EGO

Она открыла консоль. Тонкие пальцы закружились надклавиатурой. Она начала выслеживать отправителя, вскрывая пакеты данных, сжигаясвои собственные скрытые прокси, не заботясь о маскировке. Она хотела увидетьлицо своего врага в цифровом пространстве.

И вдруг код остановился.

Ее скрипты уперлись во что-то колоссальное. Это не былобычный файрвол корпоративного класса. То, с чем она столкнулась, напоминаломонолит из черного обсидиана. Гладкая, безупречная стена кода, в которой небыло ни единой трещины. Это была архитектура, на создание которой нужны былиресурсы уровня мировых правительств.

Затаив дыхание, Кира направила легкий запрос, чтобыпрощупать структуру стены.

В ответ экран ноутбука мигнул, терминал свернулся, иповерх всех окон, прямо по центру рабочего стола, медленно напечаталась краснаястрока, словно кто-то выводил ее кровью по ту сторону монитора:

«ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН. ПЛОХАЯ ДЕВОЧКА».

В комнате повисла звенящая тишина. Кира отдернула рукиот клавиатуры, словно клавиши раскалились. Сообщение исчезло через три секунды.Система не стала нападать в ответ. Она просто небрежно отмахнулась от Киры, какот надоедливого насекомого.

Ее бледные щеки вспыхнули ярким румянцем. Слова «Плохаядевочка» ударили не по профессиональной гордости — они ударили глубоковниз живота, задев ту первобытную, темную струну, о существовании которой онадаже не подозревала. В этом электронном окрике была властная, снисходительнаяулыбка хозяина.

Кира сидела неподвижно. Обескураженная. Раздавленнаявеличием этой цифровой крепости. И испуганная собственной реакцией.

Отель «Era R». Завтра, в 8 вечера.

Голос разума кричал, что нужно разбить ноутбук ибежать. Но где-то под этим страхом, там, куда она только что не хотела смотретьв зеркале, прорастало тяжелое, густое любопытство. Кира закрыла крышку лэптопа.Она понимала, что проиграла этот бой, и завтра пойдет в этот отель. Не из-заденег. А потому, что впервые в жизни ей захотелось узнать, каково это —оказаться во власти тех, кто безупречен и абсолютно неодолим.

Отель «Era R» возвышался над историческим центромПетербурга как гигантский обелиск нового мирового порядка. В этом здании небыло ни капли той обветшалой, достоевской тоски, которой дышал остальной город.Это была архитектура абсолютного, победившего капитала. Фасад из черного стеклаи полированного базальта поглощал свет, не отражая ничего, кроме низкогосвинцового неба.

Кира стояла перед вращающимися стеклянными дверями,чувствуя себя багом в идеально скомпилированном коде реальности.

На ней было изумрудное винтажное платье, купленное всеконд-хенде за полторы тысячи рублей. В тусклом свете энергосберегающей лампыее ванной оно казалось ей по-декадентски стильным, но здесь, в лучахархитектурной подсветки, оно выглядело именно тем, чем являлось: дешевойсинтетической тряпкой, пахнущей чужим прошлым. На ногах белели потрепанные кеды«Конверс». Кира нервно поправила лямку рюкзака и шагнула внутрь.

Лобби отеля оглушало тишиной. Это была таспецифическая, акустически выверенная тишина старых денег, которая стоит дорожелюбых симфоний. Пространство было выстроено по законам кубриковской геометрии:идеальная симметрия, холодный мрамор, испещренный золотыми прожилками, уходящиев бесконечность колонны и мягкий, рассеянный свет, льющийся из скрытых ниш.Воздух пах озоном, дорогим деревом и чем-то неуловимо металлическим — такпахнет власть.

Среди мужчин в безупречных костюмах «Бриони» и женщин,чьи лица казались застывшими масками из снобизма, Кира в своем зеленом платьепоходила на нелепое, тощее насекомое, случайно залетевшее в стерильнуюоперационную. Она обхватила себя руками за плечи, желая провалиться сквозьотполированный пол.

