Сталкер. Белая роза

— Вот это слово оставь. Оно тебе понадобится, когда попросишь меня войти через дверь.

— Никогда.

— Любимое слово людей, которые плохо знают себя.

Свет вспыхнул.

Резко, больно, бело-жёлтым ударом по глазам. Я зажмурилась под его ладонью. На секунду вокруг стало слишком много мира: щиток передо мной, облупившаяся стена, узкий коридор, моя рука на металлической дверце.

А его руки уже не было.

Я резко обернулась.

Пусто.

Коридор был пуст.

Кухня за моей спиной — пустая.

Лестница — пустая.

Только на полу, у моих ног, лежал телефон. Мой телефон. Экран светился открытым приложением камер. Все шесть квадратов снова работали. Холл. Гостиная. Кухня. Коридор. Спальня. Кровать.

На изображении спальни кто-то стоял у моего окна.

Высокая тёмная фигура.

Я вскинула голову к лестнице, потом снова посмотрела на экран.

Фигура в камере подняла руку в чёрной перчатке и медленно провела пальцем по стеклу окна изнутри.

Я бросилась наверх.

Не думая. Не чувствуя порезанной ступни. Только с одним желанием — успеть. Увидеть. Поймать. Разбить эту проклятую игру хотя бы на один честный кусок.

Спальня была пуста.

Окно закрыто.

Камера на тумбочке смотрела на кровать.

На стекле окна, в запотевшем пятне от его пальца, была выведена буква.

Та же.

«А».

Ниже — росчерк.

А на кровати лежала моя рубашка.

Та, что была на мне минуту назад.

Я посмотрела вниз.

И только тогда поняла, что стою посреди спальни в его чёрной мужской рубашке, застёгнутой на две пуговицы.

Чужой запах ударил в горло.

Табак. Холод. Кожа. Он.

Телефон завибрировал в руке.

Сообщение было коротким:

«Не мёрзни, Глафира».

Глава 5

Утром я проснулась в его рубашке.

Это было хуже, чем проснуться голой.

Голую себя можно было бы объяснить сном, приступом, бессознательной глупостью. Но рубашка была реальной. Чёрная, тяжёлая, из дорогой плотной ткани, с запахом холодной кожи, табака и мужчины, который приходил ко мне через стены и уходил так, будто дом сам раздвигался перед ним. Она лежала на моём теле слишком свободно, слишком интимно, касалась бёдер, скользила по коже при каждом движении. Две верхние пуговицы были расстёгнуты. Не мной. Или мной. Я не помнила.

Вот это и добивало.

Не сам факт, что он снова сделал со мной что-то невозможное. А то, что я не могла найти чёткую границу, где заканчивалась его наглость и начиналось моё собственное молчаливое согласие. Я помнила щиток, его ладонь на глазах, голос у уха, слово «вернулся». Помнила, как стояла в темноте и не поворачивалась, хотя он убрал руку. Помнила свою ненависть. Помнила жар под кожей. А дальше — вспышка света, лестница, окно, буква «А», чужая рубашка на мне.

Пропуск.

Чёрная дыра.

Дом проглотил кусок ночи и оставил мне одежду, пахнущую им.

Я сидела на кровати, сжимая ворот рубашки в кулаке, и ненавидела всё: его, себя, этот дом, утро за окном, которое делало вид, что после такой ночи мир имеет право продолжаться. На телефоне не было новых сообщений. Камеры работали. На записи после моего подъёма в спальню ничего странного не происходило: я стояла у кровати, смотрела на рубашку, потом картинка на три минуты зависла серой пеленой, а когда вернулась, я уже сидела на полу у окна. В его рубашке.

Три минуты.

Всего три.

За три минуты человек может снять с женщины одежду, надеть свою, застегнуть две пуговицы и исчезнуть так, что камеры не увидят ничего. За три минуты можно украсть больше, чем вещь. Можно украсть уверенность в собственном теле.

Я открыла переписку и написала:

«Что ты сделал?»

Ответ пришёл через несколько секунд:

«Согрел».

Я стиснула зубы.

«Ты трогал меня?»

Пауза.

Длинная. Намеренная. Такая, чтобы я успела представить всё сама.

«Меньше, чем хотел».

У меня вспыхнуло лицо. От злости, от стыда, от того мерзкого удара под рёбрами, который не имел права быть сладким.

«Больше не подходи».

«Не обещай того, что сама не выдержишь».

