Эту не трогать

Он всё ещё был во мне твёрдым и ждал, а я не шевелилась.

— Двигайся, — прорычал он.

В первую ночь здесь это слово сказала ему я, на этих же простынях. Я выпрямилась, лениво качнулась на нём один раз и замерла снова.

— А ты мстительная, — выдохнул он.

— Но отходчивая. Не то что некоторые. Поэтому своё ты получишь. — Подумав, я добавила: — Не сразу.

Вот теперь я с ним играла. Поднималась почти до конца и опускалась по сантиметру. Ускорялась, когда он начинал дышать ровнее, и останавливалась, когда у него сбивалось дыхание. Всё его огромное тело ходило подо мной ходуном, мышцы на животе вздулись буграми, ремень врезался в запястья. Он шёпотом матерился, дёргал руками, и спинка кровати билась о стену.

— Отвяжешь — пожалеешь, — пообещал он севшим голосом. — Ты у меня с этой кровати неделю не встанешь.

— Сначала отвяжи себя сам.

Он рванул ещё раз. Ремень держал. Мне было стыдно и сладко от того, как сильно мне это нравится. Огромный, страшный, тот, кто ломал Гипсу кости, лежал подо мной и не мог ничего, пока я не разрешу.

Я разрешила, когда сама уже не могла терпеть. Быстро и жёстко задвигалась, упираясь ладонями ему в грудь. Он вбивался снизу навстречу, сколько давал ремень, и кончил, выгнувшись дугой. Его голос был хриплый и сорванный.

Пальцы не слушались, поэтому я не сразу справилась с пряжкой. На запястьях у него остались красные полосы. Я целовала их и смотрела ему в глаза. Ждала, что он сейчас перевернёт меня и начнёт свою расплату. Но Глеб вместо этого притянул меня к себе на грудь.

— Расплата будет, — пробормотал он мне обещание в волосы.

— Жду.

Через несколько минут его дыхание стало медленным и ровным.

Я лежала и не верила. В клетке он сидел на стуле за дверью. Здесь в первую ночь лежал ко мне спиной и не спал до утра. Потом стоял у моей двери.

Ни одну не оставлял до утра. А со мной уснул.

Я долго слушала, как бьётся сердце. Потом за окном посерело, и мне захотелось пить.

Дверь кабинета была приоткрыта. Каждое утро он запирал её, я слышала через стену, как щёлкает замок. Вечером открывал. Дома при мне ему, видно, нечего было прятать.

Когда заходила внутрь, мне хотелось найти хоть что-нибудь. Записку, звонок, бумажку, которая скажет, что Вершинин на моей стороне. Тогда я бы поверила ему окончательно, и в этот раз уже не одними ушами.

Ящик стола выдвинулся бесшумно. Сверху лежала папка с синей печатью адвокатского бюро.

Заключение врача-психиатра по Лебедевой. Я узнала свою фамилию и почему-то сначала посмотрела на дату. Там стояло конец июля. До этого оставалось три недели.

Меня ещё никто не осматривал, а врач уже знал, как пройдёт приём.

Со слов супруга у меня были плаксивость, бессонница, вспышки агрессии после перенесённого похищения. Я, как оказалось, не понимаю значения подписываемых документов. С детства выраженный страх темноты.

Да, Кир шептал это Лерке в постели, она несла Ланскому, а тот отдал юристам. Моё детство дошло до этой папки по цепочке и теперь находилось у человека, который сейчас спал в моей кровати.

Под заключением лежало заявление в суд о признании гражданина недееспособным. Номер пустой, дата тоже. Заявитель — Вершинин Г., супруг.

Мы ещё не женаты, а я у него уже сумасшедшая.

Внизу стояла его подпись. Я провела по ней пальцем и нащупала бороздку. Именно его закорючка и пойдёт к судье.

Киру и Глебу нужны были от меня деньги. А мне просто хотелось, чтобы хоть один из них оказался другим.

Под заявлением, на дне ящика, лежала связка ключей и таблетка от домофона.

Сложив документы обратно, я зажала ключи зажала в кулаке, и металл врезался в ладонь. А после тихонечко скользнула в спальню, где Глеб спал на спине, раскинув руку на моей половине.

Я легла, сунула ключи под подушку и закрыла глаза. Во сне он повернулся и положил тяжёлую ладонь мне на бедро. Так я пролежала до утра и не шевельнулась.