Внезапно симметрия пространства нарушилась. От однойиз колонн отделилась фигура и направилась к ней.

Это была молодая женщина в строгом черном блейзере июбке-карандаш. Ее волосы были стянуты в тугой, глянцевый узел, а лицо казалосьполностью лишенным не только эмоций, но и мышечного тонуса, отвечающего замимику. Идеальный биоробот корпоративного рая.

— Кира? — голос ассистентки прозвучал ровно, безвопросительной интонации.Кира судорожно кивнула.— Следуйте за мной.

Не проронив больше ни слова, женщина развернулась ипошла к лифтовой зоне. Ее шаги по мрамору были абсолютно бесшумными. Кирапоплелась следом, слушая, как предательски громко скрипит резина ее кед.

Ассистентка приложила к сенсору черную матовую карту,и тяжелые двери лифта бесшумно раздвинулись. Внутри кабина была отделана темныморехом и зеркалами. Ассистентка нажала верхнюю кнопку, на которой не было цифры— только гравировка ключа. Лифт рванул вверх с такой мягкой, но неумолимойсилой, что у Киры заложило уши, а желудок ухнул куда-то в район коленей. Ониподнимались на самый верхний уровень пищевой цепи. Туда, откуда люди на улицахкажутся даже не муравьями, а статистической погрешностью.

Дверь открылась, впуская Киру в пространствопентхауса.

Это был огромный, залитый приглушенным светом зал,больше похожий на музейный павильон. Панорамные окна от пола до потолкаоткрывали вид на раскинувшийся внизу ночной Петербург. Но внимание Кирымгновенно приковал к себе центр комнаты.

Там, на огромном бело-золотом диване, напоминающемантичный алтарь, сидела женщина.

Ей было около сорока, но возраст в ее случае измерялсяне морщинами, а концентрацией женской силы. Она была безумно, пугающепривлекательна. Ее лицо с острыми, точеными скулами и хищным изломом бровейсловно сошло с древнегреческих фресок. Густые черные волосы, вьющиеся мелкимибесами, были небрежно, но элегантно собраны в высокий пучок, обнажая длинную,лебединую шею. На ней было потрясающее струящееся платье цвета азур —глубокого, насыщенного оттенка Средиземного моря, которое спадало мягкимискладками, подчеркивая идеальную фигуру. Тяжелые золотые браслеты на еезапястьях походили на кандалы жрицы, а на ключицах мерцало колье, стоимостькоторого, вероятно, превышала бюджет небольшого африканского государства.

Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, исмотрела на Киру взглядом, в котором не было ни презрения, ни интереса — толькохолодная, оценивающая констатация факта.

Женщина сделала плавный жест рукой, унизаннойкольцами, приглашая Киру сесть в кресло напротив. Кира на ватных ногах подошлаи опустилась на край белой кожаной обивки, стараясь не дышать.

— Здравствуй, Кира, — голос женщины был низким,бархатистым и вибрирующим, словно виолончель в пустом зале. — В рамках нашеговзаимодействия ты можешь называть меня «Арбитр».

Она не спрашивала, как Кира добралась, не предлагалачай. Ритуалы вежливости были уделом смертных с нижних этажей. Без лишних словАрбитр взяла лежащий на столике тонкий планшет и скользящим движениемпододвинула его к Кире.

— Это контракт и соглашение о неразглашении.Ознакомься и поставь подпись внизу экрана.

Кира сглотнула пересохшим горлом и взяла планшет. Еепальцы дрожали. Она никогда в жизни не подписывала ничего серьезнее трудовогодоговора в подвале «EGO», составленного на двух страницах. Этот же документ былпохож на юридический талмуд.

Она начала бегло просматривать текст, продираясьсквозь густые заросли канцелярского языка. Ее взгляд внезапно споткнулся изамер на разделе 4: «Допустимые методы физического ипсихологического воздействия».

