Эту не трогать

Но Глеб даже не собирался.

— Ещё, — бросил он. — Дай мне ещё один.

— Сволочь… Убью…

— Потом попробуешь.

Следующий был долгий и рваный, у меня стучали зубы, бёдра ходили ходуном. Я вывернула шею и вцепилась зубами ему в грудь у соска. Он и не дёрнулся, только сильнее прижал гудящую головку. Ещё один я уже не почувствовала отдельно, он накрыл меня, когда я не выплыла из прошлого.

Гудение смолкло и вибратор полетел куда-то в сторону, после чего Глеб отпустил мои руки, чтобы раскатать презерватив, и я тут же вцепилась ногтями ему в спину. Провела вниз со всей силы, через лопатки, через нарисованный на коже пузырь. Пусть носит.

Он вошёл в меня, и я заскулила. Там всё стало таким чувствительным, что каждое движение било током до самых пяток. Глеб снова поймал мои запястья и прижал над головой.

— Как тебе кончать на моём члене, а? Скажи.

Я не могла сказать. Только хвала ртом воздух.

Он двигался резко, потом вдруг замедлился. Глаза у него стали совсем чёрные.

— Тише. Давай чуть сбавим скорость. Хочу почувствовать.

И почувствовал, как меня сжало вокруг него снова. Тело затрясло, а он застонал сквозь зубы, ткнувшись лбом мне в лоб.

— Глеб… — Я захлёбывалась словами. — Хватит… Не могу больше… Пожалуйста, закончи… Не могу…

Он поднял голову и посмотрел на мой кулак. Потом мне в глаза.

— Разожми, и всё.

Я этого делать не стала. Злость ещё не вся вышла. Голова соображала. А мне хотелось, чтобы все мысли отключились.

— Значит, можешь, — выдохнул он хрипло. — Терпи, девочка.

Он задвигался быстро и глубоко. Я кричала, рыдала, выгибалась ему навстречу, и последний оргазм вышел из меня вместе со слезами, будто вытащил наружу всё, что я копила со вчерашнего утра. Двор, бабку, подпись. Глеб кончил следом, вбившись в меня до упора, и рухнул сверху всей тяжестью. Он был мокрый.

Мы так долго лежали. Его сердце колотилось мне в грудь.

Потом он поднял голову и поцеловал меня. Совсем по-другому. Медленно, едва касаясь, сначала нижнюю губу, потом верхнюю, как будто трогал ссадину. За два дня это была первая мягкая вещь, которую он мне дал.

Я заплакала опять, но уже тихо.

Тогда он отпустил мои руки и прошёлся ладонями по телу. На коже краснели отпечатки его пальцев. Он повертел мои руки на свету и, кажется, остался доволен: к завтрашнему дню сойдёт. Пальцами откинул волосы с моей шеи, оглядел её. Там было чисто, потому что Глеб за этим следил, даже когда держал меня за волосы.

Губы у меня распухли. Это он тоже увидел и ничего не сказал.

На нём я насчитала бы много чего, если бы хотела. Укус на плече, отпечаток зубов у соска, лиловые пятна моих ногтей на бёдрах. И на спине красные полосы, прямо по самому лезвию ножа.

Он принёс воды и держал стакан, пока я пила. Укрыл меня одеялом и сел рядом.

— Принеси маску, — попросила я.

Посмотрев на меня, Глеб встал и вышел. Вернулся с балаклавой в руке.

Я села, кутаясь в одеяло, взяла её и натянула на него сама. Пришлось подняться на колени, чтобы достать. Опять в прорезях одни глаза.

— Подпись, — выдавила я. — Для Ланского?

Он секунду молчал и я уже успела испугаться.

— Да, — шепнул он.

Я выдохнула. Этот мне ни разу не соврал.

— А остальное?

Ответа не было. Человек в маске сидел на краю кровати и молчал. Больше он сегодня не даст. Но мне хватило и этого.

Я разжала кулак и увидела, что кольцо прилипло к ладони, а под ним остался глубокий красный отпечаток. Глеб взял мою руку и долго на него смотрел.

В дверь позвонили.

Стянув балаклаву, Вершинин напялил брюки и вышел. Я слышала, как щёлкнули замки, как что-то пробубнил мужской голос и дверь закрылась.

Глеб вернулся с длинной белой коробкой, перевязанной лентой. Положил её на кровать.