Мне надо предупредить Кира о Лерке, ведь, кроме меня, никто ему скажет. Глеб по каким-то своим соображениям ему не говорил. Да и плевать на него.

Завтра, когда он уйдёт, я сбегу.

Глава 23

Ася

Глеб застёгивал пиджак, когда увидел в зеркале засос.

Я стояла в дверях спальни в его футболке и ждала, что он разозлится. Тронув тёмное пятно пальцем, он застегнул верхнюю пуговицу. И всё равно вылезало над краем.

Прятать его Глеб не стал. Повязал галстук и посмотрел на меня.

— Вечером приеду рано. Поговорим.

— О чём?

— Всё вечером.

Подойдя ко мне, Глеб взял меня за подбородок и поцеловал в губы. И так это выглядело привычно, словно делал подобное каждое утро последние сто лет. У меня чуть не подогнулись колени. Под подушкой лежали его ключи, и я молилась, чтобы он ушёл быстрее, пока я не передумала.

Замок щёлкнул, в коридоре затихали шаги, а после загудел лифт.

Я села на пол в прихожей и сидела, пока не перестали трястись руки.

Потом надела своё платье, другой одежды у меня здесь не было, и босоножки, в которых меня увезли с Рубинштейна. Сверху накинула его ветровку, рукава закатала. Ключи подошли, и дверь открылась тихо, за ней оказался обычный подъезд: чей-то самокат, коврик у соседней двери, лампочка под потолком.

Во дворе всё так же стояла чёрная машина, носом к подъезду. Я вышла следом за женщиной с коляской, держась у неё за спиной, и смотрела в другую сторону. Водитель сидел с телефоном у уха и я решила, что он болтает с женой.

Через два квартала я подняла руку на обочине. Остановилась старая машина с пожилым дядькой за рулём.

— Денег нет. Брат внизу отдаст.

Он посмотрел на мои босоножки и на ветровку до колен. На моём лице явно рисовалось отчаяние.

— Садись, дочка, — вздохнул мужчина.

Всю дорогу я репетировала.

Кир, твоя Лерка стучит. Кир, она вызвала то такси. Кир, она рассказывает им, как я боялась темноты.

Про Глеба я так ничего и не придумала. Скажу, что он держал меня у себя, и Кир его убьёт. Скажу, что спал со мной, и Кир убьёт его, после чего порежет на части. А про ремень, про засос и про то, как он уснул со мной, я и себе-то объяснить не могла.

Двор у нас ничуть не изменился. Тот же тополь, та же лавочка, на ней бабка с семечками. Палец сам набрал номер квартиры.

— Да-а? — протянул домофон Леркиным голосом.

Я застыла с поднятой рукой.

— Кто там? Курьер, что ли? Оставьте у двери, я потом заберу.

Отступив на шаг, я почувствовала, как колотиться сердце. Кир был на работе. А Лерка — у нас дома, отвечала на звонки, как хозяйка, и, наверное, пила кофе из маминой чашки.

Подняться я не могла. Увидит меня, и через минуту про это узнает Ланской.

Я решила дождаться брата. Перехватить его внизу, до того как он зайдёт к ней. Из подъезда вышел парень с собакой, я проскользнула в дверь за его спиной. Поднялась до площадки между третьим и четвёртым и села на ступеньку.

Семь лет назад я сидела здесь в чёрном платье, в котором была на похоронах. Глеб расположился ступенькой ниже и молчал до утра. На рассвете сходил в ларёк и принёс сладкий чай в пластиковом стаканчике. Я потом уснула у него на плече.

Прислонившись головой к стене, я закрыла глаза.

Внизу хлопнула дверь. На лестнице послышались тяжёлые и неторопливые шаги. Я узнала бы их где угодно, а тут и подавно.

Он остановился ступенькой ниже, как тогда. На секунду мне показалось, что сейчас Глеб сядет рядом и молча протянет стаканчик.

— Встала! — приказал он ледяным тоном.

— Не встану. Я жду брата.

— Подождём вместе. — Глеб сунул руки в карманы. — Кир придёт, посмотрит, кто у него на лестнице. Лерка выглянет на шум. Хочешь?

С неохотой я поднялась.

Во дворе его пальцы сомкнулись у меня на локте. Вырваться я не смогла. Бабка на лавочке перестала лузгать семечки, и я рванулась к ней.

— Помогите! Я его не знаю!