Дыхание Киры сбилось. Глаза расширились, бегая построчкам, набранным сухим, безэмоциональным шрифтом. То, что там было написано,разрушало все ее представления о границах человеческого тела.

Это был подробный, скрупулезный перечень фетишей ипрактик. Юридическим языком здесь легализовалась боль. «Полноеограничение подвижности посредством связывания (включая, но не ограничиваясьтехниками шибари), температурное воздействие (воск, лед), применение ударныхинструментов (кожаные плети, стеки, ремни) с оставлением временных гематом,сенсорная депривация, легкая асфиксия, строгий контроль физиологическихпотребностей…»

Кира почувствовала, как к щекам приливает кровь. Частьее разума — рациональная, современная, воспитанная на статьях о личных границах— кричала в ужасе. Это было безумие. Это было добровольное рабство. Но другая,темная, первобытная часть, запертая в ее плоском, нелюбимом теле, вдруготозвалась странной, тягучей пульсацией внизу живота. В этом отказе отконтроля, в этой ультимативной покорности, прописанной в контракте, таилосьизвращенное, пугающее обещание свободы. Свободы от необходимости самой приниматьрешения.

Она оторвала взгляд от экрана и посмотрела на Арбитра.Женщина сидела в той же позе, наблюдая за ней немигающим взглядом черных глаз.

— Я… я прочитала, — голос Киры сорвался, прозвучавжалко и тонко. Она прокашлялась и попыталась изобразить ироничную ухмылку,чтобы защититься от давящей ауры этой женщины. — Весьма познавательный список.Но я что-то не увидела в контракте одного пункта. Какое у нас будет стоп-слово?«Красный»?

Лицо Арбитра не изменилось, но Кира поклялась бы, чтоувидела, как кончики губ женщины едва заметно, на миллиметр, дрогнули в подобииулыбки — холодной и снисходительной, как у божества, слушающего молитвумуравья.

— Стоп-слова НЕТ, Кира.

Эти три слова упали между ними, как гранитные плиты.

— Что значит — нет? — Кира вцепилась пальцами в рамкупланшета. — А если мне будет слишком больно? Если я захочу прекратить?

— В момент подписания этого контракта твое «хочу»перестает существовать как юридический и физический факт, — спокойно, без тениугрозы, просто констатируя реальность, произнесла Арбитр. — Претенденты будутиметь полное, безоговорочное право на всё, что прописано в этом документе.

Кира заморгала, пытаясь осознать услышанное. Мозглихорадочно цеплялся за детали, пытаясь найти лазейку.

— Подождите. Вы сказали… «претенденты»? Вомножественном числе? — она нервно сглотнула. — Разве мужчина будет не один?

Арбитр медленно склонила голову к плечу. Тяжелыезолотые серьги качнулись, блеснув в полумраке.

— Это четко прописано в пункте 1.2. Тебе следуетчитать внимательнее, девочка. Нас никто не торопит. И, к слову, хочу заметить:пол претендентов в контракте также не специфицирован.

На этих словах система координат в голове Кирыокончательно зависла. Она вскинула бровь, открыла рот, но не смогла издать низвука. Женщины? Мужчины? Группа? В ее сознании, где секс всегда был чем-топугающим и нереальным, мысль о том, что ее тело станет игрушкой для группынеизвестных людей любого пола, вызвала короткое замыкание.

Арбитр выдержала театральную, почти садистскую паузу,позволяя ужасу и возбуждению настояться в крови Киры, а затем мягко добавила:

— Впрочем, можешь немного расслабиться. В данномконкретном случае все претенденты — мужчины. И их будет трое.

Три мужчины. Три миллиона долларов. И никакихстоп-слов.

— И… на какой срок я перехожу в их… собственность? —прошептала Кира. Ее голос теперь звучал покорно. Ирония растворилась безостатка.

— Один лунный месяц, — так же ровно ответила Арбитр. —С момента подписания ты обязуешься соблюдать все условия, являться по первомутребованию и подчиняться любым директивам.