Я бросила телефон в подушку и встала. Сорвала рубашку, будто она обжигала, и швырнула на пол. Через секунду подняла. Не потому что хотела сохранить. Потому что это была улика. Да, конечно. Улика, которую я почему-то сложила аккуратно и убрала в шкаф, на верхнюю полку, подальше от глаз, но не в мусор. Очень рационально. Почти не безумно.

В дверь постучали около полудня.

Я едва не подпрыгнула.

На этот раз это был не мистический стук из стены, а нормальный, человеческий, грубый удар костяшками по дереву. Я посмотрела на камеры. У входа стоял мужчина в рабочей куртке, с сумкой инструментов и потёртой кепкой. Лицо широкое, губы влажные, взгляд ленивый и сразу неприятный. Он стоял слишком близко к двери, будто уже был внутри и просто ждал, когда я признаю очевидное.

Телефон завибрировал.

«Не открывай».

Я застыла.

Сообщение от него.

От Арсения. Или от буквы «А». Или от человека, которого город считал мёртвым, а я уже почти перестала считать невозможным.

Стук повторился.

— Хозяйка! — крикнул мужчина за дверью. — Печь смотреть вызывали?

Я не вызывала.

Потом вспомнила: Павел Ильич говорил, что печь лучше не топить, пока мастер не посмотрит. Возможно, сам отправил. Возможно, рабочий пришёл от него. Возможно, всё было нормально.

На экране появилось новое сообщение:

«Глафира».

Одно имя.

Без угрозы.

Без объяснений.

И именно поэтому меня взбесило.

Он уже запрещал мне смотреть, запрещал держать нож, запрещал оборачиваться. Теперь собирался запрещать открывать дверь в моём собственном доме? После того как сам входил без спроса, снимал с меня одежду, оставлял свои метки и управлял светом, как чёртов режиссёр дешёвого ада?

Нет.

Я открыла дверь.

Мужчина ухмыльнулся.

— Добрый день. Я Михалыч. По печам.

— Кто вас прислал?

— Павел Ильич. Сказал, писательница столичная купила дом и хочет зимой не сдохнуть. Ну, я утрирую, конечно.

— Конечно.

Он посмотрел на меня с ног до головы. Я была в джинсах и плотном свитере, но его взгляд всё равно умудрился раздеть меня грязнее, чем Арсений в темноте. Разница была в том, что от Арсения меня швыряло в опасный жар, а от Михалыча хотелось вымыть кожу щёткой.

— Одна живёте?

— С юридической точки зрения.

— Это как?

— Это значит: к печи проходите, к личной жизни нет.

Он хмыкнул.

— Острая.

— Режусь.

Я отступила, пропуская его внутрь. Телефон в руке снова завибрировал, но я не посмотрела. Принципиально. Это был, вероятно, самый идиотский бунт в моей жизни: не читать предупреждение от человека, который лучше меня знал устройство дома и, возможно, уже выбрал, где спрятать мой труп, если я его разозлю.

Михалыч прошёл в гостиную, поставил сумку на пол и присвистнул.

— Богато жили Воронцовы.

— Зато недолго.

— Ну, кто как.

Я посмотрела на него.

— Что это значит?

Он пожал плечами.

— Да так. Тут всякое болтают. Про пожар. Про пацана ихнего. Про подвалы.

— Про пацана?

— Арсения. Последний был. Красивый, говорят, как бес. И такой же ласковый.

Ласковый.

Я едва не рассмеялась. Если это ласка, то нож — столовый прибор для десерта.

— Вы его знали?

— Я тогда молодой был. Видел пару раз. Он на людей смотрел так, будто уже прикинул, сколько они будут гореть.

У меня по спине прошёл холод.

Михалыч тем временем открыл каминную заслонку, засунул туда фонарь, поковырял железной щёткой и выругался.

— Дымоход забит. И ходы тут странные. Старые дома, мать их.

— Какие ходы?

— Печные. Воздуховоды. Смотри.

Он постучал по стене рядом с камином. Звук был глухой. Потом чуть левее — пустой, глубокий.

— Там полость.

Я подошла ближе, забыв на секунду про его неприятный взгляд.

— Большая?

— А хер его знает. Может, канал. Может, ход. В таких домах за стеной человека спрячешь — и не найдут.

Он сказал это и посмотрел на меня.

Слишком долго.

Слишком явно.

— Удобно, наверное, — добавил он, ухмыляясь. — Сидишь там, хозяйку наблюдаешь. Где спит, где моется, что носит. Дом-то большой. Женщина одна. Красота.

