Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта

Девим – хотя и человек незнатного происхождения, но, в отличие от Шерли, состоятельный и не «молодчик» (Шерли было 23 года, а Девиму уже 48). До назначения в Россию Девим в 1765–1767 годах был секретарем британского посольства в Мадриде; затем он оказался в Петербурге в мае 1768 года, чтобы подготовить приезд Каткарта, и, как отмечалось выше, по приезде был удостоен милостивого приема у императрицы, что, с точки зрения не столько его происхождения, сколько его невысокого дипломатического статуса, считалось исключительным1. Как и Шерли, он постепенно оброс «дружескими связями» – стал общаться с Орловыми, З. Г. Чернышевым, А. П. Шуваловым2 и даже совершил с Шуваловым вояж в Москву. Однако Каткарт жаловался в частном письме от 12 (23) мая 1769 года государственному секретарю лорду Рочфорду, что Девим для него был бесполезен, ибо не делился с Каткартом ни своими впечатлениями от посещения в столице домов, куда посол не был вхож, ни содержанием разговоров, которые там ведутся. Кажется, Каткарт начал подозревать Девима и в излишнем интересе к своим секретным депешам, а также в интригах и даже возможном предательстве: выяснилось и то, что Девим интересовался у Шерли донесениями Каткарта, которые Шерли шифровал, но Девиму не показывал. Письмо Каткарта государственному секретарю графу Рочфорду от 12 (23) мая 1769 года примечательно тем, что не только содержит жалобу на Льюиса Девима, имевшего сильных покровителей в Лондоне, но и показывает характер работы британского посла с членами его миссии. Приведем перевод большей части этого послания, извиняя Каткарта за его многословие:

…господин Девим, пробывший при посольстве некоторое время без видимой цели, получивший отличные рекомендации в письмах лорда Уэймута и имеющий хорошую деловую репутацию, был здесь недопонят и заподозрен в некоторых коварных планах. Как только я узнал об этих подозрениях, я тотчас их опроверг, но я ничего не смог сделать <…> узнав о предпочтениях, которые даны [российским] правительством господину Шерли. Я был уверен, что из двоих [Девима и Шерли] господин Панин предпочтет Шерли как человека, которому может поверять секреты.

Когда я вошел к Шерли, чтобы передать ему письма и бумаги для шифрования и расшифровки, он спросил меня, позволено ли было мистеру Девиму, когда тот входит в его комнату и застает его за копированием, читать эти бумаги. Я ответил ему, что мои бумаги под его [Шерли] ответственностью и не должны передаваться никому, и что, если у меня будет что-то, чтобы показать мистеру Девиму, я сам это сделаю, и если ему [Девиму] любопытно посмотреть мои бумаги, то мистер Шерли может направить его ко мне. При первой возможности Шерли так и поступил, но мистер Девим никогда не обращался ко мне. Поэтому мне не показалось правильным просить его копировать бумаги, в которых я сохранял свои секреты, или передавать их через него. Но чтобы показать, что у меня нет недоверия к мистеру Девиму и что я хочу воспользоваться преимуществами его опыта, я показал ему все письма, которые имел возможность ранее отправить с моим слугой Флинтом и с курьером Роувортом. Правда, с того момента он не видел ни одного моего письма, и вот почему. За день-два до того, как я отправил те письма, я сообщил ему, что от меня просят сведения по некоторым вопросам и особенно о внутренней жизни этого двора; я спросил, может ли он что-то сообщить мне на этот счет, поскольку он проводит много времени в ином, чем я, окружении. Он ничего полезного не сообщил. Я пришел к заключению, что, если в течение нескольких месяцев мистер Девим не сделал никаких наблюдений, о которых стоило сказать, или не захотел ими со мной поделиться, для меня тоже нет никакой пользы сообщать ему о предпринятых мною шагах и о секретах этой миссии.

Так все могло и оставаться без изменений и без объяснений, если бы мне не сообщили, что стало заметно, как на публике мистер Девим ведет себя со мною по-особенному сдержанно и отстраненно. Узнали также о пересудах и спекуляциях по этому поводу в компании, которую Девим часто навещал. Через конфиденциальные контакты я получил немедленный запрос (instant ministerial), известно ли мне, что мистер Девим был очень откровенен там-то и с тем-то, по моему ли желанию он так ведет себя, насколько я ему доверяю и ведет ли он отдельную переписку с моим двором и с министрами при других дворах.