Мысли Киры превратились в хаотичный водоворот. За одинмесяц она получит сумму, которую не заработает за всю жизнь в своем подвале,даже если станет генеральным директором. Она закроет все долги, она станетсвободной от материального мира. Но цена за эту свободу — месяц абсолютного,безжалостного рабства у трех неизвестных мужчин, чьи фантазии прописаны вдокументе, от которого веет средневековой пыточной.

Она посмотрела на свои колени, обтянутые дешевойзеленой тканью. Вспомнила отца, учившего ее стрелять, но не научившего любить.Вспомнила свое жалкое отражение в зеркале. Кому нужна ее девственность? Зачемтрем богатым, влиятельным мужчинам такая, как она?

«Потому что они могут сделать с тобой всё, — прошепталвнутренний голос. — И тебе это нужно не меньше, чем им. Тебе нужно, чтобыкто-то наконец сломал твою скорлупу».

Кира сделала глубокий, судорожный вдох. Она поднялапланшет, коснулась пальцем сенсорного экрана и, стараясь, чтобы линия быларовной, вывела свою подпись. Электронные чернила вспыхнули зеленым и исчезли.Сделка была совершена.

Она пододвинула планшет обратно по стеклянномустолику.

Арбитр удовлетворенно кивнула, не выразив, впрочем,никакой радости. Это была просто рутина жреца, принимающего очередную жертву наалтарь. Женщина в азурном платье грациозно поднялась с дивана. Она подошла кнебольшому комоду из черного дерева, открыла верхний ящик и достала оттуданечто черное и шелковистое.

Вернувшись к Кире, Арбитр протянула ей плотную,широкую шелковую повязку на глаза.

— Что это? — тихо спросила Кира, чувствуя, как паникаснова подступает к горлу.

— Первое правило твоего нового контракта, — голосАрбитра стал жестче, приобретя стальные, повелительные нотки. — Надевай.

— Прямо сейчас? Но…

— Я сказала: надевай.

В этом приказе была такая сила, что тело Кирысреагировало быстрее разума. Дрожащими руками она взяла прохладный шелк,занесла его за голову и завязала узел на затылке, прижимая плотную ткань квекам.

В ту же секунду роскошный пентхаус, надменное лицоАрбитра и огни ночного Питера исчезли. Мир Киры сжался до размеров еесобственного черепа, погрузившись в абсолютную, плотную, звенящую темноту.Оставшись без зрения, она вдруг остро почувствовала запах дорогого парфюмаАрбитра, услышала шорох ее платья и поняла, что теперь она абсолютно, пугающебеспомощна.

Глава 3 «Ипомея»

Шелк повязки был прохладным, но под ним кожа лица Кирыгорела. Потеряв зрение, она словно провалилась в иное измерение, гдепространство и время больше не подчинялись законам ньютоновской физики. Чьи-торуки — холодные, уверенные, безразличные руки ассистентки — взяли ее за локти иповели вперед.

Они шли долго. Во всяком случае, так казалось Кире,чье сознание сейчас работало на предельных частотах, анализируя каждый шорох.Мягкий ворс ковра сменился под ногами чем-то твердым, похожим на паркет, затемснова ковром, но уже невероятно густым, в котором ее стопы в дешевых кедахбуквально утопали.

Изменился и запах. Стерильный озоновый аромат лоббиуступил место густому, почти осязаемому благоуханию. Пахло выдержанным деревом,старой кожей, кардамоном и чем-то неуловимо дымным, сакральным, словно здесь,на вершине корпоративного вавилона, жгли благовония древним богам.

Руки ассистентки мягко, но непреклонно надавили на ееплечи, заставляя сесть. Под Кирой оказалась поверхность, похожая на крайогромной, невероятно высокой и мягкой кровати.

— С сегодняшнего дня вы начнете принимать оральныеконтрацептивы. — голос ассистентки прозвучал над самым ее ухом.

