Сталкер. Белая роза

Ульяна Соболева

Сталкер. Белая роза

Глава 1

Я купила дом, потому что хотела тишины.

Это была первая ложь, которую я сказала себе в Черноводске.

Вторая — что мне нужно исчезнуть всего на пару месяцев, закончить роман, переждать московский скандал, перестать читать комментарии под мерзкими постами Кирилла и снова научиться спать без таблеток. Третья — что старый купеческий особняк на Чёрной набережной идеально подходит для писательницы психологических триллеров. Мрачный, красивый, дешёвый до неприличия, с историей семьи, сгоревшей почти целиком пятнадцать лет назад. Любая нормальная женщина закрыла бы вкладку с объявлением после слов «объект требует ремонта» и «возможны перебои с отоплением». Я же разглядывала фотографии так, будто это были не стены, а чьи-то ладони на моей шее.

Дом Воронцовых смотрел прямо на реку. Не окнами — глазами. Узкими, высокими, тёмными, в которых отражалось ноябрьское небо цвета старой стали. Когда такси свернуло с разбитой дороги на набережную, у меня в груди что-то неприятно, почти сладко сжалось. Так бывает перед плохим решением, которое ты уже приняла и теперь просто ждёшь, когда оно ударит тебя по лицу.

— Это он? — спросил водитель, притормаживая.

Я не сразу ответила.

Особняк стоял за чугунной оградой, чёрной от дождя. Кирпичный фасад потемнел, лепнина местами осыпалась, балкон на втором этаже провисал, как нижняя губа мертвеца. Но в этой полуразрушенности было что-то вызывающе живое. Дом не выглядел заброшенным. Он выглядел терпеливым.

— Он, — сказала я.

Водитель перекрестился. Быстро, украдкой, словно боялся, что я замечу.

Я заметила.

— У вас в Черноводске все так встречают недвижимость? — спросила я, вытаскивая из сумки кошелёк.

Он пожал плечами, не глядя на дом.

— Недвижимость — нет. Воронцовых — да.

— Миленько.

— Вы правда одна тут жить будете?

Я усмехнулась. В Москве мне полгода объясняли, что я не умею жить одна, не умею выбирать мужчин, не умею держать язык за зубами, не умею благодарить за «заботу», когда тебя публично размазывают в пыль. Теперь таксист в городе, где даже фонари выглядели похороненными заживо, решил добавить свой вклад.

— А что, дом ест одиноких женщин?

Он всё-таки посмотрел на меня. Взгляд был не злой. Хуже. Сочувствующий.

— Дом нет.

Пауза повисла между нами, холодная и липкая.

— Спасибо за обнадёживающий прогноз, — сказала я и расплатилась.

Он помог мне выгрузить чемоданы, но за ворота не вошёл. Поставил их на мокрый асфальт, кивнул так, будто мы больше никогда не увидимся, и уехал слишком быстро для человека, которому всё равно.

Я осталась одна.

Ветер ударил с реки, прополз под воротник пальто и прошёлся по позвоночнику тонкими ледяными пальцами. Черноводск пах сыростью, углём, гнилой листвой и чем-то металлическим, будто где-то рядом вскрыли старую рану. Я подняла глаза на дом и вдруг поймала себя на отвратительной мысли: мне нравится.

Не уют. Не безопасность. Не «новая жизнь».

Мне нравилось, что он казался опасным.

Риелтор приехал через десять минут, хотя обещал встретить меня у вокзала. Маленький, лысеющий, в коротком пальто, с лицом человека, который не спит по ночам и постоянно ждёт звонка из полиции. Его звали Павел Ильич, но выглядел он так, будто даже собственное имя хотел бы продать кому-нибудь побыстрее и без оформления.

— Глафира Андреевна? — Он протянул мне руку и тут же отдёрнул, заметив, что перчатки у него мокрые. — Извините. Дорога. Погода.

— В ноябре обычно бывает погода, — сказала я.

Он нервно улыбнулся.

— Да. Разумеется. Вот ключи. Основной, калитка, задний вход, подвал. Чердак лучше пока не открывать. Там доски. И, возможно, голуби.

— Голуби?

— Ну… что-то там есть.

Он произнёс это так, что голуби показались мне слишком оптимистичной версией.

Я взяла связку. Ключи оказались тяжёлыми, старомодными, почти театральными. Один был длинный, с тёмной бородкой и потёртым кольцом. Он лёг мне в ладонь как предмет, который принадлежал не мне, а кому-то, кто просто разрешил мне подержать его несколько секунд.