На карточке стояли мои инициалы.

Развязав ленту, я уставилась на белый шёлк. Он был простой, но дорогой, с узкими рукавами, чтобы прятать запястья. Я приложила его к себе и поняла, что размер мой до сантиметра.

Глеб стоял у окна и тёр костяшки.

Видимо, даже платье выбирает мне хозяин.

Мой взгляд скользнул к балаклаве. Завтра я выхожу замуж. Знать бы ещё, за которого из них.

Глава 26

Ася

По спине шли пуговицы от поясницы и до затылка. Их застёгивал Глеб.

Я стояла лицом к зеркалу в прихожей и смотрела, как у него ничего не выходит. Пальцы, которые вчера порвали на мне трусы, теперь никак не попадали в петли. Он промахивался, сопел и начинал заново.

Губы у меня так и не прошли. Я замазала их тональником, потом стёрла и махнула рукой. Пусть смотрят.

Последнюю пуговицу он застегнул под волосами и задержал там пальцы. Мамино кольцо висело на цепочке под шёлком.

— Жалко, в загс нельзя в маске, — бросила я его отражению. — Я бы хоть знала, за кого выхожу.

Он поднял глаза и ничего не ответил. Только руку с моей шеи убрал не сразу.

Внизу ждала чёрная машина Ланского. За рулём сидел незнакомый парень в костюме, стриженный под ноль. Он покосился на нас в зеркало и хмыкнул, отчего у меня свело живот. Этим смешком он сопровождал каждый поднос, который ставил мне на тумбочку, когда обещал, что скоро я отмучаюсь. На торпеде лежал телефон.

Это же… Оператор. Я ни разу не видела его без балаклавы, а лицо под ней оказалось самое обыкновенное, курносое, с прыщом на подбородке.

На заднем сиденье лежала моя сумка.

Ремешок был оторван, на боку царапина. Той самой сумкой я отбивалась во дворе. Внутри всё осталось на месте: помада, ключи от квартиры, где теперь хозяйничает Лерка, паспорт. И красная корочка с золотыми буквами. Мой диплом, который мы с ней обмывали. Его даже не помяли.

— Хозяин велел вернуть, — буркнул Оператор в зеркало. — Паспорт нужен.

Глеб всю дорогу смотрел в окно. На каком-то светофоре его рука переместилась на сиденье между нами, ладонью вверх. Я не шевельнулась. Тогда он взял сам и переплёл наши пальцы.

Через минут пятнадцать мы приехали в маленький районный загс с облезлой лепниной и фикусом в кадке. В зале было пусто: ни гостей, ни музыки, только регистраторша с ниткой жемчуга на шее и Ланской у окна.

Он был в светлом костюме, с белой гвоздикой в петлице. Прямо картина маслом: добрый дедушка приехал на свадьбу внучки.

Увидев меня, мужчина развёл руками.

— Красавица. Я так и думал, что размер подойдёт. — Потом посмотрел на мои губы, на воротник Глеба и ласково улыбнулся. — Вижу, жених до вечера не дотерпел.

У меня вспыхнули щёки, и вместе с ними внутри заискрилась злость.

Свидетелем жениха встал Ланской. Со стороны невесты к столу вышел Оператор, одёргивая пиджак.

Больше со стороны невесты не было никого. Мама плакала бы с самого утра, папа делал бы вид, что у него соринка в глазу. А Кир разнёс бы здесь всё к чертям, начиная с фикуса.

Регистраторша читала по бумажке про семью и ответственность, а я не слушала.

— Согласны ли вы, Глеб Андреевич…

— Да, — ответил он, так и не дослушав её.

И всё это время смотрел на меня.

Кашлянув, регистраторша повернулась ко мне.

— Согласны ли вы…

Меня впервые спрашивали, хочу ли я. И этот вопрос задала тётка, которой заплатили, чтобы мой ответ ничего не значил.

Я нащупала через шёлк мамино кольцо и сжала.

Разожми — и всё. Такой наш уговор в постели.

Но здесь это не работало. За спиной стоял Ланской, у двери Оператор, и моё «нет» стоило бы очень дорого.

Только в ту секунду я думала совсем о другом. О том человека, которого он прячет под Маской.

— Да.

И это слово как-то зло вырвалось из меня.

Регистраторша развернула ко мне толстую книгу, а там в моей графе уже было напечатано: Вершинина. Ну конечно, фамилию за меня тоже выбрали, ещё когда писали заявление, которого я в глаза не видела.