— Д-да…хорошо — голос Киры дрогнул.

— Отлично, — щелкнул замок. Скрипнули петли. И звукзакрывающейся двери отрезал Киру от остального мира.

Она осталась одна.

Тишина, обрушившаяся на нее, была тяжелой, ватной.Кира сидела на краю постели, стиснув колени так сильно, что побелели костяшкипальцев. Каждая секунда ожидания растягивалась в бесконечность. Животный,первобытный инстинкт выживания кричал ей: «Сорви повязку! Беги! Найди выход,спрячься в вентиляции, взломай электронный замок, сделай хоть что-нибудь!». Онабыла похожа на зайца, привязанного к колышку посреди поляночки в ожиданииохотника. Но страх, смешанный с темным, извращенным предвкушением, парализовалее тело, превратив мышцы в свинец.

И тут она услышала их.

Шаги.

Дверь не скрипнула — она открылась с тяжелым, дорогимшелестом, впуская в комнату сквозняк. Шаги были неспешными, размеренными иневероятно тяжелыми. Так ходит человек, который не сомневается в своем правенаходиться в любой точке пространства. Человек, которому принадлежит гравитацияв этой комнате.

Вместе с шагами на Киру накатила волна чужого тепла изапах дорогого мужского парфюма — сложный купаж уда, табачного листа и горькогошоколада. Аромат был терпким, доминирующим, он проникал в легкие, вытесняякислород, заставляя дышать им, подстраиваться под его ритм.

— Здравствуй, Кира.

От этого голоса у нее по спине пробежал рой ледяныхмурашек, а внизу живота образовалась тяжелая, пульсирующая пустота. Голос былглубоким, бархатным, но абсолютно неестественным. Он был искажен сложнымвойсморфером — электронным фильтром, который срезал верхние частоты, добавляязвучанию металлический, вибрирующий суббас. Казалось, с ней говорит не человек,а сам искусственный интеллект, обретший плоть. Но даже сквозь цифровоеискажение Кира, обладавшая абсолютным слухом на интонации, уловила возраст. Этобыл не молодой мажор с криптокошельком. Паузы, тембр, неспешность артикуляции —всё выдавало зрелого мужчину. Ближе к сорока, а может, и к пятидесяти.

— В дальнейшем, если ты захочешь обратиться ко мне,называй меня «Учитель», — произнес мужчина. Шаги приблизились. Он остановилсяпрямо перед ней. Кира чувствовала жар его тела. — Но сегодня, пожалуйста,молчи.

Он обошел ее по кругу, словно оценивая покупку.

— Я знаю, что ты пыталась сделать вчера ночью, — голосУчителя зазвучал прямо из-за ее спины, отчего Кира инстинктивно втянула головув плечи. — Твой маленький цифровой крестовый поход. Ты неплохо пишешь скрипты.Но пытаться пробить нашу архитектуру с твоего старого Lenovo — это как идти скухонным ножом на танк. Плохая девочка.

Кира шумно сглотнула. Он был так близко, что оначувствовала тепло его дыхания на своей шее.

— Ты ведь умна, Кира. Гениальна в своем роде, —продолжал Учитель, медленно обходя ее и снова оказываясь спереди. — И при этомты тратишь свой потенциал, сидя в пыльном подвале, сбрасывая пароли дляидиотов, которые не умеют пользоваться почтой. Ты прячешься. Ты напугана. Твойотец, этот мелкий мошенник с замашками бандита из девяностых, научил тебяпрятаться от мира, но забыл научить, как в нем жить. И вот ты здесь.Девятнадцатилетняя девственница, продающая свою плоть через даркнет, потому чтоей нечем платить за электричество.

Слезы обиды и стыда обожгли глаза под шелковойповязкой. Он вскрыл ее жизнь, как консервную банку. Он деклассировал ее,уничтожил ее личность словами, оставив лишь дрожащее, беспомощное тело вдешевом изумрудном платье.

И тут она почувствовала его прикосновение.