— Вы не покажете дом? — спросила я.

Павел Ильич посмотрел на небо. До темноты оставалось меньше часа.

— Там всё по акту. Вы подписали. План я отправлял. Вода есть, свет есть, отопление… условно есть. Печь в гостиной лучше не топить, пока мастер не посмотрит. Второй этаж жилой. Северное крыло закрыто, но ключ у вас. Я бы, честно говоря, не советовал в первые дни туда ходить.

— Почему?

— Сырость. Полы.

— Полы кусаются?

Он сглотнул.

— Глафира Андреевна, я понимаю, вы человек столичный и, наверное, ко всему относитесь… рационально. Но здесь город маленький. У домов есть память. У людей тоже. Воронцовы были странной семьёй.

— Все богатые семьи странные, Павел Ильич. У бедных просто нет денег на фамильные безумия.

Он не оценил.

Я подошла к воротам, вставила ключ в замок. Металл провернулся с низким, хриплым щелчком. Звук прошёл по набережной, будто кто-то в глубине дома кашлянул.

Павел Ильич побледнел.

— Вы заходите, — быстро сказал он. — Мне ещё… дела. Документы все у вас на почте. Если что, звоните.

— Если что — это если пол провалится или если память дома начнёт читать мне нотации?

— Лучше звоните днём.

— Ночью вы не берёте трубку?

Он посмотрел мне за плечо, на окна второго этажа.

— Ночью здесь вообще лучше никого не звать.

Я хотела сказать что-нибудь ядовитое. В моей голове уже стояло в очереди несколько прекрасных фраз, от «вы потрясающий специалист по продажам» до «с таким сопровождением объекта вам надо работать в похоронном бюро». Но в этот момент на втором этаже что-то мелькнуло.

Не свет.

Не занавеска.

Тень.

Я резко обернулась.

Окна были пустыми. Чёрными. Слепыми.

— Что там? — спросил Павел Ильич слишком тихо.

— Ничего.

Он не поверил. Я тоже.

Через минуту его машина исчезла за поворотом, оставив меня, два чемодана и дом, который, кажется, только что приоткрыл один глаз.

Я перетащила вещи через двор. Гравий хрустел под каблуками, мокрые ветки цеплялись за пальто. У крыльца валялись прошлогодние листья, прибитые дождём к камню. Над дверью висел герб Воронцовых: птица с раскрытыми крыльями и змея в когтях. Змея выглядела спокойнее птицы. Сразу было ясно, кто здесь умнее.

Дверь открылась тяжело, с сопротивлением. Не скрипнула. Это меня почему-то встревожило сильнее. Старые дома должны скрипеть, жаловаться, предупреждать. Этот молчал.

Внутри пахло холодом, пылью, воском и закрытым временем. Холл оказался огромным: шахматный пол, потемневшие панели, широкая лестница, уходящая на второй этаж, зеркало в резной раме напротив входа. В зеркале я увидела себя маленькой и злой: тёмные волосы выбились из низкого хвоста, губы обветрились, под глазами залегли тени. Очень подходящий вид для женщины, которая купила проклятый дом после публичного разрыва с человеком, называвшим себя «моей опорой», пока методично подпиливал мне кости.

— Ну здравствуй, — сказала я дому.

Он промолчал.

Я закрыла дверь. Замок щёлкнул глухо. На секунду мне показалось, что звук пришёл не от двери, а из стены слева.

Я замерла.

Тишина.

Такая плотная, что в ней было слышно, как под пальто стучит моё сердце. Я стояла в холле и чувствовала, как дом обнюхивает меня. Да, именно так. Не осматривает, не принимает, не проверяет. Обнюхивает. Медленно, с тёмным интересом. Как мужчина, которому ты ещё не дала разрешения подойти ближе, но он уже решил, что твоё «нет» — это просто первая часть разговора.

Я фыркнула, разозлившись на собственную фантазию.

— Начинается, Ланская. Два часа в провинции, и ты уже эротизируешь недвижимость.

Голос прозвучал слишком громко. Отразился от стен, ушёл вверх по лестнице и вернулся оттуда чужим, приглушённым шёпотом.

Ланская.

Я вскинула голову.

Конечно, это было эхо. Конечно.