Бабка привстала, а Глеб даже шаг не сбил.

— Жена. Это всё нервы. Мы лечимся.

Он сказал это устало и бабка, поверив, села обратно. Посмотрела на меня с жалостью и покачала головой.

Колец у нас пока не было. Женой я ему ещё не стала, а сумасшедшей у него во рту уже была. Слово в слово как в той папке.

За аркой, у выезда со двора, стояла чёрная машина Ланского. Водитель смотрел на нас и не отводил глаз. Значит, он ехал за мной всю дорогу. А я сидела на лестнице и вспоминала чай.

В машине Глеба зазвонил телефон.

— Нашёл, — ответил он. — Нет, Георгий Андреевич. До квартиры не дошла… Понял.

Больше он не сказал ни слова до самого дома.

В прихожей протянул руку ладонью вверх.

— Ключи.

Я швырнула их ему в грудь и он, не глядя, поймал.

— Ты рылась в столе, — проговорил Глеб.

— А ты там держишь мою справку. — У меня задрожали губы, и я разозлилась на них. — Плаксивость. Бессонница. Страх темноты. Ты всё это подписал.

— Умная девочка, сама всё увидела.

— И всё?

Он смотрел на меня и молчал.

— Вечером ты хотел поговорить. О чём?

— Уже не о чем.

У меня перехватило горло.

— Я к Киру ехала про Лерку сказать. Кроме меня, никто ему не скажет.

— И что дальше? — Глеб шагнул ко мне, и я упёрлась спиной в дверь. — Он пошёл бы к ней сразу, ты его знаешь. Через минуту она звонит Ланскому. Через пять Ланской понимает, откуда Кир это взял. К вечеру Кира закапывают. Меня к ночи. А тебя везут обратно в подвал ждать суда.

— Она по домофону ответила, — выдавила я. — Я молчала.

На секунду Глеб прикрыл глаза. Плечи у него опустились, и тут же снова окаменели.

— Один раз ты уже сбежала от охраны. Напомнить, чем кончилось?

Ударить он не ударил, но я чувствовала себя паршиво. Смотрела на его шею с бордовым засосом над воротником, а внутри стоял ком. Я думала, Глеб мой, но сейчас я не знала человека напротив, и от вчерашнего на нём осталось одно пятно на шее.

— Пошёл ты, Вершинин.

Он и пошёл, только в спальню. Вернулся со своей подушкой и бросил её на диван в гостиной.

— Сегодня ты спишь одна.

Я думала, это и есть расплата. Он сам мне её обещал. Но Глеб проверил замки, сунул обе связки ключей во внутренний карман и остановился у двери.

— Ещё раз убежишь, и я сам отвезу тебя Ланскому.

Глава 24

Глеб

Я так и не взял подушку с дивана.

Сел на пол в коридоре, спиной к её двери, и вытянул ноги. Свет оставил гореть. К июлю белые ночи выдыхаются, после полуночи в квартире сереет, я помнил, что она с детства боится темноты. Пусть хоть полоска под дверью будет моя.

В её комнате было тихо, но Ася не спала.

Утром водитель Ланского мне первым позвонил.

— Ваша вышла пешком. Еду следом.

Я стоял в пробке на Литейном и смотрел на светофор, пока сзади не засигналили. Ключи. Запасной комплект, который лежит в столе с тех пор, как я въехал. Я про него и забыл. А кабинет по вечерам не запирал, потому что не хотел создавать иллюзию клетки.

Через двадцать минут водитель прислал адрес. Ну, конечно же, я знал его лучше своего. Куда ей ещё идти?

Когда увидел Асю, мои ладони находились в карманах, иначе я поднял бы её на руки и вынес, а водитель увидел бы, как шестёрка Ланского сдувает пылинки с заложницы.

Во дворе был спектакль. А вот в прихожей водителя не было и играть незачем, вот только половину я там сказал нарочно. Пусть боится: второй побег мне не прикрыть, и Ланской тогда уже спрашивать не станет, сделает.

Но ещё из меня вышел страх вперемешку со злостью. Надо было сказать ей, что она всё сделала правильно, не выдав себя Лерке, но я промолчал.

А чуть позже меня принял Ланской у себя в поместье.

— Садись, Глеб. Чаю?

— Спасибо, нет.

— Значит, девочка нашла ключи.

— Я их оставил.