Рядом красовалась подпись Глеба.

Взяв ручку, я быстро черканула свою.

Глеб вытащил из кармана простые кольца без камешков и когда его пальцы коснулись меня, я почувствовала, какие они ледяные. А кольцо село как влитое.

Платье впору, кольцо тоже. Один знал мой размер, потому что у него так заведено, всё про всех знать, а второй, видно, насмотрелся на мою ладонь. Я всё время крутила кольцо, пока регистраторша искала, куда приткнуть ручку.

С его кольцом я провозилась дольше. Руки ходили ходуном, и оно упёрлось в костяшку, как раз в шрам. Глеб стоял и ждал, ни разу не дёрнулся, пока я его дотолкала.

— Горько! — Ланской сухо хлопнул в ладоши. — Ну что же вы? Горько.

Он поднял телефон.

Взяв меня за подбородок, Глеб осторожно поцеловал, едва касаясь распухших губ. Это была роль для Ланского и для его камеры, я понимала. Нежность была Вершининская, не Маски. Так умел только Глеб. А потом он начал отстраняться, и я потянулась за ним и впилась в губы так, что он качнулся. Голова не поспевала за моими действиями. Я ненавидела Вершинина. И в то же время любила. Это чувство разливалось по моим венам сладким ядом. Его ладонь скользнула мне на спину и вжала в себя.

— Прекрасно. — Ланской водил пальцем по экрану. — Брату твоему отправлю. Пусть порадуется за сестру.

Палец старика нажал на экран и фотография улетела. Где-то на Обводном сейчас загудел телефон у брата в кармане.

Я дёрнулась, а Глеб удержал меня за талию.

— Тихо, — шепнул он мне в волосы, как Маска.

Отмечать поехали к Ланскому.

Там всё было так же. Тот же дом, та же гостиная, тот же стол у окна, за которым меня поили чаем после подвала. Только теперь на скатерти стояли шампанское в ведёрке со льдом и торт с белыми розочками. От аромата ванили меня замутило.

Подвал был где-то под нами. Я сидела над ним в белом шёлке и не могла заставить себя взять вилку.

Ланской сам разлил шампанское, Оператор встал у двери. Под столом Глеб положил ладонь мне на колено и я не стала сбрасывать.

В какой-то момент хозяин поднялся с бокалом.

— Ну что ж. — Он оглядел нас. — Теперь вы Вершинина, дорогая. Значит, выпьем за Лебедевых.

Я не поняла и посмотрела на Глеба. Ладонь у меня на колене окаменела.

— Я знал ваших родителей, — мягко продолжил Ланской. — Хорошие были люди.

Он выпил до дна и аккуратно поставил бокал на скатерть.

Пальцы Глеба сжались, отчего я чуть не вскрикнула. Но я увидела кое-что любопытное: свой бокал Вершинин так и не поднял.

Глава 27

Глеб

Старый хрен смотрел на мою руку.

Весь тост, пока говорил ей про хороших людей, Ланской держал бокал у губ и поглядывал туда, где под скатертью моя ладонь лежала у неё на колене. Потом на мой бокал. А я так и не поднял его, и шампанское в нём выдохлось.

Дошло до меня только в машине, когда Толян вырулил за ворота и я разжал пальцы. Тост он говорил ей, а проверял меня.

Два года я сидел за его столом и ни разу не дёрнулся. Он при мне поминал Кира, предлагал мне овдоветь через месяц после свадьбы, и я всё это спокойно глотал. Сегодня из-за одной фамилии не смог поднять бокал.

Молодец, Вершинин. Два года держался, чтобы спалиться на собственной свадьбе.

Теперь он будет думать, почему.

Ася сидела у другого окна и на Литейном она повернула голову, глянула на мою руку, а после снова отвернулась к стеклу. Я и не заметил, что опять тру костяшки.

Она всё видела, однако при Толяне не спросит, а дома — обязательно.

Уже на мосту я решил, что ей отвечу и до квартиры меня мутило от этого решения.

В прихожей Ася даже не стала разуваться. Простучала каблуками в спальню, и я услышал, как скрипнула дверца шкафа.

Вернулась она с балаклавой.

Чёрный трикотаж свисал у неё из пальцев. Она протянула его мне, не говоря ни слова, и мне стало ясно, о чём будет вопрос. Важное она теперь спрашивает у Маски.