Я ответил, что я слишком высоко ценю установленные мною здесь связи (channels), чтобы желать что-то изменить, что по службе (ministerialy) я не доверяю мистеру Девиму, но он живет в моем доме, и это является доказательством того, что мы остаемся друзьями, что я не думаю, что он ведет отдельную переписку (разве что со своими друзьями), что я доподлинно не знаю, где он проводит досуг, но верю, что он человек чести и, если он посещает компании, в которые я не вхож, это происходит исключительно из желания познакомиться с первыми персонами двора, а они составляют о нем мнение на основании его разговоров.

Я заранее предупредил его [Девима] об этих подозрениях и объяснил, что могло стать поводом для их появления и какими могут быть последствия. Наконец я понял необходимость прямого с ним разговора. Я был уверен, что, сколь бы ни заслуживали неверного толкования обществом и министрами императрицы его намерения, опасно само появление подозрений. Я полагал, что будет лучше и для нашей службы <…> и для него <…> чтобы он службу здесь не продолжал (по описанным выше резонам). <…> Если его отзыв поддержат, это даст ему возможность с помощью друзей сделать ради своего блага выводы, и что бы он ни думал, я не буду жаловаться, но, напротив, здесь и в Лондоне продолжу отдавать ему должное и непрестанно выражать надежду на его успех, от всего сердца желая ему блага. Я должен признать, что он без труда принял мой совет и, казалось, был полностью удовлетворен тем письмом, которое я направил Вам, милорд [Рочфорд], с русским курьером. С этого времени на публике я сохранял к нему учтивое отношение. В надежде, что и он тоже откроется мне, я как-то поделился с ним некоторыми неизвестными здесь сведениями о Швеции, но он никогда так и не сказал мне ничего, касающегося его знакомых, его самого или меня, и только показал Ваше, милорд, письмо с сообщением о его отзыве, подписанном королем, а на другой день спросил моего мнения относительно его поездки в Москву с графом Шуваловым. Позднее, как было замечено, он вел себя на публике так же отстраненно, будто мы не знакомы или я ему неприятен. <…>

Мистер Девим, общаясь с графом Орловым, графом Шуваловым, графом Захаром Чернышевым, день ото дня с ними сближался. Однажды ночью на публичном маскараде, когда императрица присела у карточного стола, один из вышеупомянутых людей отошел и вернулся с мистером Девимом, они с ним говорили некоторое время, и императрица внимательно прислушивалась, но не вступала в разговор, о чем мне многие, кто присутствовал, сообщили как о чем-то экстраординарном. Позднее мне официально (ministerialy) сказали, что на господина Девима здесь смотрят как на ловкого и плутоватого итальянского интригана, что австрийская партия и враги господина Панина начали действовать по новому плану и предполагается, что мистер Девим их советчик и их единственный глава, что он уезжает из этой страны, исполненный гнева на меня и на дружественных мне дипломатов. <…> Хотя мистер Девим не высказал мне благодарности за то, что я взял его сюда (а это было бы мне особенно приятно), и неблагоразумно игнорировал мои предупреждения относительно его связей и видимости того, что он проворачивает какие-то дела, чего не может и не должен делать, я верил, что он человек вполне разумный, чтобы не строить планы, которые по своей природе и по тому, кто ими руководит, не соответствуют системе его собственной страны и в особенности Вашим, милорд, пожеланиям, [а также, что он] человек чести и не представит никого в ложном свете.