Он поднял глаза поверх очков: мне явно надо было всё объяснить.

— Хотел знать, куда она побежит, — продолжил я. — Если бы знала, где у брата остальное, поехала бы туда. А она помчалась домой и там его ждала. Ася ничего не знает.

— А если бы дождалась?

— Не дождалась бы. За ней ехал ваш человек и я.

Ланской снял очки и долго протирал их платком. Неделю назад я перебивал его расчётом рисков. Сегодня ловлю заложниц на живца. Он довольно хорошо соображал и не любил неожиданностей.

Когда его взгляд скользнул по моей шее, я закрываться не стал.

— Вижу, с невестой вы поладили, — протянул старик.

— Работаю.

— Только не увлекайся. — Он доброжелательно улыбнулся. — Пока её никому не показывай. Гордееву тоже. А я подумаю, что с вами делать.

Кажется, я тоже попал под прицел. До этого дня мы разговаривали лишь о ней.

Вечером я отпер квартиру и увидел, что спальня закрыта. Я поставил на порог ужин и через час забрал нетронутым. Тарелкой в стену она не швырнула и то хлеб. Но мне не нравилась её злость.

Около полуночи я услышал странный звук из её комнаты. Сначала решил, что показалось, но после прислушался: она плакала в подушку, давилась, затихала и снова шмыгала носом.

Я положил ладонь на дверь, но с чем мне входить? Сейчас вряд ли какие-то слова её успокоят, а против подписи ничего нет.

Вечером я собирался сказать ей то, что с утра крутилось в голове. Папка для Ланского до суда не дойдёт, я её раньше сожгу вместе со столом.

Но было ещё кое-что. Я это репетировал и боялся. Хотел без приказа спросить, выйдет ли она за меня вот так, без всего этого хаоса. И даже приготовился услышать «нет».

Утром, когда я смотрел на неё, мне показалось, что уже можно и что у меня есть хотя бы этот вечер. Но именно в это время у неё уже лежали ключи под подушкой.

И после нашей ссоры говорить стало не о чем. Спрашивать девушку, выйдет ли она за тебя, когда ты только что приволок её домой за локоть, нельзя. Она услышит в вопросе ещё один приказ и будет права.

К ночи плач стих, а Ася так и не уснула, я слышал, как скрипнула кровать, как девушка повернулась и замерла. Может, тоже вслушивалась в звуки коридора.

Неделю назад я был Маской у её двери и она звала меня зайти просто так, без всякой причины. Этому незнакомому мужику она верила. Но вот Глеб Вершинин для неё — враг номер один. Если разобраться, правильно делает: Маска ни разу ей не соврал.

В начале третьего завибрировал телефон. Ланскому что-то приспичило, хотя это вовсе не в его характере звонить мне так поздно.

Посмотрев на экран, я шёпотом ответил, не вставая с пола:

— Слушаю.

— Не спишь, Глеб?

— Да куда мне ночью спать? — съязвил я.

— Я подумал, что с вами делать, — протянул он. — Свадьба в субботу. Я буду свидетелем.

И отключился.

Ну, конечно, именно о такой свадьбе мы все и мечтали, чтобы над нами нависал палач. Но отказаться мы не могли. Не тот случай.

Глава 25

Ася

Его голос раздался прямо за дверью и почему-то с пола.

— Гордеева, сегодня не приходи… Перенесём. Сам наберу.

Глеб звонил Лерке в семь утра, сиплым голосом неспавшего человека перенося всё на пятницу. А мне вчера сказал, что говорить нам уже не о чем.

Под рёбра ткнула тупая ревность, и я разозлилась ещё и на неё. Нашла время.

Потом до меня дошло, почему голос шёл снизу. Он сидел на полу под моей дверью. Полоска света в щели за всю ночь ни разу не погасла, а я, дура, думала, что он просто забыл выключить.

Я лежала и смотрела в пустоту опухшими глазами. За ночь я придумала ему сто фраз и все выбросила. Глебу я не верила. Подпись, жена, нервы, лечимся. Он врал Ланскому, Киру, мне про звонок брата, и я уже не могла разобрать, где у него кончается одна ложь и начинается другая.

А человек в маске мне не врал ни разу. Слов у него и было-то штук двадцать. Сказал, что не так, и не взял меня, когда я сама к нему лезла. Велел не снимать балаклаву, иначе убьёт, я и жива.