Его пальцы легли на ее обнаженное колено. Кирасудорожно выдохнула, ее тело дернулось, словно от разряда тока. Рука мужчиныбыла большой, сильной, но удивительно мягкой — это была кожа человека, незнающего физического труда, но привыкшего держать в руках власть.

Пальцы медленно, мучительно медленно скользнули вверхпо ее бедру, сминая тонкую синтетическую ткань платья.

Это не было похоже ни на что из того, что она могласебе представить. В этом жесте не было суетливой подростковой похоти. Это былодвижение скульптора, оценивающего глину. Каждый миллиметр ее кожи, которого онкасался, вспыхивал, нервные окончания словно оголялись, посылая в мозг сигналы,кричащие об опасности и острой, невыносимой сладости происходящего. Кирадрожала. Мелкая, крупная дрожь сотрясала ее плечи, колени, губы.

— Почему ты нажала кнопку? — тихо спросил Учитель. Егорука остановилась на внутренней стороне ее бедра, в опасной, сводящей с умаблизости от того места, где скапливался жар.

— Из-за… из-за денег, — прохрипела Кира. Голос неслушался.

Пальцы остановились. Просто остановились — и ихнеподвижность ощущалась громче, чем любой крик.

— Попробуй ещё раз, — сказал Учитель. Тихо. Терпеливо.Как учитель — настоящий учитель — говорит с ученицей, которая дала неправильныйответ, но способна на правильный.

Его вторая рука легла на ее затылок, пальцы зарылись вогненно-рыжие кудри, слегка оттягивая голову назад, обнажая шею. Влажные,горячие губы коснулись ее кожи, прямо там, где бешено билась сонная артерия.Мужчина слегка прикусил кожу, и Кира издала тихий, сдавленный стон, которыйбольше походил на всхлип. Разум отключался. Защитные экраны падали один задругим.

— Мне… мне было… любопытно, — выдохнула она правду,чувствуя, как по щеке из-под повязки скатилась слеза. — Я просто хотела…узнать.

— Узнать, каково это — быть кому-то нужной? —пророкотал искаженный голос прямо ей в ухо.

Она лишь коротко, жалко кивнула.

Учитель удовлетворенно хмыкнул. Он целовал её шею.Медленно. Методично. Каждый поцелуй — чуть ниже предыдущего, от мочки уха кключице, по траектории, которую он прокладывал с точностью картографа. Егопальцы на бедре снова продолжали своё неторопливое восхождение, добравшись дотого опасного рубежа, где заканчивается бедро и начинается нечто иное — болеемягкое, более горячее, более запретное. Большой палец Учителя скользнул черезбелье по самому чувствительному месту. Кира выгнулась дугой, ее ногти впились впокрывало.

Кира выдохнула — прерывисто, со стоном, который она неуспела задержать, — и её тело качнулось вперёд, к нему, повинуясь гравитации,которая не имела отношения к физике. Она чувствовала, как между ног разливаетсятяжёлое, тягучее тепло, как тело размягчается, раскрывается, предаёт рассудок сбесстыдной готовностью.

Неведомое доселе чувство затопило ее, словно горячийсироп. Она была готова растаять, растечься по этой постели, она хотела, чтобыон продолжил, чтобы он разорвал это дешевое платье, чтобы он взял то, за чтозаплатил, сломал ее, пересобрал заново…

И вдруг прикосновения исчезли.

Холодный воздух ударил по разгоряченной, влажной коже.

— Думаю, на сегодня достаточно, — сказал Учитель.

Его голос снова был ровным, отстранённым — голосчеловека, который закончил осмотр экспоната в музее и перешёл к следующемузалу.

— С тобой свяжутся, если мы решим продолжить.

Шаги — те же уверенные, размеренные, хозяйские шаги —удалились к двери. Щёлкнула ручка. Дверь открылась и закрылась. Тишина.