По поводу его последнего желания [поехать в Москву] я собирался у него спросить, когда он намеревается отправиться, и когда он не позволил мне задать вопрос о его московском путешествии, я почел за лучшее не высказывать ни малейшего возражения из опасения вызвать настоящий повод для недовольства мною и моими друзьями относительно его контактов. Поэтому я сказал ему, что это совершенно правильно, будучи здесь, не упустить случая посмотреть Москву, имея возможность отправиться туда с зятем губернатора1. Граф Панин сказал мне однажды, что ожидал господина Девима, так как имеет для него подарок, соответствующий этикету, и еще кое-какой дополнительный подарок, но узнал, что тот отправился в Москву. Я ответил, что принял в этом участие и объяснил свои резоны, которые он весьма одобрил. Затем я сказал <…> что мне жаль, что есть повод сомневаться в его намерениях, но я верю, что он человек слишком честный и разумный, чтобы я мог предположить хоть долю правды в касающихся его подозрениях <…>. Граф Панин, который является самым благородным в мире человеком, выразился более жестами, чем словами, что нехорошо и неправильно, когда министр такого уровня утрачивает понимание своих принципов, но что он верит, что господин Девим является человеком неоднозначным <…> и что он [Н. И. Панин] может меня заверить, что предпринял весьма серьезные шаги, чтобы <…> оказаться мне полезным. Все это он объяснил мне жестами, и я понял, что после моего приезда он был с Девимом только единожды, что после его возвращения из Москвы он будет рад увидеть его, чтобы исполнить приказание императрицы и передать ему разрешение на отъезд.

Милорд знает, что мы живем в мире подозрений, но я из тех, кто предпочел бы быть обманутым, чем постоянно подозревать, но это не касается случаев, когда речь идет не обо мне, а о службе королю, в особенности о пожеланиях короля относительно этой миссии. Я не думаю, что у меня есть право скрывать то, что мне известно <…> и я бы Вас не затруднял, так как моим принципом и как участника переговоров, и как частного человека является миролюбие. Я сожалею, но мне не кажется правильным показать г. Девиму содержание этого письма или рассказать ему о письме. Я удовлетворяюсь сознанием того, что оказал ему здесь очень хороший частный прием и заключаю, желая, чтобы Ваше, милорд, превосходное знание его характера не позволило поверить в его способность совершать по-настоящему неверные поступки <…> и не может быть лучшего места для него, чем в Вашем сердце.

Я должен также добавить, что господин Панин говорил о мистере Шерли с большой приязнью, спрашивал, сколько получает мистер Девим и сколько мистер Шерли. Я ответил, что как у поверенного в делах у него [Шерли] примерно столько, сколько у временно исполняющего обязанности здесь, но не по регламенту, а по желанию короля, пока не появится возможности обеспечить его [должностью].

По понятным причинам я хочу предупредить Вас, милорд, о том, чтобы граф Чернышев, с которым, как думают, мистер Девим мог связываться <…> не знал о содержании этого письма1.

Весной 1769 года отъезд Девима был отмечен в КИД «подарком» в 600 рублей, приличествовавшим дипломатам его уровня (такой же «подарок» в 1770 году получит и Шерли)1. Наконец, 2 (13) июня 1769 года Каткарт сообщил, что представил Девима великому князю и императрице перед его отъездом в Англию. Правда, в приложении к депеше Каткарт добавил, что все еще опасается, что Девим и не собирается в Англию, хотя граф Панин уже подарил ему прощальные подарки, включая табакерку от императрицы, и сообщил Девиму, что тот уже не принимается как секретарь Британского посольства2. Каткарт продолжал до самого отъезда Девима сомневаться, что не сможет от него отделаться3. Впрочем, все подозрения Каткарта в отношении Девима в Лондоне, кажется, не были приняты во внимание, и в декабре 1769 года Девима назначили полномочным министром при курфюрсте Баварии, посчитав, что его повышение в дипломатическом ранге возможно благодаря предыдущей службе в России4. Вероятно, у Девима, действительно, в Британии были серьезные покровители, на что намекал и Каткарт.

После отъезда Девима и Шерли британский посол столкнулся с отсутствием профессиональных служащих своей миссии, а потому секретарями британской миссии в Петербурге стали доверенные слуги посла: его «камердинер» Джеймс Шо (James Shaw)5 и «слуга» Уильям Флинт (my serf Flint, май 1769 года)6. Некоторое время депеши, отправляемые из Петербурга, даже пришлось шифровать «надежному человеку из семьи»7. Вероятно, этим человеком был наставник детей посла Уильям Ричардсон. Ричардсон не только занимался с детьми Каткартов, но, как упоминалось выше, стал глазами и ушами посла, особенно в ситуациях, когда посольская чета была ограничена правилами дипломатического этикета.