Смешно, ведь это один и тот же человек.

После съёмки Глеб сунул маску на верхнюю полку шкафа. Встав на цыпочки, я нашарила трикотаж. Рядом лежали перчатки, а под ними что-то твёрдое.

Это была чёрная коробка в магазинной плёнке. Я сдёрнула её и только потом подумала, что лезу не в своё.

Внутри лежали какие-то две вещицы. Одна маленькая, гладкая, с узким основанием, и я сначала не поняла, для чего она, а когда осознала, у меня загорелись уши. Вторая длинная и тяжёлая, с круглой мягкой головкой, с виду массажёр. Только я уже знала, что массировать им будут явно не шею. Тюбик смазки. На дне чек.

По дате я вспомнила тот день сразу. Это было наутро после того, как он не дал мне кончить.

Значит, Глеб ушёл от меня, ревущей в подушку, а затем поехал и купил вот это. Стоял в каком-то магазине, выбирал. Положил на полку и молчал. А вчера тащил меня за локоть через двор, пока здесь у него лежала моя коробка.

Меня бросило в жар, а следом накрыла злость, да такая, что затряслись руки.

Я положила балаклаву на свою подушку рядом с коробкой и открыла дверь.

Глеб поднимался с пола. Вчерашняя рубашка была измята, глаза красные. Телефон он так и держал в руке.

— Зайди.

Вершинин застыл. В клетке я позвала его так же, просто так, когда мне от него уже ничего не было нужно. Он это помнил, я видела по тому, как дёрнулся у него кадык.

Шагнув в комнату, Глеб увидел подушку. Потом его взгляд перескочил на коробку. Правая рука поднялась к левой, и большой палец пошёл по костяшкам.

— Ася, папка…

— Молчи. Я тебе не верю.

Взяв балаклаву, я сама натянула её на него. Пришлось встать на цыпочки, и Глеб послушно наклонил голову. Трикотаж съехал на лицо, и в прорезях остались одни тёмные глаза, почти чёрные.

После этого я швырнула перчатки ему в грудь. Он поймал и медленно надел, не сводя с меня глаз.

Я расстегнула цепочку, сняла кольцо и зажала в кулаке. Подняла кулак, чтобы он видел.

— Сегодня можно всё.

Нам надо было сбросить пар. Надо было, чтобы у обоих ушла злость, а другого способа мы не знали. И чем сильнее бесились друг на друга, тем жёстче выходило в постели. Но именно этого я сейчас и хотела. Слёзы не помогали, так зачем отказываться от проверенного способа?

Глеб долго смотрел на кулак, после чего взял из коробки маленький и тюбик, сунул в карман брюк. Наклонился ко мне, и я услышала шёпот, от которого неделю назад у меня отнимались ноги.

— Беги.

И я помчалась босиком по коридору, прямиком в гостиную. На диване валялась его подушка. Схватив её, я запустила ему в голову. Он отбил её локтем, даже не замедлив шага.

Глеб не бежал. Шёл спокойным шагом, а я металась от стены к стене, и вся огромная квартира вдруг стала размером с мою клетку.

На кухне я встала за стол. Он остановился напротив.

— Ну давай, — выдохнула я, и голос у меня сорвался в смех. — Догоняй, пёс Вершинина.

Он шагнул влево, я тоже. Он вправо. Потом взялся рукой за край стола и отодвинул его вместе со мной. Стул грохнулся на плитку. Я нырнула у него под локтем и перчатка цапнула край футболки, отчего у меня на боку треснул шов.

Вылетев в прихожую, я вцепилась в ручку входной двери. Там было заперто, а ключи у него в кармане.

Глеб врезался в меня сзади всем телом и вдавил в дверь. Потом развернул лицом к себе и одной рукой собрал мои запястья над головой. Кулак с кольцом оказался рядом с его перчаткой, на уровне его глаз.

Извернувшись, я изо всех сил вцепилась зубами ему в плечо через рубашку, до хруста ткани. Он зашипел.

— Кусаешься, дрянь?

— Пусти, урод!

Я ударила коленом, а он поймал его бедром и прижал. Перчатка скользнула мне под футболку, по животу вниз, и рванула трусы. Резинка лопнула. Палец в коже медленно провёл по мне, и я поняла, какая мокрая там.

Он тоже всё почувствовал.

— Течёшь, сука.

Мне хотелось убить его за то, что это правда.

