агрессией и умением доминировать над теми, ктонаходился ниже в корпоративной пищевой цепи.

Кира взяла сумку с инструментами и поплелась к лифту.

Сороковой этаж встретил ее слепящим светом галогеновыхламп и суетой. Пространство здесь было выстроено по принципу опен-спейса —стеклянные перегородки создавали иллюзию прозрачности, хотя на деле лишьумножали паранойю.

Илона стояла посреди кабинета, уперев руки в бока. Наней был ультракороткий приталенный пиджак, пуговицы которого из последних сил,словно атланты, удерживали рвущийся наружу силиконовый объем ее груди, июбка-карандаш, больше похожая на пояс верности. Увидев Киру, она картиннозакатила глаза.

— Не прошло и года! Я полчаса жду. Почему мы должныплатить вам зарплату, если вы ползаете, как беременные черепахи? — голос Илонывибрировал от токсичного самодовольства.

Кира молча подошла к огромному, гудящему МФУ. Онапосмотрела на мигающий красным экран. Там, большими пиксельными буквами,светилась надпись: «Загрузите бумагу в лоток 1».

Ситуация была до боли абсурдной. Поломка, ради которойее вытащили с минус тридцатого этажа и обложили матом, заключалась в банальномотсутствии бумаги.

Кира молча открыла нижний шкафчик, достала пачку«Снегурочки», разорвала упаковку и загрузила листы в лоток. Принтер довольнозажужжал, выплевывая горячие листы с графиками.

— Вы могли бы просто положить бумагу, — тихо, неподнимая глаз, сказала Кира.

Это было ошибкой. Для Стервы с 40-го этажа логика неимела значения. Ей нужен был акт подчинения. Илона вспыхнула, ее холеное лицопошло красными пятнами:

— Ты будешь меня учить, что мне делать?! Девочка, тыздесь прислуга! Твоя задача — чинить то, что я говорю, и тогда, когда я говорю!Еще одно слово, и я напишу докладную твоему волосатому начальнику, чтобы тебявышвырнули на улицу!

Илона продолжала орать, брызгая слюной и размахиваянаманикюренными руками. Но Кира ее уже не слышала.

Сработало странное психологическое защитное поле.Глядя на эту разъяренную, пластиковую женщину, Кира внезапно осознала всюничтожность происходящего. Визг Илоны слился в белый шум. Разум Киры совершилгиперпрыжок и оказался там, в полумраке пентхауса отеля «Era R».

Пока Стерва распиналась о корпоративной этике, Кирачувствовала на своей шее мертвую хватку мужских пальцев. Она вспоминала жар,исходивший от тела «Врача», то, как бескомпромиссно и жестко он вторгся в еерот, как его пальцы сжали ее сосок. В сравнении с той темной, абсолютнойвластью, с той космической энергией подчинения, которую она испытала вчера,крики этой силиконовой марионетки казались писком комара. Илона думала, чтоуправляет миром, стоя на 40-м этаже, но Кира теперь знала, кто на самом деле держитповодок реальности. Эта мысль вызвала у Киры еле заметную, отстраненную улыбку,которая взбесила Илону еще сильнее.

— Ты что, улыбаешься?! Ты вообще понимаешь, с кем…

Слова Стервы оборвались на полуслове, словно кто-товыдернул шнур из розетки.

Атмосфера в опен-спейсе изменилась за долю секунды.Это было похоже на падение атмосферного давления перед мощным грозовым фронтом.Гул голосов затих, стук клавиатур прекратился.