Сталкер. Белая роза

— У меня хороший преподаватель. Мерзкий, но настойчивый.

Он тихо рассмеялся.

— Камера в спальне стоит неправильно.

Я посмотрела на белый глазок на тумбочке.

— Не нравится ракурс?

— Мне все твои ракурсы нравятся.

— Какая дешёвая пошлость.

— Дешевая? Глафира, ты купила дом с мёртвой фамилией и поставила камеру напротив кровати, чтобы поймать мужчину, который уже был в этой кровати. Не притворяйся, что пошлость началась со мной.

Меня ударило жаром в лицо.

— Ты был рядом. Не в кровати.

— Матрас помнит иначе.

— Ты больной.

— Да.

— И очень однообразный.

— Тебя пока заводит.

Я стиснула телефон.

— Ещё раз скажешь что-то подобное, я разобью эту стену к чёртовой матери.

— Наконец-то здравая мысль.

— Ты хочешь, чтобы я нашла ход?

— Я хочу, чтобы ты перестала делать вид, что ищешь выход.

Я молчала.

В трубке что-то тихо скрипнуло. Не помеха. Дерево. Совсем близко. Я обернулась к стене у изголовья, но там было пусто. Камера на тумбочке смотрела на меня тупым электронным глазом.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я тише.

— Что именно?

— Ломаешь мою жизнь.

— Я ещё не начал.

— Это должно меня напугать?

— Нет. Это должно быть честно.

Честно.

Слово прозвучало так спокойно, что у меня внутри всё стало ледяным. Он не притворялся, что случайно оказался в моей жизни. Не обещал, что исчезнет. Не строил из себя несчастного влюблённого, потерявшего контроль. Наоборот. Контроль был его языком. Он разговаривал им вместо нежности.

— Ты не имеешь права, — сказала я.

— Имею возможность.

— Это разные вещи.

— Для слабых.

— А ты сильный?

— Я терпеливый. Это хуже.

Он отключился.

Я сидела на кровати с телефоном в руке, и меня трясло так сильно, что зубы почти стучали. Я ненавидела его голос. Ненавидела, как он срезал мои фразы, не повышая тона. Ненавидела, что в каждом его ответе был нож, а не истерика. Ненавидела, что он не пытался понравиться, и именно поэтому мозг цеплялся за него, как за опасную загадку.

Я не стала разбивать стену.

Пока.

Вместо этого я открыла ноутбук и начала писать.

Не роман. Протокол.

День первый. Приезд. Риелтор. Надпись на зеркале. Пропажа белья.

День второй. Слесарь. Сообщения. Ночной визит. Ключ. Буква «А».

День третий. Камеры. Звонок. Угроза. Голос.

Пальцы летали по клавиатуре. Чем больше я писала, тем яснее становилось: текст выглядит безумно. Ни один нормальный полицейский не воспримет это как отчёт. Скорее как черновик романа, от которого редактор попросит убрать «слишком неправдоподобную эротизацию угрозы».

Я закрыла ноутбук.

После этого я сделала ещё одну глупость: села смотреть записи.

Первые двадцать минут были скучными до тошноты. Я в холле. Я на лестнице. Я в кухне, пью кофе и морщусь, потому что кофе был похож на наказание за все мои грехи. Я в спальне, двигаю камеру на два сантиметра влево, потом вправо, потом снова влево, потому что какая-то больная часть меня хотела выглядеть на записи не напуганной крысой, а женщиной, которую невозможно сломать.

Я поставила видео на паузу.

На экране я стояла у кровати с поднятыми руками, поправляя волосы. Рубашка задралась выше колена, на голой коже белели следы бессонной ночи, лицо было злое и сосредоточенное. В этом не было ничего непристойного. Обычный кадр. Женщина в своей спальне.

Но я вдруг увидела себя его взглядом.

Не камерой. Не объективом. Им.

Как он выбирал бы паузу. Где задержался бы. На шее, потому что там бился пульс. На коленях. На пальцах, которыми я поправляла волосы. На губах, когда я что-то раздражённо говорила сама себе. Это было настолько интимно, что я захлопнула ноутбук, будто он поймал меня голой.

Секунду спустя ноутбук сам вышел из спящего режима.

Экран зажёгся.

Видео продолжилось.

Я не дотронулась до клавиатуры.

На записи я вышла из спальни. Комната опустела. Камера смотрела на кровать, на белую подушку, на складку одеяла. Ничего не происходило. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Потом в кадре медленно качнулась занавеска.