Я писала триллеры. Я знала, как работает страх. Знала, как мозг дорисовывает фигуры в темноте, как одиночество превращает скрип трубы в дыхание, как вина и усталость делают из любого дома камеру пыток. Я сама зарабатывала тем, что вскрывала человеческую психику и вытаскивала оттуда слизкие, стыдные вещи. Но одно дело — писать сцену, где героиня входит в дом и понимает, что внутри не одна. Другое — стоять в этом доме с чемоданом в руке и внезапно чувствовать, как по внутренней стороне бедра проходит холодная волна.

Не страх.

Хуже.

Предвкушение.

Я выругалась себе под нос и пошла искать щиток.

Свет включился не сразу. Лампочки в холле мигнули, дрогнули, потом разгорелись тусклым жёлтым светом. Дом стал виднее и от этого не стал безопаснее. В гостиной сохранился камин с чёрным мрамором, старое пианино без нескольких клавиш, книжные шкафы до потолка. На стенах висели пустые прямоугольники, где раньше были картины. Кто-то снял их давно, но следы остались: более светлые пятна, будто дом всё ещё помнил чужие лица и не хотел принимать мои.

Я прошла в кухню, проверила воду, нашла ржавый чайник, выбросила из буфета три дохлых пакетика чая с истёкшим сроком годности и засмеялась. Смех вышел нервный, некрасивый. Мне захотелось позвонить кому-нибудь. Не Кириллу. Никогда Кириллу. Подруге, редактору, маме, хоть проклятому Павлу Ильичу. Сказать: «Я на месте. Всё нормально». Услышать человеческий голос.

Телефон показывал одну полоску связи.

На экране всплыло сообщение от Кирилла: «Ты правда думаешь, что можешь просто сбежать?»

Я смотрела на эти слова, и меня медленно заливала ледяная злость. Вот где настоящий дом с тайными ходами, подумала я. Не Воронцовы. Не Черноводск. Чужой мужчина, который годами строил внутри тебя коридоры, чтобы ходить по ним без спроса. Кирилл умел появляться в голове, когда я уже закрывала все двери. Умел говорить правильным голосом, при всех улыбаться, а потом шептать так, что кожа становилась грязной. Умел убеждать меня, что моя ярость — истерика, моя усталость — неблагодарность, моя свобода — временное заблуждение.

Я удалила сообщение.

Потом заблокировала его номер.

Потом, подумав, заблокировала ещё три.

— Всё, — сказала я пустой кухне. — Здесь меня никто не достанет.

Где-то в глубине дома тихо стукнуло.

Я медленно повернулась.

Стук повторился. Один раз. В стене за плитой.

Трубы, сказала я себе. Старые дома разговаривают трубами. Они кашляют, вздыхают, трещат, но не подслушивают и не отвечают. Не надо быть идиоткой.

Я включила все лампы, которые нашла, поднялась на второй этаж и выбрала спальню с видом на реку. Комната была огромной и холодной. Кровать — старинная, широкая, с резным изголовьем. Настолько неприлично большая, что я остановилась на пороге и невольно представила, сколько тел могло на ней быть. Сколько рук цеплялись за эти деревянные завитки. Сколько чужих стонов впиталось в матрас до меня. Сколько женщин просыпались здесь утром и не сразу понимали, почему у них на запястьях синяки.

— Прекрати, — сказала я себе.

Но не прекратила.

Я провела ладонью по столбику изголовья. Дерево было гладким и холодным. Под пальцами ощущались мелкие зарубки. Не декоративные. Слишком неровные. Будто кто-то царапал его ногтями.

В животе туго скрутилось.

Я убрала руку.

Чемодан раскрыла на ковре. Достала тёплый свитер, джинсы, косметичку, ноутбук, зарядки, папку с заметками по новой книге. Сверху лежал комплект красного белья, купленный в последний день в Москве в приступе идиотской бравады. Очень дорогой. Очень красивый. Совершенно непрактичный для жизни в доме, где отопление работало «условно». Я взяла его двумя пальцами и усмехнулась.

Кирилл ненавидел красный.

Говорил, что он делает меня вульгарной.

Я купила самый вульгарный.

Кружево было тонким, почти злым, цвет — глубоким, винным, как свежая кровь в бокале. Я поднесла его к себе перед зеркалом на дверце шкафа и неожиданно увидела не уставшую женщину после дороги, а кого-то другого. Ту, которую Москва пыталась пережевать и выплюнуть, но не смогла. Ту, которая смотрела на собственные синяки под глазами и думала не «как я докатилась», а «кто следующий попробует меня сломать».

