Сталкер. Белая роза

Я замерла.

Он наклонился ближе.

— А я жду, пока ты сама подойдёшь к шкафу.

— Не дождёшься.

— Дождусь.

— Почему ты так уверен?

— Потому что ты уже не спрашиваешь, куда я тебя зову.

Я замолчала.

Он попал снова. Точно в мягкое, в гнилое, в то место, где любопытство притворялось яростью. Я правда не спросила. Ни куда. Ни зачем. Ни что будет в восемь. Словно часть меня уже приняла, что завтра у нас есть время, место, продолжение. У нас. От этого слова хотелось вымыть рот.

— Мне всё равно, — сказала я.

— Нет.

— Я не приду.

— Ты подойдёшь к шкафу за час до восьми.

— Мечтай.

— Потом снимешь платье с плечиков. Подержишь у груди. Выругаешься. Скажешь, что я больной ублюдок.

— Ты и есть больной ублюдок.

— А потом всё равно проверишь, как оно сидит.

Его губы почти коснулись моего уха. Почти. Эта проклятая недостача опять разорвала воздух между нами.

— Потому что ты уже думаешь, как я буду смотреть.

Меня прошило стыдом так сильно, что я зажмурилась под его ладонью.

— Ублюдок.

— Да.

— Ты не получишь всё, что хочешь.

— Конечно.

— Правда?

— Всё — скучно. Мне нравится, когда ты сопротивляешься.

Он отпустил меня.

Сразу.

Свет включился.

Я резко обернулась.

Пусто.

Разумеется.

Комната была залита жёлтым светом. Платье висело в шкафу, моё отражение стояло напротив — бледное, злое, в старом кардигане, с растрёпанными волосами и красным следом от его пальцев на вороте ткани.

На тумбочке лежала карточка.

Новая.

Я взяла её, уже зная, что почерк будет его.

«Завтра в восемь».

На обороте:

«И не надевай бельё, которое я не выбирал».

Я сжала карточку так, что она согнулась.

Из шкафа медленно соскользнуло платье.

Не упало.

Будто кто-то невидимый снял его с плечиков и положил мне к ногам.

Телефон завибрировал.

«Подними, Глафира. Я терпеливый, но не святой».

Глава 8

Я не подняла платье.

Пять минут.

Десять.

Пятнадцать.

Оно лежало у моих ног чёрным пятном, слишком красивым для пола и слишком наглым для подарка. Ткань почти не мялась, будто даже падать умела с достоинством. Я стояла над ним в старом кардигане, с телефоном в руке и сообщением Арсения на экране: «Подними, Глафира. Я терпеливый, но не святой».

Я перечитала его раз десять.

Не потому, что не поняла.

Потому что пыталась найти в этой фразе угрозу, достаточно прямую, чтобы наконец испугаться правильно. Но там была не угроза. Там было обещание. Грязное, низкое, властное. Он не писал «я заставлю». Не писал «ты пожалеешь». Он просто напоминал: у любого терпения есть край. И почему-то эта мысль не оттолкнула меня от шкафа, а прибила к месту.