Я перевела взгляд на настоящее окно.

Занавеска была неподвижна.

На записи она качнулась снова. Сильнее. Будто кто-то прошёл за ней, очень близко к стеклу. Я перемотала назад. Ещё раз. Ещё. Кадр оставался пустым, но движение было. Не сквозняк. Не глюк. В этом доме даже пустота двигалась так, будто знала маршрут.

Я открыла запись с коридора.

Пусто.

Холл.

Пусто.

Кухня.

Пусто.

Вернулась к спальне.

На паузе, в отражении тёмного окна, за моей спиной стояла фигура.

Я перестала чувствовать пальцы.

Картинка была слабая, почти размазанная, но силуэт читался слишком ясно: высокий мужчина, плечо, наклон головы. Он стоял там, где в реальности должна была быть стена. Не дверь. Не шкаф. Стена.

Я увеличила изображение.

Пиксели расползлись, лицо осталось чёрным пятном.

Зато на секунду проявилась рука.

В перчатке.

Я не закричала. Звук просто застрял в груди и начал царапать меня изнутри. Я перемотала ещё раз, но на новом просмотре силуэта уже не было. Окно отражало только комнату. Пустую, беззащитную, мою.

На телефон пришло сообщение.

«Не все записи полезно пересматривать».

Я набрала ответ дрожащими пальцами:

«Ты подделал видео».

«Нет».

«Тогда почему оно исчезло?»

«Потому что ты ещё не готова смотреть правильно».

Я почти рассмеялась. Тихо, зло, с каким-то треском в горле.

«А как правильно?»

Ответ пришёл не сразу.

Я успела услышать, как дом снова сделал свой медленный вдох. Как где-то под полом щёлкнула труба. Как по стене спальни прошёлся тихий сухой звук, будто ногтем провели по дереву.

«Без камеры».

Я закрыла переписку.

Потом открыла.

Потом написала:

«Покажи лицо».

Он ответил:

«Зачем? Ты пока и так краснеешь».

Меня кинуло в жар от злости, и от этого стало ещё хуже, потому что он был прав. Щёки горели. Шея горела. Даже грудь под рубашкой казалась слишком живой, слишком чувствительной к холодному воздуху комнаты. Я сидела перед ноутбуком, где пустая спальня смотрела на меня моими же глазами, и понимала: камеры не защитили меня. Они дали ему ещё один способ раздеть меня без рук.

Вечером дом стал другим.

С камерами он не казался безопаснее. Он казался раздражённым. Белые глазки висели по комнатам, но пустота вокруг них стала глубже. Я ходила из холла в кухню, из кухни в гостиную, из гостиной наверх и видела себя сразу в шести квадратах на телефоне. Маленькая женская фигура. Чёрный свитер. Распущенные волосы. Нож в руке.

В какой-то момент я поняла, что смотрю на экран не чтобы найти его.

Я смотрю, как он мог бы смотреть на меня.

От этой мысли меня скрутило. Я бросила телефон на стол, но через минуту снова взяла. В гостиной мелькнула тень. Я рванула вниз, с ножом, босиком, не думая, что делаю.

Никого.

Только штора качалась от сквозняка.

Я закрыла окно, которое точно закрывала утром. Вернулась к телефону. На записи ничего. Пустая гостиная, штора, я вхожу в кадр, злая, растрёпанная, с ножом. Безумная хозяйка безумного дома.

В десять вечера я решила не спать.

В одиннадцать выпила кофе.

В двенадцать проверила все камеры.

В час написала в документе: «Если я исчезну, искать в стенах».

В два удалила эту фразу, потому что она показалась мне театральной.

В три семнадцать все камеры погасли.

Одновременно.

Экран телефона стал чёрным. Шесть квадратов. Шесть пустых глаз. Ни помех, ни предупреждения, ни значка потери связи. Просто темнота, такая плотная, будто кто-то накрыл дом ладонью.

Я сидела в спальне, на полу у кровати, и смотрела на телефон.

— Нет, — прошептала я. — Нет-нет-нет.

Я перезапустила приложение. Ничего. Проверила роутер. Индикаторы горели. Подошла к камере на тумбочке. Она была включена, маленький зелёный огонёк светился, будто всё в порядке.

На телефоне — темнота.

В стене у изголовья раздался тихий стук.

Один раз.

Я подняла нож.

— Выходи.

Тишина.