Глеб легко шлёпнул меня пальцами прямо по клитору и меня подбросило. Я вскрикнула, а он шлёпнул ещё раз, и ещё, тихонько, и каждый раз меня дёргало, как от искры, а между шлепками перчатка гладила, кружила, давила, и я уже не понимала, чего жду, следующего шлепка или чтобы он не останавливался. Я ругалась на него последними словами и сама подавалась бёдрами ему в ладонь.

Два пальца вошли в меня разом. Большой остался снаружи и кружил.

— Ненавижу… — выла я ему в плечо. — Сволочь, ненавижу…

Кончила я прямо у двери, через которую сбежала. Закричала так, что, наверное, услышал водитель внизу, и мне было плевать.

Глеб не дал мне сползти. Развернул лицом к двери и прижал щекой к холодному металлу. Запястья так и остались у него в руке, над моей головой. Я услышала щелчок тюбика.

Скользкий палец лёг между ягодиц. Я замерла.

— Не смей.

Он посмотрел на мой кулак. Кольцо было там, я сжимала его так, что ныли ладони. Палец надавил и не спеша вошёл, отчего меня всю стянуло в одну точку. Было стыдно и горело лицо. В то же время внутри всё искрилось, отчего я прикусила губу.

Потом палец сменила маленькая гладкая штука. Щелчок, и она загудела внутри меня. Колени у меня подогнулись, и держалась я теперь только на его руке.

Над ухом хрустнула фольга.

Он вошёл одним толчком. Внутри было тесно до безумия, его член, гудение, и меня распирало так, что я не могла вдохнуть. Он вбивался в меня, и каждый раз дверь отзывалась гулом, и я вместе с ней.

— Тесно? — шепнул он.

— Пошёл ты…

— Громче, шлюха.

Я заорала. Он вбивался, держал мои руки, и я чувствовала через рубашку, как у него колотится сердце. Тот, кто вчера тащил меня через двор с холодными глазами, сейчас дышал так, будто его самого гнали всю ночь. А я старалась не думать, как схожу с ума от этой грубости, от грязных слов и от его контроля.

Глеб вышел из меня рывком и гудение смолкло, маленькая штука полетела куда-то на коврик. Хрустнула стягиваемая резина. Перчатка намотала мои волосы на кулак, и он опустил меня на колени.

— Соси.

Я подняла глаза на прорези. Вчера он не дал мне сказать ни слова. Сейчас я тоже не могла бы, даже если б захотела.

Я взяла его в рот сразу глубоко. Глеб держал меня за волосы и сам задавал ритм, да такой, что на глазах выступили слёзы, а я впилась ногтями ему в бёдра через брюки. Зарычав, он толкнулся глубже и кончил, прижимая мою голову к себе. Я проглотила всё, и только тогда он разжал кулак.

Рывком он поднял меня с колен, задрал край балаклавы до носа и впился мне в рот. Целовал жадно, вылизывал губы, прикусывал и снова целовал.

— Губы истерзала… — прошептал он мне в рот. — Завтра под фату.

Я сорвала с него балаклаву и под ней было красное лицо, мокрый лоб, сломанный нос. Вершинин. Тот, который подписал.

И я плюнула в него.

Стало тихо. Он медленно вытер щёку тыльной стороной перчатки. Посмотрел на перчатку, потом на меня.

— Ну всё, сука, — проговорил он своим низким и спокойным голосом. — Доигралась.

Глеб перекинул меня через плечо, как мешок, и я тут же заколотила его кулаками по спине, не разжимая их. Орала, а он нёс меня по коридору. Зайдя в комнату, швырнул на кровать.

Футболку Глеб сдёрнул с меня через голову. Сам скинул рубашку, пуговицы опять поскакали по паркету. Перчатки стянул зубами. Голыми руками он собрал мои запястья и прижал к матрасу над головой. Кулак с кольцом лёг у него перед глазами.

Вторую штуку из коробки он достал свободной рукой. Щелчок, низкое тяжёлое гудение.

— Нет, — выдохнула я. — Глеб, нет.

— Кольцо у тебя.

Он прижал головку к клитору и меня выгнуло так, что я ударилась затылком о спинку кровати. Это было слишком, сразу, через край, после двери у меня там всё и так горело. Я дёргалась, а он держал мои руки и не убирал. Оргазм вырвался из меня почти сразу, и я подумала, что сейчас он отпустит.