Своя роль во время миссии Чарльза Каткарта в Россию выпала и леди Джин, помогавшей супругу в подготовке корреспонденции1, делившейся впечатлениями и даже замещавшей мужа в щекотливых ситуациях на церемониальных приемах2. Хотя исследователи британской дипломатии и упрекают Каткарта за небрежность с шифрами и за то, что он был недостаточно осторожен с государственными секретами3, но очевидно, что только с супругой он мог быть откровенен и с ее мнением считался, а она платила ему всемерной поддержкой.

«Нервом» всей петербургской миссии была курьерская служба. С курьерами приходили не только официальные шифрованные депеши с распоряжениями лондонского кабинета, но и частные письма с родины, а потому прибытие курьера встречали с радостью, а к моменту отправления курьера всегда возникали спешка и нервозность1. Вместе с тем курьеры (messengers) стоили больших денег, поэтому основная часть корреспонденции отправлялась по почте и, соответственно, могла на длинном, около месяца, пути из Петербурга в Лондон по суше через разные дружественные и соперничавшие государства неоднократно перлюстрироваться. На петербургском почтамте, судя по всему, вся корреспонденция иностранных миссий перлюстрировалась и копии направлялись в Коллегию иностранных дел (хранятся ныне в фонде Перлюстрации (Ф. 6) АВПРИ). Объем перлюстрации впечатляет2, правда, обе стороны превосходно знали о ней и могли в открытой (незашифрованной) части послания писать вовсе не ту информацию, что в зашифрованной (особенно это касалось характеристик императрицы). В надежность своих шифров члены британской миссии верили3 и, действительно, то ли шифры были слишком сложными, то ли отношения с Британией не вызывали беспокойства, а расшифровка требовала привлечения дорогостоящих специалистов из Академии наук4, депеши Чарльза Каткарта, отправлявшиеся через почтовые службы, так и остались в Коллегии иностранных дел нерасшифрованными и представляют собой листы, преимущественно покрытые цифирью. Перлюстрировалась и почта, которую доверяли русским курьерам, и о ней знали наверняка, что будет прочитана5.

Иная ситуация – с британскими курьерами, имена которых обычно указывались в текстах депеш, а на оборотах помечалось время следования от дня отправки до дня и часа получения. О надежности курьеров говорит то, что копии перевозимой ими корреспонденции так и не попали в «черные кабинеты» русских чиновников, где перлюстрировалась почта.

19 (30) сентября 1768 года, судя по всему, первым курьером с посланием Каткарту от лорда Уэймута был отправлен мистер Роуворт (Roworth), который «находился в пути месяц и четыре или пять дней, и за это время побывал в Вене, дважды в Берлине и затем» прибыл в Петербург 24 октября с «множеством писем» (дневник леди Каткарт от 25 октября 1768 года ст. ст.). Тот же курьер отвез письма Каткарта назад.

6 (17) октября, еще до прибытия Роуворта, Каткарт отправил в Лондон курьером своего «верного и доброго домашнего слугу» Уильяма Флинта, тот проехал через Гаагу1, и, недолго пробыв в Англии, вернулся в Петербург 15 (26) ноября 1768 года.

Еще один доверенный человек – камердинер Каткарта Джеймс Шо был послан в Лондон с большим пакетом писем и бумаг в мае 1769 года (доставил 2 (13) июня) и вернулся 3 (14) августа с ответом государственного секретаря и пакетами частной переписки (отбыл из Лондона 28 июля 1769 года)1. Джеймс Шо спешил, преодолев путь всего за 18 дней, и удивил всю семью, когда неожиданно явился с дороги к ужину в резиденцию на Каменном острове. Еще не зная о том, что в пути находится Джеймс Шо, когда Лондону, вероятно, потребовалась дополнительная информация о ходе русско-турецкой войны, 6 июня 1769 года из Британии к Каткарту был отправлен курьер Лам (Lambe), который с августовской корреспонденцией от Каткартов вернулся в Лондон 18 сентября. В конце 1770 года из Петербурга был отправлен курьер Ланг (Laing), прибывший с ноябрьской депешей (от 14 (25) ноября) в Лондон 13 января 1771 года; 28 июня 1771 года из Петербурга отправился курьер Хайнд (Hind), передавший в Лондоне депеши Каткарта 23 июля 1771 года, наконец, 19 мая 1772 года были отправлены депеши в Лондон с курьером Хейем (Hay) и получены там 10 июня.

Все эти данные свидетельствуют, во-первых, о сроках доставки корреспонденции (ответа из головного офиса на запрос посла приходилось ожидать не менее двух месяцев), во-вторых, что настоящий курьер был редким подарком для дипломатической миссии, и с ним могла отправляться особо секретная и нешифрованная информация.

Впрочем, Каткарт пользовался и иными способами доставки своей корреспонденции: с капитанами (купеческих и королевских судов, отплывающих из Кронштадта)2, с доверенными соотечественниками, отбывающими из Петербурга (доктором Димсдейлом в марте 1769 года, с Генри Шерли в январе 1770 года, с Джоном Элфинстоном в сентябре 1771 года), наконец, совсем сложными путями через представителей петербургской компании (к примеру, с Риггом и Самингом, направлявшимся в Голландию, пакет доставлен был до Гааги, а из Гааги через английского дипломата и корреспондента Каткарта сэра Джозефа Йорка отправлен в Лондон в начале 1772 года) или до Копенгагена через российского «экспресс-курьера», доставлявшего корреспонденцию к российскому послу в Дании М. М. Философову, далее со слугой некоего мистера Маттиаса в Гаагу к Джозефу Йорку, а далее экспрессом в Лондон3.

***

Итак, в конце 1760‑х – начале 1770‑х годов британская дипломатическая миссия в Петербурге еще не располагала ни значительным штатом, ни сетью информаторов. Основная нагрузка в получении и передаче сведений о происходящем в России ложилась на самого посла, а почта, курьерская служба и система шифров позволяли не только регулярно, но и по возможности быстро доносить до адресатов собранные сведения.

Хотя в начале посольства Чарльза Каткарта его миссию было решено усилить, ее штат составили лишь два сотрудника, главный труд – поиск информации, переговоры и составление депеш – все равно ложился на посла.

Имел ли Каткарт достаточно прозорливости и навыков, чтобы вступить в сложную политическую игру с такими сильными партнерами, как императрица Екатерина и граф Панин? Очевидно, что опыта и навыков игры в дипломатическом «театре» ему не хватало. Он не готов был пускаться в хитрости и не умел строить коварных планов.

Очевидно и то, что Каткарт сделал все возможное, чтобы оказаться полезным своему отечеству и, как он надеялся, отправляясь в Россию, «вести полезную жизнь, которая принесет ему удовлетворение и славу». И, вероятно, то была не его вина, что он во многом проиграл и не сумел побороть всех течений, ему не сопутствовавших.

Изучая подробности миссии Ч. Каткарта, важно помнить, что, радуясь победам и печалясь о неудачах, посол был окружен в Петербурге теми, кто его поддерживал, хотя и приносил немало беспокойств, – его многочисленной семьей. Какую роль сыграла семья посла в реализации его миссии, была ли она поддержкой или обузой дипломата? Какие далекие от международной политики вопросы вставали перед английской семьей в Петербурге и как они решались? В чем состояло счастье посольского семейства, и как Каткарты переживали свои драмы и трагедии? Об этом речь пойдет далее.

Глава 2

Опора или бремя? Семья посла Каткарта

До Новейшего времени дипломатия почиталась исключительно профессией мужчин, причем до конца XVIII века в своем большинстве мужчин одиноких, холостых или оставивших семью на родине. Как доказывает Дженнифер Мори, исследовавшая судьбы британских дипломатов XVIII – первой четверти XIX века, начинающие дипломаты с их переездами и необходимостью самим искать себе жилье, с их невысокими окладами считались в Британии незавидными женихами. В иных случаях министры, уже обремененные семьями, оставляли своих жен и детей на родине, чтобы там мальчики могли получить достойное образование, а девушки составить партии с соотечественниками.