— Выходи, слышишь?

Где-то внизу щёлкнуло. Потом второй раз. Потом протяжный скрип, будто открывалась дверь шкафа.

Я посмотрела на телефон.

Камеры включились.

Сначала холл.

Пусто.

Потом кухня.

Пусто.

Гостиная.

Пусто.

Коридор второго этажа.

Пусто.

Спальня.

Я.

Я стояла посреди комнаты с ножом, бледная, как мёртвая, в одной длинной рубашке, потому что в какой-то момент сняла свитер и даже не заметила. Камера показывала меня со стороны кровати. Моё лицо. Мои голые колени. Мою руку, сжимающую нож.

И ещё одну картинку.

Шестая камера.

Та, что должна была стоять в холле.

Теперь она показывала мою подушку.

Крупно.

Слишком близко.

Белая наволочка. Вмятина от головы. Прядь моих волос. Кусок красного кружева, которого я не клала туда.

И чёрная перчатка.

Мужская рука появилась в кадре медленно, почти лениво. Пальцы коснулись подушки. Провели по ткани там, где несколько часов назад лежало моё лицо. Потом рука поднялась и развернула камеру чуть выше.

На экране возник край кровати.

Моя спальня.

Только снятая не с тумбочки.

С пола.

Из темноты рядом с моей кроватью.

Я не могла вдохнуть.

Телефон завибрировал в ладони.

Сообщение.

«Ты спишь беспокойно».

Я резко обернулась.

Камера, которая стояла на тумбочке, исчезла.

На её месте лежал мой нож.

Тот самый, который я держала в руке секунду назад.

Я посмотрела вниз.

Моя ладонь была пустой.

И только тогда из-за моей спины, совсем близко, прозвучал его голос:

— Острые вещи тебе пока рано, Глафира.

Глава 4

— Острые вещи тебе пока рано, Глафира.

Я не повернулась.

Тело не послушалось. Просто отказалось. Пальцы сжались вокруг пустоты, где секунду назад был нож, колени стали ватными, спина покрылась холодной испариной. Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание у затылка. Не касание. Не руку. Только воздух, который уже побывал в его лёгких и теперь ложился на мою кожу, как чужое право.

Я могла закричать.

Могла броситься к двери.

Могла ударить локтем назад, в лицо, в горло, куда попаду.

Вместо этого стояла посреди спальни в одной рубашке, босая, с порезанной ступнёй, и пыталась не выдать, что от его голоса у меня внутри сорвалась не только паника. Там было что-то ещё. Горячее. Грязное. Ненавистное. Будто страх не замораживал меня, а плавил.

— Верни нож, — сказала я.

Голос получился хриплым. Чужим. Слишком тихим для женщины, которая собиралась выжить.

Он усмехнулся у меня за спиной.

— Чтобы ты опять держала его как свечку на похоронах собственной храбрости?

— Чтобы воткнуть тебе в бедро.

— Врёшь.

— Проверим?

— Ты сначала руку перестань дрожать.

Я резко развернулась.

И увидела темноту.

Не его. Не лицо. Не силуэт даже. В ту же секунду свет погас во всём доме, будто кто-то вырвал из него сердце. Лампочки щёлкнули, камеры пискнули и умерли. Комната исчезла. Осталась только чёрная пустота и он в ней — слишком близко, слишком живой, слишком настоящий.

Я сделала шаг назад и ударилась поясницей о край кровати.

— Включи свет.

— Нет.

Одно слово. Как замок.

— Ты жалкий трус.

— Не начинай с дешёвого, Глафира. Мы оба знаем, что я не прячусь от страха.

— Тогда от чего?

Он молчал несколько секунд. За окном река терлась о берег, в стенах тихо просыпался старый дом, а я стояла перед мужчиной, которого не видела, и чувствовала его лучше, чем видела бы при свете. Запах холодного дерева, табака, кожи. Тёплое дыхание. Плотное присутствие.

— От твоей привычки всё портить глазами, — сказал он.

— Что?

— Ты смотришь и сразу придумываешь объяснение. Шрамы, лицо, возраст, рост, одежда. Раскладываешь человека на детали, чтобы не признать главное.

— И что же главное?

Он шагнул ближе.

Я услышала, как доска под его весом едва заметно отозвалась.

— Тебя тянет ко мне ещё до того, как ты увидела, кто я.

Меня словно ударили по лицу.

— Мечтай.

— Я не мечтаю. Я наблюдаю.