Кира сидела на кровати. Повязка всё ещё была наглазах. Тело вибрировало, как провод под напряжением, который внезапноотключили от сети, но электрический ток продолжал гулять по нему, не зная, кудадеться. Между ног было влажно и горячо, и Кира сжала колени так сильно, чтозаболели мышцы.

Кира сорвала с лица повязку. Глаза резанул свет, нокогда зрение сфокусировалось, она ахнула.

Комната, в которой она находилась, не имела ничегообщего с минимализмом гостиной. Это была спальня, утопающая в извращенной,тяжелой роскоши. Стены были обиты темным бордовым бархатом. Прямо перед нейвозвышалась кровать — не просто мебель, а гигантский плацдарм для наслаждений,застеленный черным шелком, с балдахином, опирающимся на витые столбы изкрасного дерева. В воздухе витала аура порока и неограниченных финансовыхвозможностей. Это был номер, сутки в котором стоили больше, чем ее жизнь.

Кира тяжело дышала, ее грудь вздымалась, волосырастрепались. Она чувствовала себя грязной, использованной и одновременноабсолютно живой.

Ее взгляд упал на прикроватную тумбочку изполированного камня. Там, в свете дизайнерского бра, лежала небольшая чернаякоробочка, обтянутая матовой кожей. Рядом с ней — карточка из плотной,фактурной бумаги. На карточке идеальным каллиграфическим почерком, чернилами,которые слегка мерцали в свете лампы, было выведено всего два слова:

«Для Киры».

Дрожащими, все еще непослушными руками она потянуласьк коробочке. Металлический замочек щелкнул.

Кира открыла коробочку. И ахнула.

На подушечке из чёрного бархата лежали серьги. Жемчуг— не тот пластиковый фальшак, который продают на развалах, а настоящий, живой,с тем особенным внутренним свечением, которое невозможно подделать. Каждаяжемчужина была обрамлена тончайшей золотой оправой, усыпанной бриллиантовойпылью. На внутренней стороне крышки Кира разглядела тиснёный логотип —«Mikimoto». Даже она, девочка из подвала, знала это имя. Такие серьги стоилитысяч двадцать — долларов, не рублей.

Она смотрела на серьги, и ее тошнило от собственнойслабости. Ее купили. Ей бросили кость, даже не удосужившись лишить еедевственности, просто проверив, как работает механизм ее тела.

Дверь в спальню бесшумно открылась. На пороге стоялата самая ассистентка. На ее лице по-прежнему не дрогнул ни один мускул.

— Машина ждет внизу. Я провожу вас, Кира, — произнеслаона тоном, каким провожают клиентов после удачно подписанной ипотеки.

Кира захлопнула коробочку, крепко сжала ее в кулаке и,стараясь не хромать на дрожащих ногах, пошла к выходу.

Утром реальность дала трещину. Это произошло безспецэффектов и громогласных труб апокалипсиса — просто экран старенькогосмартфона мигнул, выводя пуш-уведомление от криптокошелька.

Кира сидела на краю своего гнезда из одеял, сжимая вруке холодный телефон. На ее анонимный счет упало десять тысяч долларов вкриптовалюте. Сумма, способная закрыть не только долг за электричество, но иоплатить аренду ее конуры на пару лет вперед.

Десять тысяч. За то, что неизвестный мужчина в маскепотрогал ее за бедро и подышал ей в шею.

Но пугала не сумма. Пугало то, что она нигде, ни водной анкете, ни в одной строчке кода никогда не указывала этот кошелек. Онинашли его сами. В мире, где информация была богом, эти люди продемонстрировалиатрибуты истинного всемогущества. Они влезли в ее жизнь, оставили на еетумбочке серьги, стоящие как крыло от самолета, а затем забросили ей на счетцифровое золото, словно чаевые хорошей официантке. Эта транзакция была актомабсолютного доминирования. Деньги здесь выступали не средством платежа, а ошейником,который защелкнулся на ее шее с тихим, электронным кликом. Киру одновременнотошнило от животного страха и трясло от дикого, наркотического восторга.