Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта

По-иному складывались отношения британского посла с капитаном Британского флота Джоном Элфинстоном, ставшим в России контр-адмиралом. Когда 28 июня (9 июля) 1769 года Элфинстон появился в Петербурге, он был связан договором, заключенным с российским послом в Лондоне графом И. Г. Чернышевым, нашедшим его и рекомендовавшим на российскую службу. Хотя Каткарт и представил Элфинстона ко двору, он лишь выражал надежду на то, что Элфинстон не будет буквально следовать рекомендациям Чернышева: не будет считать себя только российским моряком и не прекратит общаться с британским послом1. Очевидно, трудности, с которыми Элфинстон столкнулся, снаряжая свою эскадру Архипелагской экспедиции, не остались для Каткарта тайной, но истинное сближение Каткарта с Элфинстоном произошло позже, весной – летом 1771 года, когда Элфинстона отозвали из Архипелага и опороченный контр-адмирал ожидал отставки и отъезда на родину2. Тогда-то в депешах Каткарта появляются полученные явно от Элфинстона негативные оценки состояния дел на российском флоте: «командиры неопытны», «офицеры несмелы» и недисциплинированны, матросы «рискуют погибнуть от недостатка [медицинской] помощи и от нечистоты»; днища их кораблей съели черви, и все это «из‑за халатности»3.

Известно, что все надежды, которые императрица в 1769 году связывала с прибытием опытного британского моряка Элфинстона, в 1771 году сменились ожиданиями успеха от нового британского морского эксперта более высокого статуса – адмирала Чарльза Ноулза1. Элфинстон стал не нужен, императрица демонстративно выказывала предпочтение Ноулзу, который, кажется, с самого начала службы в России не избегал откровенных разговоров с послом своей страны. В апреле 1771 года Каткарт сообщал о том, что Ноулз не только ведет себя при российском дворе «весьма рассудительно и умело», но может с послом поделиться и важными для его (то есть британского) двора секретами2. Первое впечатление от Ноулза не изменилось и через год: он оставался в фаворе и был весьма осторожен, раскрывая послу доверенные ему российские военные тайны.

Познакомились и семьи посла и адмирала: 4 [июля 1771 года] леди Каткарт записала в дневнике: «Познакомились с леди Ноулз, женой адмирала, а также с их дочерью. Я думаю, что здесь, в зарубежной стране, мы многое получим от этого знакомства». Вскоре, 12 июля, Каткарты нанесли ответный визит «в Петербург в дом семьи Ноулзов». Встречались Каткарты с Ноулзами и в сентябре 1771 года незадолго до смерти леди Джин.

В феврале 1772 года Каткарт сообщал, что «способности этого джентльмена общепризнаны», что, хотя Ноулз и верно служит императрице, но как «настоящий англичанин готов дать [Каткарту]… любые сведения и объяснения, непротиворечащие его достоинству и полученным им инструкциям…»1

Какую информацию о России в итоге сумел донести до своего правительства британский посол в 1768–1772 годах? Помимо описаний того, «что происходило» (а точнее, что удавалось увидеть!) в Российской империи, депеши посла содержат немало метких характеристик и выводов, свидетельствующих о его уме и проницательности. Несомненной ценностью обладают сообщаемые им в течение четырех лет сведения о Екатерине II, ее здоровье, резиденциях, ее интересе к театру, к созданию живописных коллекций в только что построенном Эрмитаже, о поведении императрицы с людьми ее «ближнего круга», о просветительских начинаниях, которые вызывали у Каткартов живое участие и поддержку. Присматриваясь к взрослеющему наследнику Павлу, Каткарт старался оценить перспективы его политического положения и отношений с матерью, но серьезных прогнозов делать не решался. Как бывший военный Каткарт готов был много писать о войне с турками и о военных действиях в Речи Посполитой и, как было показано выше, даже сочинял собственные прогнозы и проекты, но в Лондоне эти проекты не вызывали большого интереса, а информацией о военных действиях и о стратегии европейских держав в целом располагали лучше, чем мог себе представить британский посол в Петербурге2. Не мог Каткарт оценить и положение дел в Российской империи в целом, никогда не выезжая из Петербурга, хотя он собирал всю доступную ему статистику. В итоге можно заключить, что посол, старательно передавая имевшуюся у него ограниченную информацию, создал картину «политического театра», сумел разобраться в своеобразии ролей императрицы и наиболее влиятельных фигур в ее окружении, но остается неясным, всегда ли за масками актеров политического театра он видел их истинные лица.

1.5. На языке этикета и церемониала: визуальная репрезентация дружбы дворов России и Британии

Посольство Чарльза Каткарта было отмечено рядом важных визуальных демонстраций особых отношений России и Британии. Прежде всего, эти демонстрации находили выражение в этикетной и церемониальной сферах. Придворные и сами Каткарты внимательно следили за тем, как посла и его супругу заметит и каким жестом поприветствует императрица на прогулке, во дворце или в театре, куда за стол императрицы их посадят и прочее.

Первенство британского посла перед прочими дипломатами (Каткарт – единственный имел ранг посла!), аккредитованными при петербургском дворе, было закреплено особым местом, которое отводилось Каткарту на официальных и частных застольях императрицы: он занимал place d’honneur справа от Екатерины II (слева место занимал великий князь Павел Петрович) и лишь единственный раз уступил свое почетное место, когда Петербург осенью 1770 года посетил принц Генрих Прусский. Примечательно, что на этот раз лорд-посол предпочел вообще обедать не за императорским столом, а в галерее, беседуя с графом Н. И. Паниным, но место за столом императрицы сохранила леди Каткарт1. В придворном церемониале это означало, что справа от императрицы «почетное место» занял принц крови державы, с которой (в отличие от Британии) уже с 1764 года существовал союзный договор, но и Каткарт не допустил, чтобы во время застолья Британия в его лице оказалась не на «первых ролях».

Важными знаками служили для Каткарта и жесты, которые в отношении иностранного дипломата императрица делала впервые: пригласила в Эрмитаж в свой ближний круг и показывала свой кабинет и картины (7 февраля 1769 года, описание см. в приложении 1, с. 346–348, 417–421), посетила резиденцию иностранного посла сначала в маске (инкогнито), а затем и открыто (1769, 1770 годы – об этом далее).

Испытанием для миссии Ч. Каткарта и в целом для демонстрации российско-британского сближения стало и нарушение договоренности о равном посольском статусе глав миссий двух стран. В августе 1769 года российский посол в Лондоне граф И. Г. Чернышев «вдруг» пожаловался на «климат» в столице Британии, который якобы угрожает его здоровью и здоровью его супруги, и попросил отозвать его на родину1 (где он получил уже должность вице-президента Адмиралтейств-коллегии). Просьба была Екатериной удовлетворена, вероятно, потому что Чернышев уже выполнил свою главную задачу и обеспечил поддержку в английских портах российского флота, направляющегося в Средиземное море2. На место Чернышева в Лондон был возвращен А. С. Мусин-Пушкин, как отмечалось, с 1765 по 1768 год уже бывший в Лондоне российским посланником, но на время переведенный в Гаагу. В Британии забеспокоились, что такая замена нарушает принцип взаимности, и будет выглядеть во всей Европе как унижающая Британию: считалось, что Мусин-Пушкин по титулу стоит ниже Каткарта и послом его также не назначили. Каткарт остро воспринял это известие, семья стала готовиться к возвращению в отечество, и от графа Панина и императрицы потребовались разъяснения, обещания найти посла более родовитого и титулованного (Мусин-Пушкин стал графом лишь в 1779 году), ссылки на то, что во время войны сделать это незамедлительно будет непросто. Это «унижение» в вопросах дипломатического этикета лорду Каткарту пришлось принять3.

Важным для поддержания особого статуса британского посла стало решение двух вопросов, касающихся его семьи: первым был вопрос о порядке официальной церемонии первого представления супруги посла императрице и наследнику, вторым стал вопрос об участии Екатерины II и великого князя Павла в крещении и имянаречении родившейся в Петербурге дочери Каткартов.

Церемониал представления леди Каткарт стал по сути первой острой темой для обсуждения между британским послом и графом Н. И. Паниным и даже отодвинул на второй план в августе – сентябре 1768 года главные вопросы посольской миссии, связанные с союзным договором. Поэтому стоит остановиться на нем подробнее.

Многочисленные исследования, посвященные роли дипломатического церемониала и становлению особой дипломатической культуры в Европе Нового времени, показывают, что унификация этого церемониала в европейских странах XVIII века не исключала сохранения каждым двором собственных этикетных правил, а растущее влияние в международных отношениях французского церемониального образца и французского языка не исключали признания в дипломатии и иных символических и лингвистических норм. И ранее, как бы ни казалось Московское царство из Лондона, Парижа, Вены или Мадрида царством «Восточным», периферией «цивилизованного» мира, в Москве не только следили за соблюдением в посольском обряде достоинства своего государя-самодержца, но и готовы были воспринимать правила и новации западного дипломатического этикета1. С петровского времени, и это превосходно показало исследование О. Г. Агеевой, принятие условностей дипломатического церемониала Западной Европы ясно осознавалось как важная составляющая успеха международной политики, а то, сколь придирчиво анализировался посольский обычай различных христианских держав при выработке российского «Церемониала по приему европейских послов первого ранга» 1744 года (и при внесении в него изменений при Петре III и при Екатерине II), показывает, что Россия вполне успешно в век Просвещения осваивала церемониальную культуру Запада2.

Между тем детальный анализ норм дипломатического церемониала отдельных держав и общих принципов этикета XVIII века редко соединяется с изучением смыслов, которые вкладывали в предписываемые жесты и правила коммуникации участники церемонии (дипломаты и принимающие их правители), с исследованием того, как они расценивали последствия неисполнения требований церемониала, на какие компромиссы и нарушения стороны готовы были пойти в церемониальных спорах во имя «большой» политики.

Казус с представлением Екатерине II в 1768 году британского посла Чарльза Каткарта и его супруги отчасти позволяет приоткрыть закулисье церемониальной игры дипломатического «театра» и говорить о связи церемониала и международной политики.

Особое расположение императрицы к англичанам на языке дипломатического этикета выразилось уже в июле 1768 года в беспрецедентной милости к присланному за несколько недель до лорда Каткарта новому секретарю британского посольства Льюису Девиму: его представили императрице и принимали в Петергофе, где он играл с Екатериной в карты. Девим в отчете об этом приеме удивлялся, что ему, иностранному посланнику третьего ранга, без верительной грамоты (которую должен был представить только лорд Каткарт) был оказан такой небывалый ранее почет1.

Согласно церемониалу, первый визит иностранный посол должен был нанести канцлеру, но поскольку канцлера Екатерина не назначала, послу предложили нанести визит первоприсутствующему Коллегии иностранных дел графу Панину2. 5 (16) августа Каткарт впервые встретился с Н. И. Паниным. Собеседники явно понравились друг другу: лорд назвал прием у Панина «сердечнейшим» (as cordial as possible) и собеседники договорились об аудиенции с представлением нового посла императрице на текущей неделе3. Далее Каткарту предстояло встретиться с церемониймейстером двора и отправиться в императорской карете на общую аудиенцию, вручить в аудиенц-зале императрице верительную грамоту, представить «секретаря и дворян посольства», которые при этом допускались к целованию императорской руки, после чего следовали представления наследнику и членам императорской фамилии4.

Этот порядок, однако, был нарушен по инициативе самой императрицы, выказавшей явное нетерпение по поводу предстоящего знакомства с новым чрезвычайным и полномочным послом британской короны.

Первая встреча Екатерины II c Каткартом могла состояться даже до прибытия его фрегата в Кронштадт. Каткарт узнал от встречавшего его в Кронштадте Самуила Грейга, что императрица на яхте с небольшой эскадрой была в западной части залива и высматривала его фрегат «Твид», однако, к своему разочарованию, приняла за этот фрегат другое судно. Екатерина II собиралась тогда послать за новым послом шлюпку и пригласить к себе на яхту, правда, «была бы рада увидеть его не как императрица, но как дама, желающая с ним познакомиться». Каткарт рассчитывал, что его королю Георгу III сообщат об этих «…ранних знаках внимания, коими императрица почтила и отличила королевского министра»1. Это же подтвердил еще в депеше от 20 (31) июля 1768 года секретарь британского посольства Генри Шерли, добавив, что императрица столь нетерпеливо ожидает Каткарта, что отправила на предполагаемый «Твид» барона Черкасова, «который очень хорошо говорит по-английски»2.

Однако в то время, когда императрица надеялась на частную встречу с лордом-послом, его фрегат еще не отошел от британских берегов.

Желание императрицы как можно скорее познакомиться с британским послом повлияло и на то, что всего за два дня до церемонии официального представления на аудиенции во дворце Каткарт уже имел беседу с императрицей3 на торжественной церемонии закладки Исаакиевского собора 8 (19) августа 1768 года4. Этому заметному нарушению церемониального порядка нашли объяснение, подчеркивавшее особый «семейный» статус российско-британских отношений (Каткарт участвовал в закладке первых камней собора как ambassadeur de famille5).

Официальная аудиенция британского посла с вручением верительной грамоты1 состоялась в воскресенье 10 (21) августа, и императрица, и наследник выказали послу свое «расположение»2. Никаких отступлений от принятого церемониала допущено не было, разве что британский посол оправдывался перед своим королем, что представлял свою речь не на родном английском языке (тогда императрица говорила бы по-русски), а на французском, как то предложила императрица3. И это решение посла было с одобрением принято как обычная церемониальная норма, никак не связанная с выказыванием предпочтения Франции.

Однако в полной мере войти в жизнь петербургского двора и начать выполнение своей важной политической миссии послу помешали неожиданные трудности. Для их преодоления были потрачены многочасовые усилия лорда Каткарта и главы Коллегии иностранных дел графа Панина, их секретарей, курьеров, перевозивших сообщения между Петербургом и Лондоном, британского государственного секретаря лорда Уэймута, и, возможно, потребовались санкции Георга III и Екатерины II. По сути дальнейшее пребывание в Российской империи британского посла зависело от представления при дворе леди Джин Каткарт, точнее, от одного этикетного жеста – целования супругой посла руки российской императрицы.

Судя по дипломатической корреспонденции за август – сентябрь 1768 года (а за данный период в Лондон были отправлены десять донесений), обсуждение этого предмета составило значительную часть дипломатической переписки лорда Каткарта с государственным секретарем по Северной Европе.

Итак, 11 (22) августа, на следующий день после аудиенции и представления Каткарта императрице, состоялась длинная беседа британского посла с графом Паниным, два часа (!) которой были посвящены церемониалу представления леди Джин. Каткарту указали на церемониал 1744 года, чтобы он понял, что отказом следовать этому церемониалу он «заслужил бы осуждение за то, что привез сюда» жену, что на будущее королю придется «предписывать своим послам оставлять жен в Англии или женам их, в случае если им не понравится это условие, оставаться дома» и не появляться в свете1. Эти аргументы, судя по всему, впечатлили лорда, так что назавтра в депеше (от 12 (23) августа) посол сообщал в Лондон, что склонен следовать требованию российского двора, чтобы его супруга во время представления поцеловала руку императрице.

Как объяснял британский посол свою позицию в этом вопросе? Во-первых, он ссылался на древность этого обычая; во-вторых, на особенное, связанное с православным церковным ритуалом значение этого жеста; наконец, на особенности российского этикета: «целование руки составляет обычай, утвердившийся здесь с незапамятных времен и вовсе не рассматривается в том смысле, который придается ему у нас, так как я видел, что императрица целовала руку всем духовным лицам, а те целовали ея руку в прошлую пятницу [при закладке Исаакиевского собора], и все придворные дамы сначала целуют друг другу руку и уже после того раскланиваются, и, следовательно, это принадлежность этикета»2. Далее Каткарт упоминал и прецеденты, когда жена шведского посланника целовала руку Екатерине, тогда как супруга испанского посланника не поцеловала руку только «из желания ее двора оскорбить императрицу»3. Наконец, в завершение своего пространного донесения Каткарт сообщал, что, хотя от послов и прочих министров требуется целовать руку императрицы только один раз при представлении, те охотно целуют руку Екатерине всякий раз, когда она выходит в приемные залы4. Словом, после беседы с Н. И. Паниным британский посол, сам уже целовавший руку императрице во время приемной аудиенции, был готов к исполнению этого требования при представлении своей супруги, если от данной малости зависел успех его миссии, однако не прочь был все-таки заручиться на этот счет и разрешением своего правительства.

Через три дня, 15 (26) августа, лорд Каткарт снова составляет послание в Лондон, сообщая о своих «мыслях и намерениях» относительно представления леди Каткарт. Он пишет, что ему прислали российский «Церемониал…» 1744 года и перевели его; изучив этот документ, посол пришел к выводу, что целование руки не упоминается в этом акте, но с этим обычаем, «древним и неизменным, все, кого представляют, соглашаются». Тут же Каткарт отметил, как просто ведет себя во время этой церемонии императрица: ему даже показалось, когда его представляли, что императрица и не предлагала ему руку для поцелуя и даже как будто не ожидала целования, и, если бы это не было столь важным условием, само целование могло бы выпасть из его памяти1. Эти замечания посла со всей очевидностью должны были подготовить адресата его депеши, государственного секретаря лорда Уэймута, к признанию незначительности этой статьи церемониала, которую, отметим, в разговоре с Н. И. Паниным сам Каткарт назвал «важным и щекотливым вопросом»2. Щекотливость состояла в том, что английский двор не мог потребовать ради «симметрии», чтобы супруга российского посла (в данном случае графиня А. А. Чернышева) поцеловала руку королеве, так как такой жест отсутствовал в британском дипломатическом этикете.

В результате переговоров Каткарт попросил Панина закрепить документально, чтобы не только его супруга, но впредь все ambassadrice были бы представлены императрице только с целованием руки, и что королевская ambassadrice (то есть супруга британского посла) займет в придворной иерархии наивысшее место, уступив первенство только обер-гофмейстерине1. И эта просьба Каткарта российским двором была принята.

Видимо, не желая показать, что рад итогам переговоров, Каткарт еще немного потянул с согласием, вновь уверяя, что такое деликатное дело он не может решать самостоятельно, не получив точного дозволения короля, что он должен получить согласие и самой леди Каткарт2, «для которой… это вопрос ни коим образом не безразличный, так как она не только супруга пэра Великобритании, но и прямая наследница объединенных домов Хамилтон и Дуглас, самых прославленных в ее стране»3. Однако лорд Каткарт был доволен и полученной «Декларацией министра Российской империи британскому послу Каткарту по случаю представления госпожи ambassadrice»4, и тем, что получил от Панина заверение, что леди Каткарт придется поцеловать руку императрице только однажды во время первой, частной, аудиенции. В конечном итоге обе стороны остались довольны друг другом, и успех в разрешении церемониальной проблемы закрепил вполне доверительные отношения британского дипломата и главы Коллегии иностранных дел на все без малого четыре года пребывания Каткарта в России. Каткарт написал об этом так: «Мы расстались друзьями лучшими, чем можно вообразить»5.

Как в дальнейшем выяснилось, положительного ответа из Лондона посол дожидаться не стал, вероятно, давно имея соответствующие полномочия признавать за российским двором право на церемониальные различия.