— Ты подглядываешь.

— Да.

Ни стыда. Ни попытки смягчить. Просто «да», произнесённое так спокойно, что стало почти непристойным.

— Ты больной.

— Это уже стало нашим приветствием.

— Тогда вот тебе новое: пошёл на хер.

Он рассмеялся. Низко, тихо. Смех прокатился по темноте и задел кожу на шее.

— Лучше.

— Что лучше?

— Когда ты не пытаешься казаться приличной.

Я метнулась к тумбочке, где должен был лежать телефон, но его там не было. Только нож. Мой нож. Он положил его аккуратно, лезвием от меня, будто издеваясь даже через предметы. Я схватила рукоять, но его рука перехватила моё запястье в темноте прежде, чем я успела поднять лезвие.

Не больно.

Хуже.

Точно.

— Я сказал, рано.

— Ты мне никто, чтобы говорить, что мне рано.

— Пока ты в моём доме и делаешь глупости с моими вещами, я буду говорить.

— Твоими вещами?

— Нож уже мой.

— А я?

Вопрос вылетел сам.

Глупый, резкий, опасный.

Тишина стала такой плотной, что у меня заложило уши.

Он не ответил сразу. Большим пальцем медленно провёл по внутренней стороне моего запястья, туда, где бился пульс. Один короткий жест. Ничего откровенного. Ничего, что можно было бы назвать лаской. И всё равно меня прошило снизу вверх, до горла, до затылка, до той стыдной точки в голове, где страх превращается в ожидание.

— Ты задаёшь вопросы, к ответам на которые не готова, — сказал он.

Я дёрнула руку. Он отпустил.

Снова отпустил.

Я ненавидела это почти сильнее, чем если бы удержал. Потому что удержание было бы доказательством его чудовищности. А вот это — этот ледяной контроль, эта наглая уверенность, что он может дать мне пространство и всё равно останется внутри него, — ломало меня тоньше.

— Где телефон?

— Там, где ты его не разобьёшь от злости.

— Я вызову полицию.

— Вызывай.

— Свет включи.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сейчас пойдёшь к щитку.

Я замерла.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты не умеешь сидеть тихо, когда боишься.

— Я не боюсь.

— Врёшь так плохо, что обидно.

Он отошёл.

Я почувствовала это сразу: воздух стал холоднее. Где-то у стены щёлкнул механизм. Потом шаги — мягкие, почти бесшумные — ушли в сторону коридора. Через несколько секунд я осталась одна в полной темноте.

И именно это оказалось невыносимым.

Когда он был рядом, страх имел форму. Голос. Дыхание. Пальцы. Его можно было ненавидеть, провоцировать, отталкивать. Без него темнота расползлась по комнате, забралась под рубашку, в рот, в лёгкие. Дом снова стал огромным, старым, полным скрытых проходов, где могло жить что угодно. Или кто угодно.

— Эй, — сказала я.

Тишина.

— Ты где?

Никакого ответа.

Я выругалась, нашарила у кровати тапки, наступила больной ступнёй на пол и зашипела. Кровь снова выступила из пореза. Прекрасно. Полураздетая, без телефона, с бесполезным ножом и порезанной ногой — героиня триллера, которой читательницы обычно кричат: «Не иди туда, идиотка».

Я пошла.

Разумеется.

Коридор второго этажа был чёрным, как закрытые глаза мертвеца. Я держалась за стену, пальцы скользили по холодным панелям. Где-то внизу глухо хлопнула дверь. Или мне показалось. В этом доме уже всё могло быть и правдой, и галлюцинацией. На лестнице я едва не упала: ступени под ногами исчезали, каждая следующая находилась на ощупь, и я злилась на себя за каждую секунду слабости.

— Ты ведь смотришь, — сказала я в темноту. — Наслаждаешься?

Голос отозвался снизу:

— Да.

Я остановилась.

Слишком близко.

Он был не внизу. Он был где-то рядом с лестницей, в стене, в самой темноте. Я крепче сжала перила.

— Мог бы хотя бы соврать.

— Зачем?

— Люди иногда врут, чтобы казаться менее мерзкими.

— Я не стараюсь тебе понравиться.

— Правда? А выглядишь как мужчина, который очень старается залезть женщине под кожу.

— Я уже там.

Я стиснула зубы и пошла вниз. Лучше двигаться. Лучше злиться. Лучше думать о щитке, о выключателях, о проводах, о чём угодно, только не о том, как спокойно он произнёс «я уже там». И как правдиво это прозвучало.