Внутри меня что-то щёлкнуло.

Не страх.

Омерзение.

— Повторите, — сказала я тихо.

— Да я шучу.

— Нет. Повторите. Я хочу понять, за какую именно часть вашего чувства юмора вас потом уволят.

Он поднял руки.

— Обижаться-то чего? Я ж не про себя. Просто говорю: место такое. Тут кто угодно может ходить, а вы и не узнаете.

Телефон завибрировал снова.

Я посмотрела.

«Я предупреждал».

Сердце провалилось вниз.

Не из-за сообщения. Из-за того, что Михалыч стоял у стены, за которой ночью кто-то дышал. И не понимал, что шутит не в пустоту.

— Работайте молча, — сказала я.

— Как скажете, хозяйка.

Он сказал «хозяйка» так, что слово стало липким.

Я ушла на кухню и включила камеру гостиной на телефоне. Смотрела, как он ковыряется у камина, стучит по стенам, наклоняется к полости, суёт туда руку. Пару раз он оборачивался, будто слышал что-то. Потом вернулся к работе. Я пыталась убедить себя, что всё нормально. Обычный рабочий. Грубый мужик. Неприятный, но не смертный приговор.

Арсений молчал.

И это было хуже сообщений.

К вечеру Михалыч сказал, что завтра придёт с помощником и инструментом: надо вскрывать часть кладки у печи, смотреть канал.

— Ничего не вскрывать без моего разрешения, — сказала я.

— Конечно-конечно. Дом ваш.

Он ухмыльнулся, глядя мне за плечо, будто обращался не ко мне.

— Хотя тут, говорят, не всё так просто с хозяевами.

Я открыла дверь.

— До свидания.

— Нервная вы. Мужика бы вам.

— Чтобы что?

— Чтобы не шарахаться от каждого звука.

Я улыбнулась.

Получилось плохо. Судя по его лицу, очень плохо.

— Поверьте, Михалыч, от некоторых мужиков женщины шарахаются сильнее, чем от звуков.

Он фыркнул и вышел.

Я закрыла дверь, повернула замок, прижалась лбом к дереву и наконец посмотрела на телефон.

Одно новое сообщение.

«Сними его запах».

Я перечитала дважды.

«Что?»

«Свитер».

Меня обдало жаром.

Я набрала: «Ты ненормальный».

«Да».

«Он просто рабочий».

«Он смотрел».

«Все смотрят».

Ответ пришёл не сразу.

«Не на моё».

Я замерла.

Пальцы стали холодными.

«Я не твоё».

«Тогда почему ты всё ещё в доме?»

Я не ответила.

Потому что не знала.

Потому что знала.

Потому что оба варианта были одинаково отвратительны.

Ночью я заперлась в спальне. Камеры работали, телефон лежал на подушке, нож снова был у меня под рукой, хотя теперь я понимала, насколько смешным выглядит этот жест. За окном шёл дождь. Вода стучала по стеклу мелко и зло. Дом пах сыростью, старой сажей и чем-то ещё — тревогой, если у тревоги вообще бывает запах.

Я не сняла свитер.

Да, это было по-детски.

Да, глупо.

Но он сказал снять, и именно поэтому я оставила.

Легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и прошептала в темноту:

— Не твоё.

Ответа не было.

Я закрыла глаза.

Первый удар раздался в стене около двух ночи.

Глухой.

Тяжёлый.

Будто кто-то врезал кулаком в дерево изнутри.

Я села.

Второй удар был ниже. Потом звук скребущей подошвы. Потом короткий стон.

Не мой.

Мужской.

Сон исчез мгновенно. Я схватила телефон, открыла камеры. Холл пуст. Кухня пустая. Гостиная — чёрный камин, кресла, тени. Коридор пуст.

Стон повторился.

Из стены у камина.

Не из спальни. Снизу.

Я выскочила в коридор, едва не упала на лестнице, сбежала вниз с ножом в руке. В гостиной было темно, только камера мигала зелёной точкой на шкафу. У камина пахло сажей и мокрой землёй.

— Кто здесь? — крикнула я.

Ответом был удар.

Изнутри стены.

Сильный. Отчаянный.

Потом звук, от которого меня согнуло пополам.

Тело волокли.

Не в киношном красивом кошмаре. Не метафорически. Реально. Тяжесть скребла где-то за кладкой, задевала дерево, цеплялась тканью, срывалась, снова ползла. Я слышала приглушённое дыхание. Хрип. Что-то влажное.