— Надень.

— Нет.

— Почему? — не поняла девушка.

— Сегодня без неё.

Пусть хоть это у нас останется. Врать буду я сам, своим лицом. Мне не привыкать.

Она опустила руку, и балаклава повисла у бедра.

— Ладно. Тогда ты, — тихо произнесла Ася. — Откуда он знал моих родителей?

— Не знал.

— Он же при всех...

— У него на всех досье, Ась. На тебя, на Кира, на меня. Прочитал всю их подноготную и решил развлечься. Напугать невесту на свадьбе, посмотреть, как побледнеет.

Во мне даже ничего не запнулось. Хорошо меня Ланской выучил.

— А бокал почему не поднял?

— Не стал пить за твоих с ним.

Это была одна-единственная правда, и я сунул её в кучу вранья, чтобы её не разглядели.

Глядя на меня, Ася покусывала распухшую губу. Я видел, как она решает.

— Ладно, — выдохнула она и бросила балаклаву на тумбочку.

После всего этого ада ей хотелось поверить хоть чему-нибудь, и подвернулся я.

Вот ты и соврал жене в первый же вечер, Вершинин. Поздравляю. Даже до ночи не дотянул.

Она повернулась ко мне спиной, к зеркалу.

— Расстегни. Сама не дотянусь.

Утром, застёгивая эти чёртовы пуговицы, я промахивался, будто пьяный. Сейчас же пальцы слушались. Первую пуговицу, под волосами, я расстегнул и сразу прижался губами к её шее, отчего Ася вздрогнула и замерла.

Следующие тоже шли с поцелуями.

— Ты так до утра провозишься, — пробормотала она, опуская голову.

— А я не тороплюсь.

Шёлк медленно расходился. Я целовал каждую полоску голой кожи, опускаясь всё ниже, и где-то на середине спины она перестала язвить, лишь дышала, упираясь ладонями в зеркало, и я видел в нём её лицо с закрытыми глазами. На пояснице розовел след от резинки. Его я целовал дольше всего.

Платье соскользнуло к её ногам и, переступив через него, Ася обернулась. А я поцеловал её в губы, едва касаясь. Она сама потянулась, приоткрыв рот, и мне пришлось держать себя за шкирку, чтобы не вжать её в это зеркало.

Мамино кольцо висело у неё на цепочке между грудей, моё — блестело на пальце. Я опустился на колени.

— Ты чего? — Она даже отступила на полшага.

На бедре, там, где за столом сжалась моя рука, наливался синяк. По пятну от каждого моего пальца. Я поцеловал каждое по очереди.

— Это я тебя так, — пробормотал я в её кожу.

— Ты меня за весь день только так и держал. — Её пальцы зарылись мне в волосы. — Как будто я сбегу прямо из-за стола.

Я бы и держал. Если бы Ася дёрнулась к Ланскому с вопросами, я бы держал её сильнее.

Подхватив жену на руки, я отнёс её на кровать. Она тут же потянула меня на себя, рванула рубашку, и пуговица отскочила куда-то под шкаф.

— Давай как вчера, — шепнула она мне в губы. — Жёстко.

Я приподнялся на локте и посмотрел на неё. Губы распухли, на запястьях ещё желтели вчерашние отпечатки, на колене мои пальцы.

— Полюбила жёстко, значит? — провёл я большим пальцем по её нижней губе. — Развратил я тебя, Вершинина.

Она замерла и я тоже. Фамилия выпорхнула сама.

— Сам виноват, — фыркнула Ася, но щёки у неё порозовели, сделав вид, что я ничего не сказал.

— Будем так каждую ночь, к осени повезу тебя в травмпункт. Скажу, упала с лестницы. Раз тридцать подряд.

Она впервые за день тихо засмеялась, уткнувшись мне в плечо, и меня от этого смеха чуть не скрутило.

— Нет, — проговорил я, целуя её в висок. — Сегодня по-другому.

— Почему?

Потому что сегодня я соврал тебе в лицо. Потому что старый ублюдок за столом поднял бокал за твою мать. Потому что я не знаю, сколько у меня ещё таких ночей.

— Потому что я так хочу, — вылетело из меня.

Я целовал её долго. Губы, уголок рта, подбородок, горло, где под кожей бился пульс. Каждый раз, когда Ася тянула меня за плечи, требуя быстрее, я возвращался к её губам и целовал, пока она не забывала, о чём просила.

У неё сразу затвердели соски. Сегодня я их не тронул зубами, только губами и языком. Медленно водил, пока она не начала шёпотом ругаться выгибаться мне навстречу. Потом скользнул по животу, по синяку на бедре, по нежной внутренней стороне.

Она была мокрая насквозь. Я не спеша стянул трусы и провёл языком, отчего Ася выгнулась..

— Глеб... Господи...

Я не торопился. Держал её за бёдра, не давая уползти, и слушал, как сбивается её дыхание. Она протяжно кончила у меня на языке, всё это время гладя меня по волосам.

Надорвав фольгу зубами, я не отрывал от её взгляда. Она смотрела, как я раскатываю презерватив, и облизывала губы, а у меня в голове стало пусто и жарко.

Когда я навис над ней, Ася поймала мою правую руку и переплела пальцы со своими, отчего кольца стукнулись друг о друга, и её кольцо коснулось моего шрама.

От этого внутри всё взорвалось.

Я медленно вошёл в неё до самого конца и остановился. Охнув, Ася вцепилась мне в плечо свободной рукой.

После вчерашнего у неё там всё было чувствительное, и она туго сжималась вокруг меня, будто сама себя проверяла.

— Больно?

— Нет. — Она мотнула головой по подушке. — Двигайся.

Я неторопливо качался. Выходил почти до конца и снова входил до упора, целуя её на каждом толчке, и смотрел, как у неё меняется лицо. Ася подавалась бёдрами навстречу, кусала мне плечо, торопила, а я держал темп.

Она сдалась она первой: закрыла глаза, обхватила меня ногами и последовала за моим ритмом.

— Ты сегодня какой-то... — Ася сбилась, ловя воздух. — Будто я стеклянная.

— Сегодня да.

Свет падал в спальню мутными лучами и в нём я видел всё. Родинку под левой грудью, мокрые от пота волосы на виске, её ладонь в моей. И запоминал, будто завтра у меня это отберут.

Может, и отберут. Ты же знаешь, Вершинин, что лежит у тебя на антресоли. Знаешь, что Ася сделает, когда увидит.

Её начало трясти. Она сжималась вокруг моего члена всё сильнее и вдруг открыла глаза, смотрела прямо на меня неотрывно.

— Глеб… — выдохнула она.

— Чёрт, девочка, ты меня с ума сводишь, — шепнул я ей в губы. — Вот так. Да!

Она кончила, вжавшись в меня всем телом, и пальцы её стиснули мою руку так, что кольцо врезалось в кость. И меня понесло.

Я люблю её.

Эта мысль ворвалась вместе со всем остальным, и я понял, что она там давно. С самого начала. А когда оно было, я уже и не помнил. Слово полезло на язык, и я чуть его не сказал. Вцепился ей в губы, не давая себе открыть рот, и кончил, рыча ей в поцелуй, не отпуская её руки.

— Блядь, Ася... — выдохнул я ей в шею, когда смог дышать.

Сказать то, другое, я не мог. Мужик, которого держат на поводке, такое не говорит. Не обещает. Скажу сегодня, а завтра она откроет ту папку, и потом в лицо всё это и швырнёт.

Я долго лежал на ней, не шевелясь. Ася гладила меня по вчерашним царапинам и молчала.

Чуть позже я принёс ей воды, и она выпила половину, держа стакан двумя руками, как ребёнок. Затем я укрыл её одеялом. Осмотрел губы, колено. Синяк к утру расплывётся и будет желтеть неделю.

Сам наставил, сам и рассматривай.

Она лежала на боку, лицом ко мне, и большим пальцем крутила обручальное кольцо.

— Папку я сожгу, — проговорил я, устраиваясь рядом.

У неё замерли пальцы.

— Какую?

— Ту, от юристов Ланского. Заключение психиатра, заявление в суд.

— Ты же её подписал, — приподнялась Ася на локте.

— Для Ланского. До суда она не дойдёт. Сожгу вместе с подписью.

Она о чём-то размышляла, явно не доверяя мне до конца.

— А почему сейчас? — спросила наконец Ася. — Почему не вчера?

— Потому что ты теперь моя жена. Жене про такое не врут.

Сказал и сам услышал, что сказал. Час назад я врал этой жене про её мать.

Сука ты, Вершинин. Какая же ты сука.