Электрощиток был внизу, в узком коридоре рядом с кухней. Я запомнила его утром, когда Семен проверял проводку у входа. Дойти туда в темноте оказалось отдельным унижением. Я ударилась плечом о косяк, наступила на что-то острое, выругалась, зацепилась рубашкой за ручку двери. Дом цеплял меня, как живой. Не отпускал. Тянул назад. Или вперёд.

На кухне пахло холодным кофе и старой пылью. Я добралась до коридора, вытянула руку и нащупала металлическую дверцу щитка.

— Нашла, — прошептала я.

— Умница.

Голос прозвучал прямо за спиной.

Я дёрнулась, но он оказался быстрее. Его ладонь легла мне на глаза.

Так же, как ночью.

Плотно. Тепло. Невыносимо знакомо.

— Не оборачивайся.

У меня перехватило дыхание.

— Убери руку.

— Нет.

— Я сказала, убери.

— А я сказал, не оборачивайся.

В его голосе впервые появилась жёсткость. Не громкость. Не злость. Просто сталь под кожей. У меня внутри всё сжалось от животного понимания: если сейчас дёрнусь слишком резко, он остановит. Не потому что потеряет контроль. Потому что контроль у него был изначально.

— Ты боишься, что я увижу лицо?

— Я не боюсь.

— Тогда что?

Он наклонился ближе. Его грудь почти коснулась моей спины, но всё ещё оставался тонкий слой воздуха, издевательски маленькое расстояние. От него пахло холодом, улицей и чем-то тёмным, мужским, таким реальным, что у меня ослабли колени.

— Я не разрешал смотреть.

Эта фраза должна была разозлить.

Она разозлила.

Но ещё она ударила ниже. В ту часть меня, которую я не хотела признавать. Которая устала от мужчин, выпрашивающих власть под видом заботы, и вдруг столкнулась с тем, кто даже не притворялся. Он не просил подчинения. Не объяснял. Не украшал цепь цветами. Он просто держал ладонь на моих глазах, а другой рукой, кажется, мог в любой момент коснуться талии, горла, бедра — и не делал этого.

Ждал.

Чёртов псих ждал, пока я сама начну сходить с ума от недостачи.

— Ты не имеешь права мне разрешать или запрещать.

— И всё же ты стоишь.

— Потому что ты держишь.

— Нет.

Он убрал руку от моих глаз.

Я всё равно не повернулась.

Пару секунд я просто стояла перед щитком, с открытыми глазами в темноту, и понимала, что он только что выиграл. Не потому что удержал. Потому что отпустил, а я осталась.

— Ненавижу тебя, — сказала я.

— Уже ближе к правде.

— К какой?

— К той, где ты хотя бы чувствуешь честно.

Я резко повернулась.

Он снова закрыл мне глаза. На этот раз быстрее, жёстче. Его ладонь легла на лицо, затылок упёрся в его плечо, и весь мир сжался до запаха его кожи, тепла его тела и моего бешеного пульса. Я вцепилась в его запястье. Ногти нашли ткань, кожу. Он не шевельнулся.

— Я предупреждал.

— И что теперь? Накажешь?

Слова вылетели грязнее, чем я хотела.

Я почувствовала его паузу.

Короткую.

Опасную.

Потом он выдохнул почти у моего уха:

— Не провоцируй меня на то, к чему сама ещё не готова.

— С чего ты взял, что я не готова?

Он тихо выругался. Грубо, низко, почти беззвучно:

— Блядь, Глафира.

От этого мата, сказанного моим именем, меня пронзило так сильно, что пальцы на его руке сжались сами. Он впервые звучал не полностью спокойным. Впервые я услышала трещину в его контроле. Маленькую. Почти незаметную. Но она была.

И я, идиотка, захотела ударить именно туда.

— Что? — прошептала я. — Не нравится, когда добыча разговаривает?

— Ты не добыча.

— А кто?

— Проблема.

— Как романтично.

— Я не романтик.

— Заметно. Цветы не крадёшь, только бельё.

Он рассмеялся мне в волосы.

— Цветы быстро дохнут.

— А женщины?

Смех исчез.

Моментально.

Темнота вокруг нас стала другой. Глубже. Холоднее.

— Смотря кто их трогает, — сказал он.