— Арсений! — вырвалось у меня.

Тишина.

Я сама не поняла, почему позвала его.

Не полицию. Не Михалыча. Не помощь.

Его.

И от этого меня затошнило.

— Арсений!

За стеной кто-то тихо засмеялся.

Не Михалыч.

Я узнала этот смех кожей.

Затем его голос, спокойный, почти ленивый:

— Я же сказал снять свитер.

Меня пробило ледяным потом.

— Что ты сделал?

— Исправил чужую ошибку.

— Какую?

— Он решил, что может смотреть.

— Ты… ты его там держишь?

В стене снова раздался стон. Глухой, сломанный. Живой.

Господи.

Живой.

Я бросилась к камину, стала ощупывать кладку, панели, полку, всё подряд. Дерево было холодным, камень влажным. Никакой ручки. Никакого замка. Только дом, который молчал и прятал внутри чужую боль, как старую семейную тайну.

— Открой.

— Нет.

— Открой, чёрт тебя дери!

— Ты слишком мягкая к людям, которые пачкают воздух рядом с тобой.

— Он пошло пошутил! За это не убивают!

Пауза.

Потом Арсений сказал:

— Ты правда думаешь, я убиваю только за шутки?

Я отшатнулась.

Слова вошли медленно. Не сразу. Сначала в уши, потом в кровь, потом в кости.

— Ты больной, — прошептала я.

— Да.

— Выпусти его.

— Зачем?

— Потому что он человек.

— Он шум.

— Он живой!

— Пока.

Меня вывернуло до чёрных точек перед глазами. Я вцепилась в каминную полку, чтобы не упасть. За стеной что-то ударилось в дерево, потом заскребло слабее. Михалыч пытался двигаться. Пытался выбраться. А я стояла по другую сторону и слышала, как мужчина, который вчера держал меня в темноте и почти нежно велел не мёрзнуть, сейчас спокойно решает, сколько жить другому человеку.

— Если ты его убьёшь, я сдам тебя полиции, — сказала я.

— Нет.

— Да.

— Нет, Глафира.

Так спокойно. Так уверенно. Будто спорили о погоде.

— Почему ты так уверен?

— Потому что ты сначала попробуешь узнать, что он видел в стене.

Я замолчала.

Вот так он и делал. Не давил в лоб. Не орал. Не угрожал сразу. Он показывал мне мою же трещину и ждал, когда я загляну внутрь.

Что Михалыч видел?

Как попал в стену?

Почему пришёл сегодня?

Кто отправил его на самом деле?

— Ты чудовище, — сказала я.

— Оставь это слово на утро.

— Почему?

— Ночью ты произносишь его слишком возбуждённо.

Я ударила кулаком по стене.

— Ненавижу тебя!

— Знаю.

— Нет, не знаешь!

— Знаю, Глафира. У тебя голос ломается на последнем слоге.

Это было настолько грязно, настолько точно, что я захлебнулась воздухом. Хотела сказать ещё что-то, но в стене внезапно началось движение. Сильное. Быстрое. Тело волокли дальше, к печному каналу, к пустоте, о которой днём говорил Михалыч. Раздался хриплый вскрик, потом удар, потом мокрый кашель.

— Остановись! — закричала я.

Тишина.

Полная.

Такая, после которой мир уже не возвращается прежним.

Я стояла у камина до рассвета.

Иногда мне казалось, что за стеной кто-то дышит. Иногда — что это дом. Иногда — что я сама. Камеры записывали пустую гостиную, меня на полу, мои руки в сажe, мой рот, который беззвучно повторял одно и то же имя. Арсений не писал. Не говорил. Не возвращался.

Утром я позвонила Михалычу.

Гудки шли долго.

Никто не ответил.

Потом я нашла его номер в чате и написала: «Вы придёте сегодня?»

Сообщение осталось непрочитанным.

К полудню я уже знала, что он не придёт.

К трём — что полиция ничего не сделает без заявления родственников.

К четырём — что Павел Ильич не отправлял ко мне никакого рабочего.

— Как не отправляли? — спросила я, стоя посреди гостиной.

— Я хотел, но не успел, — нервно сказал он в трубке. — Глафира Андреевна, кто к вам приходил?

Я посмотрела на камин.

На тёмную щель возле печной заслонки.

— Ошиблись адресом, — сказала я и отключилась.

Руки тряслись.

Вот он, настоящий момент падения.