Мне понравилась эта женщина.

Я бросила бельё обратно в чемодан и пошла в душ.

Ванная оказалась облицована старой белой плиткой с трещинами. В углу стояла чугунная ванна на лапах, похожих на звериные. Зеркало над раковиной потемнело по краям, будто отражение в нём медленно гнило. Вода сначала пошла ржавая, потом ледяная, потом почти горячая. Я разделась, оставив одежду на стуле, и встала под тугие струи.

Тепло ударило по коже, и меня внезапно начало трясти.

Не красиво. Не драматично. По-настоящему. Так, что зубы клацнули, а пальцы вцепились в плитку. Всё, что я держала в себе последние недели, полезло наружу: грязные заголовки, голос Кирилла, его рука на моём запястье в ресторане, когда он улыбался гостям и сжимал так, что потом остался след. Мой редактор, говорящий: «Может, лучше не провоцировать?» Подруги, молчащие слишком громко. Москва, где все всё знали, но делали вид, что это просто очередная история про сложные отношения.

Меня выворачивало от злости.

Не от боли. Боль была скучной. Привычной. Злость — вот что держало меня на ногах.

Я вымыла волосы, стёрла с лица дорогу, стояла под водой, пока кожа не покраснела. Когда выключила душ, дом показался ещё тише. Я вытерлась, надела длинную чёрную рубашку и вернулась в спальню босиком, оставляя на полу влажные следы.

Чемодан был закрыт.

Я остановилась.

Я точно оставляла его открытым.

Секунду я просто смотрела на крышку, и мозг услужливо подсовывал варианты: сквозняк, неровный пол, я сама машинально закрыла и забыла. Последнее было самым удобным. Его я и выбрала.

Подошла. Расстегнула молнию.

Красного белья не было.

Я не закричала.

Я вообще ничего не сделала.

Иногда страх не взрывается. Иногда он становится тонкой иглой, которую медленно вводят под ноготь. Я стояла на коленях перед чемоданом и перекладывала вещи одну за другой. Свитер. Джинсы. Футболки. Носки. Книга. Зарядка. Косметичка. Папка. Всё на месте.

Белья не было.

Только его.

Я поднялась так резко, что закружилась голова.

— Павел Ильич? — позвала я.

Тишина.

— Это очень тупая шутка.

Мой голос дрогнул на последнем слове. Я возненавидела себя за это.

Я проверила шкаф, ванную, коридор, гостевую комнату, лестницу. Спустилась вниз, прошла кухню, гостиную, библиотеку. Взяла с каминной полки тяжёлую бронзовую кочергу, хотя камин не топился, и стала чувствовать себя чуть менее голой. Дверь была заперта изнутри. Окна закрыты. Пол под некоторыми досками вздыхал, но ни одна не скрипнула под чужим весом.

Никого.

И всё же на втором этаже, в моей спальне, кто-то открыл мой чемодан, взял самую интимную вещь и исчез.

Не деньги.

Не документы.

Не ноутбук.

Бельё.

Моё тело отреагировало прежде, чем разум успел возмутиться. Кожа на груди стянулась, соски болезненно затвердели под тонкой тканью рубашки, во рту пересохло. Я стиснула кочергу так, что заболели пальцы.

— Браво, Ланская, — прошептала я. — Наконец-то полноценный нервный срыв с элементами дешёвого эротического триллера.

Но это не было дешёвым.

Это было слишком точным.

Кто бы ни вошёл в дом, он не просто хотел напугать. Он выбрал вещь, которую я купила назло другому мужчине. Вещь, которую я сама рассматривала перед зеркалом с неприличным удовольствием. Он будто сунул руку мне не в чемодан, а в голову.

Меня замутило.

Я обошла дом ещё раз. Потом ещё. Заглянула даже в кладовку под лестницей и едва не рассмеялась от абсурдности происходящего. Писательница триллеров в старом доме ищет вора нижнего белья с кочергой в руках. Где-то в параллельной вселенной критики уже аплодировали моей деградации.

К полуночи я сдалась.

Не потому, что успокоилась. Потому что тело больше не держало. Я заперла дверь спальни, пододвинула к ней кресло, положила кочергу рядом с кроватью и включила лампу на тумбочке. Потом вторую. Потом настольную у окна. Комната стала жёлтой, плоской, некрасивой. Страху это не помешало. Он просто сел рядом, положил локти на колени и стал ждать.

Я легла поверх одеяла.

Сон не приходил.

Дом жил. Осторожно, почти вежливо. Где-то капала вода. В трубах вздыхал воздух. За окном река тёрлась о берег тяжёлым чёрным боком. Несколько раз мне казалось, что в коридоре кто-то ходит, но стоило задержать дыхание, шаги исчезали. Или становились моим пульсом.

В три часа ночи я услышала это снова.

Шаги.

Не в коридоре.

В стене.

Я открыла глаза.

Лампа горела. Кресло стояло у двери. Кочерга лежала рядом. Всё было на месте, кроме моего дыхания. Оно застряло где-то под рёбрами и не хотело выходить.

Шаг.

Пауза.

Ещё один.

Звук шёл из стены у изголовья. Тихий, глухой, невозможный. Будто за деревянными панелями существовал узкий проход, и кто-то медленно двигался по нему, касаясь плечом моего сна.

Я села.

— Кто здесь? — спросила я.

Глупый вопрос. Самый глупый из всех, что можно задать в пустом доме ночью. Если тебе ответят, ты пожалеешь. Если не ответят — тоже.

Шаги остановились.

Я протянула руку к кочерге. Пальцы скользнули по холодному металлу.

В стене что-то тихо царапнуло.

Я встала с кровати и медленно подошла ближе. Панели были старые, тёмные, плотно подогнанные. Я провела ладонью по дереву. Холодное. Гладкое. Никакой щели. Никакого хода. Ничего.

Только с другой стороны кто-то стоял так близко, что я почувствовала это кожей.

Не услышала. Не увидела.

Почувствовала.

Как чужой взгляд, опущенный на шею.

— Я вызову полицию, — сказала я.

Тишина.

— Серьёзно. У меня плохое чувство юмора и хороший адвокат.

Тишина стала плотнее.

И вдруг в ней родился звук.

Не голос. Нет. Не слово. Просто очень медленный выдох за стеной.

Мужской.

У меня подкосились колени.

На одну мерзкую, стыдную секунду я представила, как он стоит там. В темноте, между стенами моего дома. Высокий. Невидимый. С моим красным бельём в руке. Смотрит туда, где тонкая доска отделяет его от моей кровати, моего тела, моей дрожи. Представила настолько ясно, что меня обожгло изнутри. Страх и похоть сцепились зубами, и я уже не могла понять, кто кого душит.

— Пошёл вон, — прошептала я.

Ответа не было.

Только где-то в глубине стены снова начались шаги. Удалялись. Медленно. Нагло. Без спешки. Так уходит человек, который знает: дверь всё равно принадлежит ему.

Я не спала до рассвета.

Когда серый свет пополз по полу, дом выглядел почти приличным. Почти старым. Почти безобидным. Я сидела в кресле напротив двери, закутавшись в плед, с кочергой на коленях и телефоном в руке. Связи не было. Ни одной полоски. Интернет умер. Будто ночь выжрала все способы позвать на помощь.

К семи утра я всё-таки заставила себя подняться. Голова гудела, мышцы ныли, язык казался сухой тряпкой. Я пошла в ванную умыться и остановилась на пороге.

Зеркало запотело.

Хотя душ я не включала.

Ванная была холодной. Воздух — ледяным. И всё равно по мутному стеклу медленно сползали капли, собираясь в тонкие дорожки. А на зеркале, прямо на уровне моих глаз, кто-то написал пальцем.

Тебе идёт этот цвет.

Я смотрела на надпись и не могла моргнуть.

Красный.

Он видел.

Не только бельё. Не только чемодан. Он видел меня с ним перед зеркалом. Видел, как я прикладывала кружево к телу. Видел мою улыбку. Ту самую. Стыдную, злую, живую.

За моей спиной тихо скрипнула половица.

Я не повернулась.

Не потому что была смелой.

Потому что если бы повернулась и увидела его, моё сердце могло бы не выдержать. А если бы повернулась и никого не увидела, было бы ещё хуже.

Я стояла босиком на холодной плитке, в чужом доме, перед запотевшим зеркалом, где невидимый мужчина только что оставил мне первую записку, и вдруг поняла самое страшное.

Я должна была бежать.

Собирать вещи. Выбивать окно. Идти пешком до вокзала. Кричать. Звонить. Спасаться.

Вместо этого я медленно подняла руку и провела пальцами по его словам.

Буквы размазались под моей кожей.

Внизу, в глубине дома, щёлкнул замок.

Словно кто-то только что закрыл дверь.

Изнутри.

Глава 2

Утром я сделала то, что делает любая взрослая разумная женщина, когда в её доме по ночам ходят внутри стен, крадут бельё и оставляют похабные записки на зеркале.

Я вызвала слесаря.

Не полицию. Не психиатра. Не экзорциста в рясе с ведром святой воды, хотя последний вариант внезапно перестал казаться мне слишком драматичным. Слесаря. Потому что с ужасом можно спорить, с воображением можно торговаться, но новый замок — это предмет. Металл. Шурупы. Личинка. Чёткая, тупая, человеческая вещь, которую можно потрогать и сказать себе: вот теперь всё под контролем.

Контроль был моей любимой ложью.

Я нашла номер в местном чате Черноводска, где женщины обсуждали не маникюр и кафе, а то, у кого потекла крыша, где дешевле купить уголь и почему у мэра новая машина, если в школе третий месяц течёт потолок. На мой вопрос про срочного мастера ответили мгновенно, будто в городе только и ждали, когда очередная идиотка в доме Воронцовых попросит помощи.

«Семен. Делает быстро. Но к вам после темноты не поедет».

Я посмотрела на экран, потом на запотевшее зеркало. Надписи уже не было. Я стёрла её сама, до боли нажимая пальцами на стекло, будто могла содрать не буквы, а чужое касание. Но в отражении всё равно стояла я: бледная, злая, с сухими губами и глазами женщины, которая не спала всю ночь и при этом почему-то не уехала.

Почему я не уехала?

Вопрос лежал под языком, горячий и ядовитый. Я могла бы собрать чемодан, выйти за ворота, дойти до такси, до вокзала, до любой живой улицы. Я могла бы вернуться в Москву, где Кирилл ждал бы меня с улыбкой человека, заранее написавшего все мои оправдания. Могла бы признать, что испугалась старого дома, провинциальных страшилок и собственной тени.

Вместо этого я написала слесарю: «Приезжайте сейчас. Плачу двойной тариф».

Ответ пришёл через минуту: «Буду через час».

Вот и весь мой план спасения.

Я надела плотные джинсы, свитер под горло, собрала волосы в тугой узел и впервые за последние сутки почувствовала себя почти приличным человеком. Почти. Если не считать того, что под свитером моя кожа всё ещё помнила ночной выдох из стены, а в голове снова и снова всплывала мысль о красном кружеве в чужой руке.

От этой мысли меня выворачивало. Мерзко, стыдно, до ломоты в костях.

И не только от страха.

Я злилась на себя за это сильнее, чем на него. На неизвестного мерзавца за стеной злиться было удобно. Он был преступником, психом, извращенцем, человеком, которого надо было найти, связать и сдать полиции. А вот на женщину, которая стояла перед зеркалом и чувствовала, как от ужаса у неё под кожей загорается что-то живое, злиться было сложнее. Эту женщину нельзя было арестовать. Она была мной.

К десяти утра в ворота постучали.

Я спустилась с кочергой в руке.

Семен оказался широким мужчиной лет пятидесяти, в ватной куртке, с красным носом и такими руками, будто он мог не только заменить замок, но и вынуть дверь вместе с коробкой, если попросить вежливо. Он посмотрел на кочергу, потом на меня.

— Это для меня?

— Пока нет.

— Обнадёжили.

Он прошёл в холл, поставил сумку с инструментами на пол и осмотрел дверь. Работал молча, без лишних вопросов. Это мне понравилось. Люди в Черноводске вообще задавали слишком мало вопросов для города, где, судя по слухам, дома ели женщин, риелторы сбегали до заката, а таксисты крестились на архитектуру.

— Старый замок хороший был, — сказал Семен минут через десять.

— Был?

— Для музея. Для жизни — дерьмо. Его открыть можно шпилькой, отвёрткой и плохим настроением.

— Тогда ставьте такой, который откроется только хорошим настроением.

Он хмыкнул.

— Таких не делают.

Я стояла рядом и смотрела, как из двери вынимают старое железное нутро. Почему-то это было неприлично. Словно дом лежал перед нами раскрытый, а чужой мужчина копался у него внутри. Меня передёрнуло. Я отвернулась к зеркалу в холле и поймала отражение лестницы за спиной.

На втором этаже кто-то стоял.

Я резко обернулась.

Пусто.

Только перила, тёмные панели, жёлтый утренний свет, пыль в воздухе. Никого.

— Что? — спросил Семен.

— Ничего.