В этой фразе было что-то такое, от чего у меня мурашки поднялись вдоль позвоночника. Не ревность. Пока нет. Что-то древнее, собственническое, грязное. Будто слово «трогает» в его языке означало не касание, а приговор.

— Ты уже трогаешь, — сказала я.

— Я удерживаю.

— Удобная разница.

— Очень.

Его пальцы чуть сдвинулись на моём лице. Большой палец оказался у скулы. Я могла бы отстраниться. Наверное. Но стояла, прижатая спиной к его груди, и чувствовала, как под тонкой рубашкой моё тело реагирует на тепло, которое я не просила. На силу, которую ненавидела. На близость, которая была неправильной от первой до последней секунды.

Меня выворачивало от себя.

Не от него даже.

От себя.

Потому что ужас должен был быть чистым. Светлым, правильным, спасительным. Он должен был кричать: беги. А мой ужас был с примесью жара. С электричеством под кожей. С диким желанием повернуться и наконец увидеть, кто так методично разрушает мою жизнь, кто говорит моё имя так, будто пробует на зуб, кто держит меня у щитка в темноте и не делает ничего лишнего, потому что знает: лишнее уже происходит внутри меня.

— Кто ты? — спросила я.

— Ты знаешь.

— Нет.

— Врёшь.

— Я знаю только букву.

— Достаточно.

— Арсений?

Имя вырвалось почти случайно. Из разговора с Павлом Ильичом. Из истории о погибшем наследнике. Из холода дома. Из той чёрной буквы на наволочке.

Он не ответил.

Но его ладонь на моих глазах стала неподвижной.

Я попала.

— Арсений Воронцов, — прошептала я. — Мёртвый мальчик из сгоревшего дома.

— Осторожнее.

— Или что?

— Я не люблю, когда меня хоронят раньше времени.

У меня сердце ударило так сильно, что стало больно.

— Значит, правда.

— Правда — это то, что ты сейчас стоишь в темноте с мужчиной, который может сделать с тобой всё, что угодно, и споришь о формулировках.

— Потому что если бы ты хотел сделать, уже сделал бы.

Он молчал.

Слишком долго.

— Умная девочка, — сказал наконец.

— Не называй меня девочкой.

— Тогда не проверяй границы как ребёнок.

Я снова попыталась повернуться. Он удержал. На этот раз его другая рука легла мне на талию. Поверх рубашки. Всего лишь на талию. Но я почувствовала это так, будто между нами не было ткани. Пальцы широкие, горячие, властные. Не сжали. Просто обозначили место, где он мог бы сжать.

Я резко вдохнула.

Он услышал.

Разумеется, услышал.

— Вот, — сказал он. — А теперь честнее.

— Убери руку.

Он убрал.

Сразу.

И я снова возненавидела пустоту сильнее прикосновения.

— Ты специально.

— Да.

— Садист.

— Нет. Садисту было бы достаточно твоей боли.

— А тебе?

Он наклонился так близко, что губы почти коснулись моего уха.

— Мне нужна твоя правда.

Я рассмеялась. Нервно, зло, почти сорвалась.

— Какая возвышенная мерзость.

— Мерзость редко бывает честнее возвышенного.

— Ты философствуешь, пока вломился в чужой дом и держишь женщину в темноте.

— Я не вломился.

— А как это называется?

— Вернулся.

Меня передёрнуло.

В этом слове не было мистики. Именно поэтому стало страшнее. Он не говорил как призрак, не играл в легенду, не шептал театрально про кровь Воронцовых и проклятие старого рода. Он произнёс «вернулся» так, как мужчина говорит о квартире, где оставил сигареты на столе и рубашку на спинке стула. Буднично. Собственнически. Нагло до тошноты.

— Тебя здесь похоронили, — сказала я.

— Плохо похоронили.

— Жаль.

— Нет.

— Почему?

Его ладонь снова коснулась моих волос. Не погладила. Просто взяла одну прядь и пропустила между пальцами. Я застыла. Внутри всё ударилось о рёбра, как птица о стекло.

— Потому что тогда ты бы скучала одна.

— Я не скучаю.

— Уже скучаешь.

— По человеку, который лезет в мои стены?

— По человеку, который видит тебя, когда остальные читают твои дешёвые маски.

Это попало так точно, что у меня перехватило горло.

— Не смей делать вид, что знаешь меня.

— Я не делаю вид.

— Ты маньяк.

— Да.

— Преступник.

— Возможно.

— Чудовище.

Он наклонился ближе, и его голос стал совсем низким: