Эту не трогать

Я потянула его за волосы к себе. Он навис надо мной, и в утреннем свете я впервые разглядела его лицо. Щетина, криво сросшийся нос, морщина между бровей, которая не разглаживалась даже сейчас. Глеб и во сне, похоже, что-то сторожил.

— Ась. — Большой палец прошёлся по моей нижней губе, она почти зажила. — Мне надо тебе кое-что...

На стуле в кармане пиджака завибрировал телефон.

Глеб не шевельнулся. Жужжание смолкло и тут же началось снова. Закрыв глаза, он выругался одними губами и встал. Глянул на экран, и спина у него сделалась другая. Так он стоял у окна в кабинете Ланского, когда я в первый раз увидела его без маски.

— Да, Георгий Андреевич.

В тишине спальни голос в трубке доносился даже до меня. Слов я не разобрала, только тихий и вежливый тон с ласковой укоризной.

— Понял. Через сорок минут буду.

— Что ему надо? — Я села, прижимая одеяло к груди. — В воскресенье?

— Поговорить.

— О вчерашнем? О тосте?

Он не ответил. На стуле висела рубашка с дыркой вместо пуговицы, которую я оторвала, и Глеб полез в шкаф за другой. Застёгивал её быстро, а меня от этой ловкости затошнило.

Вчера Ланской поднял бокал за маму с папой, а Глеб свой так и не тронул. Я видела, как старик смотрел на его руку. Тогда я испугалась за себя. Теперь, глядя, как Глеб застёгивает часы, я боялась за него.

— Глеб, он тебе ничего не сделает?

Обернувшись, он подошёл и сел на край кровати. Взял моё лицо в ладони и осторожно поцеловал сначала в лоб, потом в губы.

— Дождись меня, — проговорил муж. — Вечером всё расскажу. Всё, Ась.

— Что — всё?

— Вечером. — Он поднялся и уже в дверях добавил: — И ничего не трогай.

Входная дверь хлопнула, замки провернулись и через минуту во дворе стукнула дверца машины.

Где-то я это уже слышала. В четверг утром, в прихожей, он поцеловал меня и пообещал ровно то же. А к вечеру говорить со мной ему стало не о чем.

Я поставила чайник на кухне, просто чтобы чем-то занять руки. Насыпала в кружку три ложки сахара и замерла. Такое же число, как в том стаканчике из ларька. Семь лет пью только так и ни разу не задумалась, откуда это взялось.

Пила я стоя у окна. Внизу и правда стояла чёрная машина, только водитель в ней был другой.

Глеб попросил ничего не трогать. А что тут трогать? Квартира пустая, как номер в гостинице. Рубашки по цветам, в холодильнике, если только, продукты. Балаклава на тумбочке. Есть только одна вещь, которую мне не полагается трогать, и он вчера пообещал сжечь её при мне.

Вот только не сделал этого. Утром ему стало некогда.

Поставив кружку, я разозлилась на себя. Он же обещал. И про Ланского объяснил, про досье, а я поверила, потому что очень хотелось.

Только вот спросила я тогда не у Маски. Та лежала на тумбочке, а он её надеть отказался.

Это ничего не значит.

Я себе это твердила, а сама уже шла через коридор. Просто посмотрю, на месте ли папка. Вечером он её сожжёт, а мне станет стыдно, и пусть.

Дверь кабинета Глеб каждое утро запирал. Я взялась за ручку, заранее зная, что упрусь.

Но она открылась.

Забыл, наверное. Торопился к Ланскому и вылетело из головы. Внутри у меня всё равно поднялась липкая тревога.

Стол, кресло, ящик. Я выдвинула его и мой взгляд уткнулся в серый картон, вытертый на углах до бахромы, в рыжих пятнах, как будто его годами таскали по сумкам. На обложке синим маркером, размашистым почерком было написано: «Лебедевы. ДТП».

Я долго не могла взять её в руки. Стояла и смотрела на свою фамилию, на эти три буквы, которые семь лет назад произнёс Киру по телефону какой-то мужик из полиции, а брат потом сидел на полу в прихожей с трубкой и не мог встать.

Глеб объяснил вчера, что у Ланского на всех досье. Может, это оно и есть. Ланской собирал, Глеб забрал. Сейчас открою, а там справки, протоколы, какая-нибудь гадость про папины долги, которых не было.

У меня тряслись пальцы, и картон я открыла с первого раза только потому, что он сам распахнулся. Сверху лежала фотография.

Мама и папа у нашего подъезда. Тополь, лавочка, папина серебристая машина у бордюра. Мама в своей бежевой куртке там смеялась, запрокинув голову, и держала папу за плечо. Папа искал в кармане ключи и хмурился. Я помнила, как он это делал каждое утро.

Снимали издалека. Край кадра закрывала тёмная полоса, стойка лобового стекла. Кто-то сидел в машине через двор и ждал, пока они выйдут.

На мамином пальце блестело кольцо. То самое, что сейчас висело у меня на шее.

Я перевернула снимок и увидела, что на обороте стояла дата.

Эти цифры я помнила лучше своего дня рождения. Только на фотографии они были на два дня раньше. Кто-то сидел через двор и щёлкал.

А мой муж держал это у себя в столе. Что ещё он от меня скрывал? Я потянулась к остальным документам.

Глава 29

Ася

Кто-то аккуратно перерезал тормозной шланг на папиной машине.

Эксперт расписал это на целую страницу со всякими объяснениями, и к обеду я могла бы отбарабанить её, как билет на экзамене. Срез, мол, ровный, края чистые, и списать такое на износ или трещину никак нельзя. Фамилию под подписью я видела первый раз в жизни. Зато синюю ручку узнала сразу: ею кто-то обвёл на полях слово всё про тормоза, и ею же была надписана дата на обороте маминой фотографии.

А нам семь лет назад рассказывали совсем другую сказку, что трасса была мокрая, папа не вписался в поворот, разбирать тут нечего. Через месяц дело закрыли. Кир съездил в отделение, расписался там в какой-то бумажке и потом неделю молчал так, что я боялась к нему подходить.

Под актом нашлись ещё снимки. На одном папа выходил из своей конторы на Лиговском и, как всегда, тащил портфель под мышкой, хотя у него есть ручка. На другом мама стояла у рынка с сеткой, которая оттягивала ей руку. А на последнем наша машина ночью во дворе, под тополем, и возле колеса на корточках сидел мужик в куртке. Лица не видно, одна спина, но я пялилась на неё, пока не заболели глаза.

Потом шёл листок в клетку, выдранный из блокнота. Незнакомым почерком было выписано во сколько папа уезжал на работу, во сколько возвращался, что по пятницам дача и выезжали после шести.

График моей мамы, которая по воскресеньям пекла пирог с капустой и так и не научилась парковаться, кто-то расписал по часам.

Последним лежало корявое объяснение какого-то мужчины и с ошибками. Ему якобы заранее показали машину во дворе. Половину денег отдали сразу. Заказ пришёл от людей Георгия Андреевича Ланского, и он ещё тогда подумал, что к таким лезть себе дороже, но деньги были нужны.

Этот добрый дедушка знал мою семью, даже во сколько папа выезжает по пятницам.

От всего этого меня вырвало в раковину. Потом я долго сидела на холодном кафеле и ждала слёз, а они так и не пришли.

Я не могла выйти и кому-то позвонить. Был бы рядом Кир, он бы схватил монтировку и поехал к Ланскому, а я бы села к нему в машину. Хотелось так сильно, что сводило зубы.

К вечеру я перебралась в прихожую. Села на пол у двери, спиной прислонилась к шкафу. Только теперь я ждала не брата.

В начале девятого повернулся ключ в замке и вошёл Глеб.

Увидев меня, он не двинулся дальше коврика. Ключи так и остались у него в кулаке. На папку он глянул один раз, и мне стало ясно, что открывать её ему незачем: он знает, что там лежит до последней бумажки.

— Ась…

— Это Ланской. — Я не спрашивала.

— Да.

Хоть тут он не стал тянуть.

— Давно ты знаешь?

— Почти два года.

Я поднялась, держась за шкаф: ноги затекли до иголок.

— За что? Папа ведь никому…

— Он работал с бумагами. Увидел в них грязные деньги Ланского. Он тогда только поднимался и свидетели ему были ни к чему.

Папа всю жизнь пересчитывал сдачу в магазине и ругался из-за каждой лишней копейки в счёте за свет. Он бы и с Ланским промолчать не смог. Я это знала точно.

— Почему ты ничего не сказал?

— Кир бы поехал к нему в тот же вечер и у тебя больше не было бы брата.

Я сама представляла себе весь день разные орудия убийства, и от этого меня затрясло.

— Киру — ладно. А мне? Мне ты почему не сказал? В подвале, в машине, у себя в постели? Вчера, когда я тебя спрашивала?

— В подвале? — Он шагнул ко мне. — Ты бы старику в рожу плюнула при первой же встрече. И к вечеру тебя бы не стало.

— А вчера? Я уже не в подвале сидела, я тебе женой была! Досье, да? У Ланского на всех досье, старик развлекается?

— Да, блядь, соврал! — рявкнул он так, что звякнула вешалка. — Соврал! Стоял вот здесь и врал тебе в глаза, довольна?

— В первый же вечер!

— Я сегодня хотел сам отдать! Думаешь, я кабинет забыл запереть?

— Ничего не трогай! Так ты отдаёшь?

— Чтобы ты одна этого не читала, дура! Не на полу, не в пустой хате, не…

— Не смей меня…

— Я к нему пошёл, чтобы он сел! — перекричал он меня. — Два года жру его сраный чай, киваю, подписываю всякую хуйню, и всё ради того, чтобы он сел! Ты понимаешь это или нет?

Ещё утром я бы в это поверила и сама бы себе всё за него объяснила.

— Ещё одна правда для Ланского? — Я рассмеялась ему в лицо, и смех вышел мерзкий, немного лающий. — Как подпись под моей справкой? У тебя на каждого своя правда, Вершинин. Скажи хоть, какая из них моя!

— Вот эта, — процедил он. — Других у меня нет.

— Пошёл ты на хер со своей правдой!

Он стоял в шаге от меня, тяжело дышал, и на шее у него билась жилка. Раньше я бы попятилась. Сейчас мне было всё равно, хоть бы он вбил меня в этот шкаф.

— Кир знает? — спросила я.

— Нет.

— Узнает.

— Узнает и поедет. — Глеб вдруг перестал орать, и от спокойного голоса по коже побежали мурашки. — Ты этого хочешь? Хоронить третьего?

Меня будто под дых ударили. Казалось, у него вместо сердца машина, которая высчитывает лучшие варианты.

С пальца соскользнуло кольцо и я швырнула им в ему в грудь. Оно стукнулось о пуговицу, отскочило на пол и с дребезгом покатилось к двери.

Вешалка ещё качалась. Больше в прихожей ничего не шевелилось.

Глеб медленно присел, поднял кольцо и посмотрел на него. Потом сунул во внутренний карман пиджака. Теперь моё кольцо лежало у него рядом с ключами от моей же двери.

Утром я обнимала Вершинина и думала о счастье. А оно продержалось до обеда.

Прижав папку к груди, я прошла мимо него. У дверей спальни я обернулась.

— Он вчера пил за маму, — проговорила я. — А ты так мне ничего и не рассказал.

Глава 30

Ася

Ночью Глеб подходил к спальне.

У порога скрипнула половица. Потом стало тихо. Он не стучал и назад не уходил. Я лежала в его же футболке, другой одежды в этом доме у меня не было, и смотрела на дверную ручку. Хотелось содрать эту футболку и вышвырнуть в коридор, ему под ноги.

Ручка так и не повернулась. Половица скрипнула снова, и через минуту в гостиной охнул под ним диван.

Утром Вершинин постоял под дверью и проговорил в неё, что едет к Ланскому, а еда в холодильнике. Затем замки провернулись и в квартире наступила тишина. От неё звенело в ушах, поэтому я первый раз за всё время здесь включила телевизор и легла на его диван. Мне было всё равно, что смотреть, лишь бы кто-нибудь говорил.

Шёл старый фильм с плохим звуком. Мама, папа и девочка с бантами едут летом за город, поют в машине, девочка сзади пинает папино кресло. Чем кончится, я поняла сразу: такие фильмы всегда кончаются одинаково. Фура на встречке, визг, белый экран. Потом больница, скрипки, и доктор долго снимает очки, чтобы зритель успел заплакать.

Маме с папой скрипок никто не включал. Мокрая трасса, поворот, а скоро дело закрыли.

За месяц до аварии папа пустил меня за руль на просёлке у дачи. Мне было пятнадцать, я вцепилась в руль до белых пальцев, а мама кричала с заднего сиденья, что я угроблю всех троих, и хохотала. Папа похвалил, что у меня хорошо получается, и пообещал, что как только получу права — машина моя. Через месяц от неё остался металлолом на штрафстоянке, и Кир ездил туда один.

Тут меня и прорвало.

Я ревела в голос, уткнувшись в его диван и кусая плед. Вчера на кафеле не вышло ни слезинки, а сейчас лило так, что я начала икать. На экране давно бежали титры и под них я превратилась в большую лужу.

Вернувшись вечером, Глеб долго шуршал пакетами и гремел на кухне, потом оттуда потянуло жареной картошкой, и у меня свело живот: со вчерашнего утра я ничего не ела, только пила чай.

Он постучал, подождал и вошёл с тарелкой, на которой лежали картошка с яичницей, вилка и хлеб. Поставив всё на тумбочку, он глянул на меня. Глаза у меня наверняка были красные, как у кролика, и Вершинин это увидел.

Я швырнула тарелку мимо его плеча и она грохнула о стену. По светлым обоям поползла картошка, а жёлток потёк вниз некрасивыми полосами.

Глеб не дёрнулся. Посмотрел на стену, потом на мои руки и вышел. Меня всю трясло. Вошёл он же, с новой тарелкой. На ней было всё то же самое, только картошки поменьше, со дна сковородки.

Поставил и вышел, ни слова не сказав.

А я всё равно услышала тихое:

— Ешь.

Но притронулась к уже холодной еде я лишь после полуночи. Стояла у окна и всё гадала, где он выучился так вкусно жарить картошку. У нас дома он только краны чинил.

Во втором часу я вышла на кухню.

Глеб сидел за столом над стопкой синих папок. Услышав шум, он поднял голову.

— Отвези меня к Киру, — попросила я.

— Нет.

— Тогда выпусти. Сама доберусь, не впервой.

— Чтобы ты ему рассказала?

— Да! — Я вцепилась в спинку стула. — Это и его мама с папой тоже! Ты два года решал за него, что ему можно знать. Теперь за меня решаешь?

— Он поедет к Ланскому.

— Хватит делать из него придурка! Кир столько лет меня прятал, и ни одна сволочь ко мне не подобралась, пока я сама не сбежала. Ланской меня в подвал посадил, а Кир ему бумаги не отдал. Видео увидел и ставку поднял, ты же сам говорил, что он так сделает! Псих давно бы приехал к старику с монтировкой, а Кир сидит и ждёт. Он умнее тебя, Вершинин.

— Ждал, пока не знал, где ты.

Вытащив телефон, Глеб потыкал в экран и толкнул его ко мне по столу. Своё кольцо он так и не снял, и оно стукнуло о стекло.

— В субботу ночью. Когда Ланской отправил ему фотографию из загса.

Я прочла длинное сообщение от Кира и у меня загорелись уши, будто это мне брат такое настрочил.

Так Кир писал на моей памяти один раз. Мне было шестнадцать и он нашёл у меня в телефоне переписку с одноклассником, после чего отправил тому три строчки в своём любимом стиле. Через час брат уже трезвый и спокойный стоял у одноклассника под подъездом, а Димка Савельев потом обходил меня в школе по другой стене коридора.

— Он не дурак, — проговорил Глеб тише. — Но на краю. Скажешь ему про родителей, и он шагнёт.

Я отодвинула телефон обратно и пришлось сесть: ноги вдруг стали ватные.

— А мне что? Тупо ждать, пока ты меня в дурку сдашь? — всплеснула руками я.

— Экспертиза через две недели, — спокойно ответил Глеб. — В воскресенье он меня за этим и звал. Сдвинул сроки. Экспертиза, следом суд, судья будет свой.

— Ты же говорил, брак — чтобы меня стало выгодно не трогать.

— Так и было. Ланской хотел, чтобы я овдовел через месяц после свадьбы. Я уговорил его на суд. А это месяцы. Думал, успею его закрыть раньше.

— И?

— Он согласился. И сразу сказал, что после суда ты ему живая ни к чему.

— Зачем? Ты же за меня и так всё подпишешь.

— Ты свидетель. Видела его лицо, дом и подвал. Справку психиатра через год можно оспорить, и тогда хозяйка фирмы откроет рот. — Он потёр костяшки. — В воскресенье Ланской спросил, на каком у нас этаже квартира, хотя прекрасно это знает. А после того, как я ответил, сказал, что это хороший этаж. И он явно не о комфорте говорил. Сама понимаешь всё.

У меня похолодели пальцы.

Вот оно что. Глеб выторговал мне суд, а старик всё равно решил меня убить, только попозже и почище. Несчастный случай он просто поменял на…

Об этом даже думать не хотелось. Сумасшедшая жена, безутешный муж-опекун, справка в деле, и никаких вопросов. Ему так даже удобнее, чем с газом или скользким полом.

А подпись под этой справкой стоит Глебова.

— Это что? — Я кивнула на папки.

— Твоя фирма. Ланской отдал в воскресенье. Опекун должен понимать, что подписывает.

Я подтянула к себе верхнюю. Там на каждой странице стояла моя старая фамилия. Выписки, договоры, платёжки.

К Киру нельзя. Сидеть и ждать тоже нельзя, после суда меня выкинут из окна. Бежать мне было некуда.

Вчера Глеб орал, что пошёл к Ланскому ради одного. Ну что ж, значит, у меня только этот путь.

Я положила ладонь на папку.

— Хочу, чтобы он сел.

Глеб посмотрел на мою руку, потом перевёл взгляд на меня.

— Тогда тебе придётся работать со мной.

Глава 31

Глеб

Третью ночь подряд моя жена объясняла мне, как через неё воровали деньги, и я не мог запомнить ни одной цифры.

Она сидела напротив, поджав под себя ногу, в моей футболке и водила карандашом по выписке. Вся такая строгая и сосредоточенная. На меня она не смотрела. Её взгляд скользил по бумагам, окну, холодильнику — везде, только не касался меня.

— Вот эти три — подрядчики холдинга. Платят моей фирме за услуги, какие — не написано. Через день деньги уходят дальше, вот сюда. — Карандаш стукнул по строчке. — Однодневки. Все оформлены на одного алкаша из Гатчины, я его фамилию уже во сне вижу. Ты слушаешь?

— Ага.

— Что я сейчас сказала?

— Алкаш из Гатчины.

Поджав губы, Ася сунула карандаш в рот. Кончик был изгрызен до дерева. Я пялился на её зубы на этом карандаше, как пацан, и ненавидел себя за это.

Её колено задело моё под столом и она отдёрнула ногу, будто об плиту обожглась, а после снова про проводки пошла говорить.

Блядь!

Я четвёртую ночь спал на диване. Тридцать лет мужику, баб было столько, что лиц уже не помнил, и ни одна не держала меня так, что встаёт от изгрызенного карандаша. Я всё время хотел её: когда Ася морщила нос над выпиской и когда шлёпала мимо дивана в ванную, не поворачивая головы. Как в восемнадцать, только тогда я хотел всех подряд, а теперь одну, и эта девушка смотрела на меня, как на мебель.

Поделом мне и нечего с этого беситься.

— Тут нет Ланского. — Она бросила карандаш. — Ни подписи, ни фамилии, ни троюродной племянницы. Подрядчики его, деньги тоже, а цепочка кончается в Гатчине. Дальше ничего.

— Значит, есть ещё звено.

— Где? — Откинувшись на спинку стула, Ася в первый раз за вечер посмотрела прямо на меня. — У тебя столько времени лежит признание. Человек своей рукой написал, что ему заказали маму с папой. Почему этот старый козёл до сих пор не сидит, Глеб?

Все эти дни я был у неё Вершинин или никто, а тут вдруг Глеб.

— Исполнитель утонул через год после аварии по пьяни в карьере, — буркнул я.

— Сам?

— Так записали.

— А экспертиза?

— Копия. Оригинал в деле, а оно закрыто и находится в архив, который, говорят, затопило.

— Откуда у тебя копии?

— От следователя. Дело у него забрали через неделю и закрыли без него. Он снял копии и пять лет сидел на них, боялся. Батю моего знал, потому и отдал.

— И за два года ни одна сволочь…

— Есть человек. Полковник, друг отца. Всё, что я вижу у Ланского, передаю ему. — Я потёр костяшки. — Он говорит, что ещё рано. С копиями и мёртвым свидетелем на депутата не ходят: сожрёт и не подавится. Нужны деньги, которые ведут к нему лично.

— Два года — рано?! — воскликнула Ася.

Этот вопрос я задавал Степанычу раз десять, а он каждый раз ловко уходил от этой темы.

Ася смотрела на меня ещё секунду. Потом лицо у неё вдруг посерело, и она прижала ладонь к животу под столом.

— Тебе плохо? — подался я к ней.

— Нормально, — отмахнулась девушка и, встав, ушла в ванную.

Там сразу же зашумела вода. И девушка долго не выходила.

— Ась? — позвал я её, подойдя к двери и постучав.

— Отвали! — крикнула она.

Через минут десять Ася вышла, обмотанная в полотенце, с мокрым комком в кулаке: моей футболкой. Глянула на меня, и уши у неё стали пунцовые.

— Не смотри! — бросила она и хлопнула дверью спальни.

Зайдя в ванную, я увидел на раковине бледно-красные капли.

До меня не сразу дошло. Ни одну бабу я не оставлял до утра, ни разу не видел, как это бывает, и сейчас стоял дурак дураком. Потом вмиг всё прояснилось: у неё здесь нет ни трусов, ни хрена, кроме моих футболок. Ася скорее сдохнет, чем придёт ко мне просить. Сам приучил. Вспомнил Гордееву внизу без воды, и как я стою над Асей и требую, чтобы попросила нормально. До сих пор помню, как у неё дрожал подбородок.

И ещё одно я понял, глядя в эту раковину: облегчения не было. Резинки целы, я следил за каждой, а внутри шевельнулась тупая и злая досада, как будто у меня что-то отняли.

Совсем ты поехал, Вершинин.

Я сгрёб ключи, куртку и вышел.

У метро светился круглосуточный магазин. Машина Ланского во дворе мигнула мне фарами: водитель не спал. Хрен с ним, пусть докладывает.

Я простоял перед полкой минут пять. Капли, крылья, ночные, супер, нормал. На хрена прокладке крылья? Начальник охраны, которого ссыкуны в подъездах узнают по походке, взял три разные пачки и не поручился бы ни за одну. Ещё нужно обезболивающее и грелка. Трусы простые, хлопковые, пять штук. Я знал размер ладонями. Старик платье угадал, а я, значит, трусы. Соревнование, твою мать.

Девчонка с кольцом в брови, пробила всё и ухмыльнулась:

— Жене?

— А кому ж ещё, — буркнул я.

Поставив пакет под дверь спальни, я стукнул один раз и ушёл на кухню. Слышал, как дверь открылась, после зашуршаршало и снова затихло. Ася юркнула в ванную и включила там воду, но уже ненадолго.

Пока девушка занималась своими женскими делами, я приготовил ей сладкий чай.

Она вышла в сухой футболке, из-под которой торчали новые трусы, с грелкой у живота. Увидев чай, села за стол и отпила.

— Какой заботливый, — пробубнила себе под нос Ася.

— Мы же теперь женаты. — Я сел напротив.

Она долго смотрела в чашку и в какой-то момент у неё задрожал подбородок. Я видел, как она давит это в себе, сжимает зубы, лишь бы при мне не расклеиться.

— Я не просила, — процедила она.

— Я в курсе.

— Спасибо не скажу.

— Переживу.

А самому нестерпимо хотелось сгрести её в объятия и не отпускать.

Ася фыркнула и потянула к себе папку. Упёртая, как Кир: три ночи без сна, живот режет, а она опять в свою Гатчину. Через полчаса голова у неё начала клониться. Карандаш выпал, а щека легла на выписку.

Я посидел ещё. Смотрел, как у неё дрожат ресницы, как прилипла прядь к губе. Потом поднял её вместе с грелкой.

Лёгкая, я и забыл какая. Она что-то промычала и уткнулась мне в шею.

— Глеб…

Позвала без злости, отчего у меня чуть не подкосились колени.

Я донёс её до кровати и уже опускал, когда она открыла глаза.

— Не трогай меня, — взбрыкнула девушка, проснувшись.

— Даже и не думал.

Я лёг рядом и, обняв её со спины, притянул к себе.

— Я сказала… — Ася вся окаменела.

— Спи уже, — не дал договорить я.

Минуту она лежала деревянная, и я ждал, что сейчас мне прилетит локтем. Затем она нашла мою руку и, сдвинув ниже, туда, где болело, прижала. У меня горячая ладонь, а ей это было нужно, и ничего это не значило.