Сталкер. Белая роза

— В этом доме «ничего» обычно громкое.

Я посмотрела на него.

— Вы верите во все эти истории?

Он затянул шуруп, проверил ход механизма и только потом ответил:

— Я верю в людей. Они хуже историй.

— Прекрасно. Ещё один философ с отвёрткой.

— Бесплатно. В цену замка не входит.

Я почти улыбнулась.

Почти — потому что в этот момент сверху тихо скрипнула доска.

Семен поднял голову.

Мы оба услышали.

— У вас кто-то есть? — спросил он.

— Нет.

Слово вышло слишком быстро.

Он посмотрел на лестницу уже иначе. Не суеверно. Практически. Так смотрят мужчины, которые знают, что если в доме кто-то есть, его можно найти, ударить, выгнать. Мне захотелось отдать ему кочергу и сказать: «Идите первым. У вас руки больше».

Вместо этого я сказала:

— Старые полы.

— Старые полы скрипят под ногами. Сами они не ходят.

Мы поднялись вдвоём. Я — с кочергой, он — с тяжёлым молотком. Прошли спальню, ванную, гостевую, маленький кабинет, кладовку. Никого. В северное крыло я открывала дверь впервые. Ключ заедал, пальцы вспотели, пока я возилась с замком. Когда дверь подалась, из темноты дохнуло сыростью и холодной пылью.

Семен посветил фонариком.

Длинный коридор. Закрытые комнаты. Облупившаяся краска. Старая детская лошадка у стены с выбитым глазом.

— Сюда лучше не ходить, — сказал он.

— Почему?

— Пол местами гнилой.

— Все в этом городе умеют произносить «пол» так, будто это имя маньяка?

Он не ответил. Прошёл пару шагов, посветил на стены. На одной, под обоями, виднелась вертикальная линия. Слишком ровная для трещины. Я подошла ближе, коснулась пальцами. Дерево под бумагой.

— Панель? — спросила я.

— Может быть.

— Тайный ход?

Семен посмотрел на меня так, будто я только что предложила ему вместе закопать труп.

— В купеческих домах всякое бывало. Печные каналы. Чёрные лестницы. Комнаты для прислуги. Ходы между стенами.

— Между стенами, — повторила я.

У меня пересохло в горле.

— Это не значит, что там кто-то живёт, — добавил он слишком быстро.

— Спасибо. Вы умеете утешать примерно как патологоанатом.

Он снова хмыкнул, но веселья в этом звуке не было.

Когда Семен ушёл, на двери стоял новый замок. Толстый, блестящий, чужеродный на старом дереве. Я трижды закрыла и открыла его. Звук был хороший. Плотный. Уверенный. Потом я закрыла калитку, проверила задний вход, окна первого этажа, щеколды, засовы. К двум часам дня дом превратился в крепость для одной истеричной писательницы с кочергой и кофе из растворимого порошка, найденного в чемодане.

Я даже позвонила Павлу Ильичу.

Он взял не сразу.

— Глафира Андреевна? Всё хорошо?

— Прекрасно. Просто уточняю: у дома есть план тайных ходов?

Молчание.

— Каких ходов?

— Таких, по которым ночью можно пройти от стены к стене, украсть бельё и написать комплимент на зеркале.

Он задышал громче.

— Вы… что?

— Павел Ильич, не вынуждайте меня повторять. Мне и в первый раз было неловко.

— Может быть, вам показалось?

— Мне показалось отсутствие белья?

— Нет, я… Послушайте. Дом старый. Там действительно могли быть технические проходы. Но они замурованы. Давно. После пожара.

— Кто замуровывал?

— Не знаю. Документов нет. Семья погибла, наследников не осталось.

— Не осталось?

— Один сын числился погибшим. Арсений. Ему было восемнадцать или около того. Тело… в общем, пожар был сильный.

Имя ударило странно.

Арсений.

Не знаю почему. Просто легло внутрь, как холодная монета на язык.

— А если тело не нашли? — спросила я.

— Глафира Андреевна.

— Что?

— Не копайтесь.

— Это угроза?

— Это просьба человека, который хочет спокойно дожить до пенсии.

— Вы драматичнее меня. А я профессионал.

Он вздохнул.

— Уезжайте на пару дней. Я пришлю людей, они всё проверят.

— Нет.

Слово вышло твёрдым. Даже слишком.

Я сама удивилась.

— Почему?

Потому что кто-то украл моё бельё, ходил в моих стенах и оставил мне сообщение. Потому что я должна была бояться. Потому что я боялась. Потому что страх впервые за долгое время не делал меня маленькой. Он делал меня живой, злой, голодной до ответа.

— Потому что это мой дом, — сказала я.

И отключилась.

День прошёл в тупой практической лихорадке. Я заказала камеры, но доставка обещала приехать только завтра. Нашла старый нож в кухонном ящике, наточила его так плохо, что едва не сняла кожу с пальца. Забила полотенцем щель под дверью спальни. Передвинула кресло. Потом шкаф. Потом поняла, что если человеку хватает наглости ходить внутри стен, мебель у двери — это детский рисунок замка на бумаге.

К вечеру пришло сообщение с неизвестного номера.

«Ты правда думаешь, что железо меня остановит?»

Я уставилась в экран.

Сердце не ударило. Оно провалилось вниз, в живот, тяжёлое и горячее.

«Кто это?» — написала я.

Ответ пришёл сразу.

«Ты знаешь».

«Нет».

«Врёшь, Глафира».

Меня пробило холодом.

Не Глаша. Не Глафира Андреевна. Не Ланская.

Глафира.

Полное имя во рту незнакомца прозвучало так, будто он не называл меня, а держал. Пальцами за подбородок. Спокойно, уверенно, без разрешения.

Я набрала: «Верни мою вещь».

Три точки появились. Исчезли. Появились снова.

«Какую именно?»

Я почти услышала усмешку.

«Бельё».

«Ты купила его не для чемодана».

Я сжала телефон так, что экран хрустнул под защитным стеклом.

«Ты больной».

«Да».

Ни оправдания. Ни смущения. Одно короткое, наглое признание, от которого у меня по рукам побежали мурашки.

«Иди к чёрту».

«Я уже дома».

Я выключила телефон и бросила его на кровать.

Потом включила.

Сообщений больше не было.

К полуночи я выпила две чашки кофе и поняла, что это было глупо. Тело дрожало, мысли прыгали, дом стал слишком резким: каждый звук лез под кожу. Я лежала на кровати в той же чёрной рубашке, с ножом под подушкой и кочергой рядом, и смотрела на дверь. Новый замок на входе внизу казался мне далёким, почти смешным. Как презерватив на трупе: формально защита, по факту уже поздно.

Я не собиралась спать.

Конечно, уснула.

Проснулась от того, что матрас прогнулся рядом.

Не сильно.

Едва заметно.

Но достаточно, чтобы моё тело поняло раньше головы: я не одна.

Я лежала на боку, лицом к окну. Лампа на тумбочке почему-то не горела. В комнате было темно, только с реки тянуло серым ночным отсветом. Я не двигалась. Не дышала. Простыня под щекой была влажной от моего дыхания, пальцы онемели, нож под подушкой оказался слишком далеко. Прямо за моей спиной кто-то сидел на кровати.