Она этого не заметила и, придвинувшись ближе, уткнулась мне в плечо. Такая тёплая и сонная.

— А ты меня так и не спросил, согласна ли я, — пробормотала она. — Ни разу. Все решили за нас, а ты не спросил.

— И что бы ты ответила?

— Спроси когда-нибудь нормально, тогда и узнаешь.

И уснула почти сразу, будто её выключили. Ладонь с кольцом так и осталась лежать у меня на груди.

Около трёх завибрировал телефон. Я тихонько вылез, стараясь не разбудить, и вытащил его из кармана пиджака на стуле.

Это был Кир. Он не писал мне с того утра, когда просил перезвонить. Сообщение было длинное, с корявыми словами. Я стоял голый на тёмной кухне и читал его.

«Ты сука, Вершинин. Тварь продажная. Я тебе хер отрежу и в глотку затолкаю понял? Яйца по одному вырву и сожрать заставлю. Живая, говоришь? Ты мне в глаза смотрел и говорил живая, а сам её трахал. Я её заберу. Слышишь? Заберу. А тебя закопаю живым, гнида, и сверху сам нассу».

Судя по пляшущим буквам, Кир был пьян в хламину. И он так пишет, когда уже решил. Днём открыл фотографию, напился, чтобы не передумать, а теперь полезет напролом её забирать. Вместе со своими парнями из сервиса попрётся прямо на людей Ланского. И ляжет. А она будет смотреть.

— Блядь, Кир, — прошептал я, закрыв глаза.

Удалять я не стал. Показывать ей тоже. Положил телефон на стол и стоял над ним, упираясь кулаками в столешницу.

Ещё одна вещь, о которой я ей не скажу. И самое тяжёлое тоже, что лежит у меня два года.

В темноте я поставил табуретку под антресоль. Там у меня с переезда лежала старая спортивная сумка. В ней боксёрские бинты, засохшие, как картон. А под ними находилась серая папка.

Я не стал её открывать. Что там про смерть её родителей, я помню наизусть. Два года назад прочёл, и потом месяц не мог смотреть Киру в глаза. С тех пор так и вожу её с собой. Ни сжечь не могу, ни отдать.

А сегодня Ланской поднял бокал за Лебедевых, а Ася спросила меня, и я соврал ей так, что на лице ничего не дрогнуло. Завтра совру ещё. Потом ещё. В конце концов Кир полезет её забирать, и я опять буду говорить ей, что ничего не знаю.

Нет. Хватит. Я был трусом два года, пора уже всё рассказать.

Положив папку в ящик стола, я на секунду задержался. Сейчас там две папки. Утром первую сожгу при ней. Вторую — отдам ей в руки. Пусть потом швыряет в меня чем захочет. Хоть кольцом.

Ася спала, откинув руку на мою половину. Я лёг рядом, положил её ладонь обратно себе на грудь и накрыл своей.

Утром между нами исчезнут все тайны.

Глава 28

Ася

Я крутила кольцо на пальце у Глеба, пока он спал, и оно каждый раз цеплялось за шрам. Он так и не убрал ладонь, держал мою у себя на груди. Его сердце спокойно стучало.

Уже наступило воскресенье. Где-то внизу текла Нева, во дворе наверняка торчала машина Ланского, и мне впервые было на неё плевать.

Я лежала и пробовала слово на вкус. Счастлива. Звучало глупо. Пока мне было сложно определиться с этим. Похищение, подвал, свадьба, где свидетелем был бандит. И вот лежу голая на мужике, которого четыре года ненавидела, и улыбаюсь, как последняя дура.

Папку он сожжёт.

А потом я ещё ляпнула, чтобы он когда-нибудь спросил меня нормально. Щёки загорелись от одного воспоминания, и я уткнулась носом ему в плечо.

Кто тебя за язык тянул, Лебедева? Вершинина. Тьфу ты.

— Не спишь, — пробормотал он мне в макушку.

— Сплю.

— Врёшь.

Его рука съехала с моей ладони на спину и медленно пошла по позвонкам. Я выгнулась, как кошка, и сама себя устыдилась.

— Колено покажи.

— Сам смотри. Ты наставил.

Откинув одеяло, Глеб приподнялся на локте и долго разглядывал пять пятен, за ночь расплывшихся в одну жёлто-лиловую кляксу. Потом наклонился и поцеловал.