Все перипетии, связанные с представлением супруги британского посла в 1768 году, могут показаться мало примечательными, если бы они не выявили существенных различий в понимании значения целования руки в культурах России и Британии.

В средневековой Европе целование руки, как и ноги, сюзерена рассматривалось как знак преклонения и приветствия младшего старшему1; исследователи считают этот обычай, имеющий древнее происхождение, заимствованным из Византии и рано вошедшим в церемониалы Испании и империи Габсбургов2. В империи Габсбургов и Неаполитанском королевстве церемониал целования руки членам императорской/королевской фамилии как знак покорности существовал долее, чем в других странах Запада3.

Пожалование к руке в России рассматривалось несколько иначе: прежде всего, как особая милость властителя к своим подданным или к иноземным послам христианских держав1. Не случайно лорд Каткарт писал в Лондон: «Русским весьма трудно понять, чтобы в целовании руки при здешнем дворе, где оно так давно в обычае, усматривалось что-либо неприличное или унизительное (improper and humiliating), хотя оно и не принято при дворах тех послов, которые так охотно на него соглашаются»2.

По мнению известного востоковеда Н. И. Веселовского, в посольский церемониал Московского царства древний обычай целования руки правителя пришел с Востока через Орду и входил в набор этикетных жестов, имевших целью воздать честь государю3. В российском церемониале приема западных посольств в XVII веке обычай целования руки правителю Московии оставался4. И позднее при всем стремлении придать российскому дипломатическому церемониалу, все еще казавшемуся на Западе «восточным», новые черты, замеченные Петром в Европе еще во время Великого посольства, целование руки правителя из российского церемониала исключено не было5. В конце петровского царствования обычай подводить послов для целования монаршей руки сохранялся неизменным. В России, идя к трону, каждый дипломат делал три поклона, затем, поцеловав руку царю/императору, кланялся три раза и еще трижды кланялся, отходя от трона6.

Однако при Петре появились и первые протесты западных дипломатов, касавшиеся принятой в России «милости» целования государевой руки. Отказывались целовать руку Петру I датский посланник и посол Британского величества, ссылаясь на то, что такого обычая нет при дворах всей Европы. И примечательно, что в 1710 году Петр согласился на требование британского посла Чарльза Уитворта (Whitworth), и на приемной аудиенции посол царскую руку не целовал1.

С наступлением женских царствований в Российской империи, казалось бы, у церемониала целования императорской руки для западноевропейских дипломатов появились новые вполне соответствующие куртуазной культуре оправдания, и примечательно, что сведений о серьезных скандалах с отказом от целования руки императрицы или регентши до конца елизаветинского царствования в источниках не обнаруживается. Да и российский дипломатический церемониал в женские царствования, как представляется, переставал быть для Европы уникальным: так, в посольском церемониале в Священной Римской империи дипломата после представления императору провожали для целования руки Ее императорского величества2. Напомним, что и британский посол Чарльз Каткарт в 1768 году сам готов был целовать руку даме – Екатерине II, но смущало его лишь непринятое при западных дворах целование женщиной (супругой посла) руки женщины-правительницы.

В 1744 году, когда Елизаветой Петровной был конфирмован разработанный в церемониальном ведомстве двора и в Коллегии иностранных дел первый законодательный акт о церемониале приема иностранных послов первого ранга, в нем, как и в европейских образцах, на которые он опирался, отсутствовало указание на обряд целования руки правителю самим послом при первой публичной аудиенции и вручении верительных грамот1. Не было такого указания и в части, касающейся приема супруг послов, что также соответствовало западным образцам: согласно подробному описанию прав и церемониалов для супруг послов при разных дворах Европы, составленному Ф.-К. фон Мозером в середине XVIII века, на Западе не было принято, чтобы госпожа ambassadrice целовала руку правителям и правительницам, а поцелуй в щеку или лоб она могла принимать как приветственный жест со стороны встречающей ее правящей особы2.