Оказавшиеся вдали от пристального внимания людей своего круга одинокие мужчины с известной легкостью заводили связи, порой считавшиеся на родине порочащими их фамилию, но вдали от отечества на подобные связи часто закрывали глаза1. Впрочем, иногда скандалы невозможно было скрыть – как это случилось с предшественником Каткарта Джорджем Макартни, от которого, как «вспоминал» Казанова, забеременела фрейлина императрицы Анна Хитрово. Кажется, узнав о случившемся, Екатерина II настояла на отзыве посланника, хотя, раз Макартни спустя полгода после отъезда из России в Лондон предполагал вернуться в Петербург, скандал, видимо, удалось погасить2. Вполне вероятно, чтобы окончательно замять скандал, когда на место Макартни в Лондоне искали нового главу дипмиссии, выбор пал на добродетельного семьянина Каткарта, готового отправиться в Россию с чадами и домочадцами. Таким образом, миссия Каткарта в Россию по стечению обстоятельств стала одним из маркеров будущих изменений в дипломатической культуре Европы и США, где на рубеже XVIII–XIX веков все более заметными становятся жены дипломатов3, а их задачи в обеспечении имиджевого и информационного успеха миссий их супругов – все серьезнее. Постепенно жены дипломатов не только оказываются частью придворного общества в странах, куда карьера привела их мужей, на их плечи ложатся оформление резиденций и организация в них культурных мероприятий и многолюдных приемов, присутствие на празднествах, в театре, посещение учебных заведений, участие в праздниках при спуске на воду кораблей и прочее и прочее. По сути, со второй половины XVIII века поддержание общественных связей, дотоле реализовавшееся исключительно дипломатами-мужчинами, постепенно переходит в сферу женских обязанностей супруг дипломатов4. Как и на Западе, в России супруги послов постепенно становятся заметными фигурами, выполняющими не только этикетное представительство, но и конфиденциальные поручения там, куда мужчин-дипломатов не допускали5. Дневники жены британского посла Каткарта позволяют не только в деталях увидеть весь круг занятий и обязанностей леди Джин в Петербурге, но и оценить ее личный вклад в поддержку супруга-посла и в российско-британские отношения.

2.1. Леди Джин Каткарт – «дама великих достоинств»

Я очень рада, что моя совесть и мой разум согласны в том, что истинная религия заключается в исполнении наших обязанностей в мире и жизни в обществе, для которого мы подготовлены. Эта жизнь должна быть деятельной, тогда как созерцательная жизнь – удел существ, превосходящих нас.

<…>

Я надеюсь быть хорошей женой, матерью, другом и истинной христианкой. Бог знает, что это – моя цель в жизни и мое главное желание.

Джин Хамилтон (в замужестве Каткарт). Дневник. 1 апреля 1753 года, 8 сентября 1768 года (н. с.)

Чарльз Каткарт женился в 1753 году на Джин (Jean) Хамилтон, дочери лорда Арчибальда Хамилтона, начальника королевского морского госпиталя в Гринвиче. Мать Джин была известной придворной дамой, о которой писали как о фаворитке принца Уэльского (Lady Archibald Hamilton, в девичестве Lady Jane Hamilton, до 1704 года – 6 декабря 1753 года, Париж).

У Джин были четыре брата и сестра. Ее старшая сестра Элизабет (1720–1800) в 1742 году вышла замуж за английского пэра Фрэнсиса Гревилла, 1‑го графа Уорика (Francis Greville, 1st Earl of Warwick; 10 октября 1719 – 8 июля 1773), владельца величественного средневекового замка Уорик, мецената, покровительствовавшего известным художникам, включая Джошуа Рейнольдса, Томаса Гейнсборо, Анжелику Кауфман, Джованни Антонио Каналетто.

Прославился и брат Джин – сэр Уильям Хамилтон (1730–1803), чрезвычайный посланник Британии в Неаполитанском королевстве (1764–1800), знаток и коллекционер антиков, исследователь вулканов и меломан.

Ил. 3. Леди Джин Каткарт с дочерью Джейн в 1754 году. Гравюра Д. Макардла (?) с портрета Джошуа Рейнольдса. 1770 год (?)

Семейные связи Хамилтонов, поддерживаемые перепиской, во многом определяли и художественные предпочтения Джин и семьи Каткартов: супруги позировали Рейнольдсу1, Гейнсборо писал портреты дочери Мэри (в замужестве Грэм), Джордж Ромни – сыновей. Наконец, об изданном Хамилтоном каталоге этрусских ваз с Джин беседовала Екатерина II и леди Каткарт через брата заказывала этот каталог для императрицы2. Но Уильям Хамилтон писал сестре в Петербург не только об искусстве и этрусских вазах. Он же 14 августа 1770 года сообщил Каткартам о победе российского флота при Чесме, о которой на Мальте и в Неаполе узнали раньше, чем весть дошла до Петербурга3.