Не ночью, когда я позвала Арсения по имени вместо того, чтобы звонить в полицию. Не тогда, когда стояла в его рубашке и вдыхала чужой запах, пока ненавидела себя до тошноты. А сейчас. В четыре часа дня, при сером свете из окна, с телефоном в руке и ложью, произнесённой спокойным голосом.

Ошиблись адресом.

Как удобно.

Как чисто.

Как мерзко.

Я могла перезвонить. Сказать Павлу Ильичу: «Ко мне приходил человек, представился печником, ночью его волокли внутри стены, приезжайте, вызывайте полицию, ломайте дом, делайте что угодно». Могла отправить записи с камер. Могла выбежать на улицу, стучаться к соседям, орать так, чтобы весь Черноводск наконец услышал, что в доме Воронцовых живёт не легенда, а мужчина с руками, голосом и привычкой решать чужие жизни.

Я не сделала ничего.

Потому что если бы приехала полиция, они нашли бы не только кровь. Они нашли бы ходы. Его следы. Его рубашку в моём шкафу. Его букву на стекле. Мои сообщения. Мои ответы. Мои паузы. Мою дрожь там, где должна была быть только ненависть.

И хуже всего: они могли бы найти его.

Эта мысль ударила под дых.

Я хотела найти его сама.

Не спасти. Не сдать. Не понять.

Сама.

Меня затошнило от этого слова.

Я опустилась на колени у камина и стала светить фонариком в щель возле печи. Там, куда Михалыч вчера совал руку. Сначала увидела только сажу. Потом — царапины на дереве внутри. Свежие. Глубокие. Будто кто-то пытался удержаться ногтями.

Потом маленький тёмный предмет.

Я достала его пинцетом.

Пуговица.

Крупная, пластиковая, серая. От рабочей куртки Михалыча.

На краю засохла кровь.

Я сидела на полу с этой пуговицей на ладони, и в доме было так тихо, будто он тоже смотрел.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Арсения:

«Теперь сними свитер».

Глава 6

Я не сняла свитер.

Сначала.

Сидела на полу у камина с окровавленной пуговицей на ладони, смотрела на сообщение Арсения и чувствовала, как внутри меня что-то медленно, со скрежетом, сдвигается с места. Не совесть. Совесть уже лежала где-то рядом с пеплом и сажей, притворяясь мёртвой, чтобы я её не трогала. Сдвигалась граница. Та самая, которую нормальные люди носят внутри как забор с колючей проволокой: вот добро, вот зло, вот страх, вот желание, вот убийца, вот мужчина.

У меня всё перемешалось.

Арсений мог убить человека. Возможно, уже убил. Михалыч исчез, в стене остались царапины, на пуговице засохла кровь, а в моей переписке лежало его холодное, собственническое: «Теперь сними свитер».

Не «ты в порядке?»

Не «не бойся».

Не «я объясню».

Приказ.

Потому что Михалыч смотрел. Потому что чужой запах. Потому что я посмела оставить на себе ткань, которую другой мужчина видел, обсуждал, пачкал взглядом. И я должна была выкинуть телефон в камин, выбежать из дома, кричать, что под полом и в стенах живёт чудовище. Должна была.

Вместо этого я смотрела на свитер.

Серый, плотный, обычный. Мой. Купленный в Москве. Надёжный, тёплый, скучный. Никакого запаха Михалыча на нём не было. Конечно не было. Он не касался меня. Не подходил близко. Просто смотрел. Просто сказал пару мерзких фраз.

Просто.

Слово стало гнилым.

Я поднялась, дошла до спальни, закрыла дверь, встала перед зеркалом и медленно стянула свитер через голову.

Не для него.

Я сказала это вслух.

— Не для тебя.

Дом промолчал.

Под свитером была тонкая чёрная майка. Кожа на руках покрылась мурашками от холода. Я бросила свитер на пол, потом подняла и швырнула в корзину для белья так, будто это имело значение. Телефон лежал на кровати экраном вниз. Я ждала вибрации. Сообщения. Голоса. Любого признака, что он видел.

Ничего.

Пять минут.

Десять.

Час.

Ничего.

Вот так началось его исчезновение.

В первую ночь я не спала. Сидела в кресле напротив кровати, завернувшись в плед, с телефоном в руке и ножом на подлокотнике. Камеры работали. Дом молчал. В стенах не было шагов. В коридоре не скрипели доски. Ни сообщений, ни звонков, ни дыхания за спиной. Я сказала себе, что рада. Повторила несколько раз, чтобы поверить.

Я рада.

Я свободна.

Я наконец могу думать.

К утру у меня дёргался глаз, во рту стоял вкус металла, а от тишины болела кожа.

На второй день я вызвала полицию.

Почти.

Набрала номер, посмотрела на кнопку вызова и представила, как объясняю дежурному: «Здравствуйте, у меня в доме, возможно, живёт мёртвый наследник, который украл моё бельё, оставляет букву А на стекле, убил печника, а теперь обиделся и не пишет». Даже в моей голове это звучало как заявка на принудительную госпитализацию.

Я сбросила.

Потом открыла переписку с Михалычом. Сообщение всё ещё было непрочитанным. Открыла городской чат. Никто не искал печника. Никто не писал про пропавшего мужчину. Мир вёл себя так, будто Михалыч никогда не входил в мой дом, не стучал по стене, не ухмылялся, не говорил, как удобно наблюдать за женщиной из пустоты.

Арсений тоже молчал.

На третий день я перестала включать свет в кухне.

Это произошло не сразу. Сначала я просто забыла. Потом поняла, что сижу за столом в полумраке, глядя на чёрное окно, и прислушиваюсь. Не к опасности. К нему. К любому признаку его присутствия. Щелчку в стене. Дыханию. Сообщению. Тому низкому, ленивому голосу, который умел сделать из моего имени не обращение, а прикосновение.

— Это абстиненция, — сказала я пустой кухне. — Поздравляю, Ланская. Ты подсела на угрозу.

Звучало умно.

Не помогло.

На четвёртый день я начала разговаривать вслух.

Сначала из злости.

— Ты там сдох? Было бы вежливо сообщить.

Потом из издёвки.

— Молчание тебе не идёт. Слишком мало самодовольства.

Потом тише.

— Если ты решил, что я буду извиняться, можешь сгнить в своей стене.

Потом совсем тихо, уже не в кухне, а в спальне, сидя на полу у изголовья:

— Я не просила тебя убивать его.

Дом молчал.

И от этого молчания меня ломало сильнее, чем от его наглости.

На пятый день пришёл Павел Ильич.

Неожиданно, днём, с папкой документов и лицом человека, которому очень не хочется переступать порог, но деньги и страх иногда толкают в одну и ту же сторону. Я смотрела на него через камеру у двери и почти не узнавала себя: волосы собраны кое-как, глаза темнее обычного, губы сухие. Женщина, которая пять ночей не спала нормально и всё ещё делала вид, что это творческий процесс.

— Глафира Андреевна, — сказал он, когда я открыла. — Я хотел уточнить насчёт рабочего.

— Ошиблись адресом, я же сказала.

— Да, но… у нас один мастер действительно не выходит на связь.

Кровь отлила от лица.

— Как его зовут?

— Михаил Степанович. Михалыч. Вы его видели?

Ложь стояла у меня на языке, тяжёлая, как камень.

— Нет.

Павел Ильич посмотрел на меня слишком внимательно.

— Вы уверены?

— Если бы ко мне приходил человек, который теперь пропал, я бы, наверное, запомнила.

Сарказм вышел ровным. Почти безупречным.

Он опустил взгляд на мой рукав.

Я проследила за ним и увидела чёрную манжету.

Его рубашка.

Я снова была в рубашке Арсения.

Не знаю, когда надела. Не помнила. После душа? Утром? Ночью? Она стала появляться на мне, как болезнь. Сначала случайность, потом привычка, потом вещь, которую уже не замечаешь, пока кто-нибудь не посмотрит.

— Мужская? — осторожно спросил Павел Ильич.

— Моя.

— Простите.

Он отступил на шаг.

За его спиной в глубине холла что-то тихо щёлкнуло.

Павел Ильич побледнел.

— Что это?

Я не обернулась.

— Старый дом.

— Глафира Андреевна, вам лучше уехать.

— Вы это уже говорили.

— Теперь я говорю серьёзно.

— А раньше репетировали?

Он сжал папку.

— Воронцов был не просто странным мальчиком.

Я почувствовала, как сердце стало медленнее.

— Был?

— Арсений. Он… я не должен это обсуждать.

— Тогда зачем начали?

Павел Ильич сглотнул.

— После пожара ходили слухи. Что он не погиб. Что его видели. Что люди, которые пытались попасть в дом, потом исчезали или уезжали из города без объяснений.

— Слухи удобны. Им не нужны доказательства.

— Иногда доказательства исчезают первыми.