Эту не трогать

Через пять минут Ася уже спала, в отличие от меня.

Я лежал, уткнувшись в её затылок, и боялся пошевелиться.

В пятом часу на тумбочке загорелся телефон и на экране высветилось имя Степаныча. Обычно я сразу отвечал на его звонок, а сейчас дал ему отзвониться, потому что у меня на рука спала Ася.

Через минуту от него же пришло сообщение: «Слышал, жена у тебя приболела. Береги её, сынок».

А вот это странно, потому что никому не говорил про магазин, даже ей.

Глава 32

Ася

В начале второго завибрировал его телефон.

Мы уже вторую неделю бились над бумагами. Утром после той ночи, я велела ему убираться обратно на диван, и он послушно это исполнил, не спросив почему. Днём Глеб ездил к Ланскому, ночью приносил на кухню новые папки и молчал, пока я думала.

С ним стало легко работать, и это бесило. Позавчера Вершинин ткнул пальцем в две даты, которые я проглядела, и у меня вырвалось, что он умный, сволочь. Глеб хмыкнул, отчего я засмеялась. После полчаса просидела на краю ванны, злая, как будто меня застукали за чем-то стыдным.

Тогда же он рассказал мне про Кира. Брат ещё весной унёс у Ланского кусок бухгалтерии. Половину отдал в день срока, а про остальное бросил Глебу, что оно лежит там, где никто не найдёт. Вот, значит, за что меня держали в подвале. У Кира потом спрошу, как вообще эти документы оказались у него и зачем.

До экспертизы оставалась неделя.

Взглянув на экран, Глеб даже не потянулся, чтобы ответить на звонок и телефон снова завибрировал. Высветилась фамилия: Гордеева.

— Слушаю! — раздражённо ответил он.

На ночной кухне было так тихо, что Леркин голос долетел до меня через весь стол.

— Не спишь, Вершинин? Вот и я не сплю. Соскучилась…

Говорила она это нараспев. Глеб поднялся, вышел на балкон и прикрыл за собой дверь.

А я смотрела ему в спину через стекло. Он слушал, опершись о перила, один раз потёр костяшки.

Лерка сейчас, наверное, сидела у брата на кухне, как я тут. И тут же не к месту вспомнилась её рука на бедре Вершинина, отчего я сломала карандаш.

Он вернулся минут через пять.

— Завтра встречусь с ней. Есть новости про Кира.

— Какие?

— Без понятия.

— Ты пять минут слушал.

Сев, Глеб придвинул к себе папку. Разговор, по его мнению, кончился.

— Ну конечно, — процедила я. — Когда тебе надо, ты сажаешь меня за стенку, чтобы я всё слышала. Когда не надо, уходишь на балкон. Я у тебя радио, Вершинин? Включил, выключил?

— Это про то, что задумал Кир. Узнаешь — полезешь.

— Это мой брат!

— Поэтому и не скажу.

— А ей, значит, можно? Она тебе в два часа ночи поёт, соскучилась она… — У меня полез вверх голос и стал противным, немного визгливым, но я не могла его остановить. — Ты ей тогда сказал, что у тебя кто-то есть? Она обрадовалась?

Он поднял голову и посмотрел на меня так, что внутри стало гадко. Сразу почувствовала себя ревнивой истеричкой.

Я сгребла выписки и бросила:

— Работать буду одна.

И зачем-то пошла в его кабинет, в котором не была с того воскресенья. Свет из коридора упал на тот самый ящик, и меня передёрнуло. Шмякнув бумаги на столешницу, я развернулась хлопнуть дверью, но Глеб уже стоял в проёме.

— Выйди! — рявкнула я.

— Это мой кабинет.

— Да мне плевать! — Я толкнула его в грудь. — Выйди!

Он не сдвинулся и я толкнула сильнее, потом ударила кулаком. Вершинин стоял и принимал всё, опустив руки, и это было невыносимо. Лучше бы схватил.

Тогда я вцепилась ему в рубашку и, притянув, зло поцеловала, с зубами.

Мне надо было сделать ему больно, а ничего другого под рукой не нашлось. Он ответил сразу и жадно. А я прокусила ему губу, отчего во рту стало солоно.

Но Глеб не отстранился. Поцеловал снова, прямо так, с кровью, и я укусила ещё раз.

Тогда он подхватил меня под бёдра и усадил на стол. Выписки поехали на пол.

Не отрываясь от моего рта, он выдвинул ящик и достал оттуда пачку презервативов.

— Ты их и здесь держишь? — выдохнула я.

Глеб не ответил. Вместо этого у него в пальцах хрустнула фольга.

Я не сняла футболку, только задрала. Он стянул одной рукой трусы, и я сама приподняла бёдра. Глаза я закрыла: открою, увижу его лицо — и всё пропало, это я знала точно. С закрытыми глазами можно хотеть кого угодно. Хоть Маску.

Глеб медленно вошёл, и я зашипела сквозь зубы. Тело не помнило ни папки, ни Ланского, ни балкона, оно тянулось навстречу так, что мне стало не по себе.

Когда Вершинин наклонился поцеловать меня, я его укусила и он замер.

Дёрнув бёдрами, я вцепилась ему в плечи, но на краю стола мне не во что было упереться, а он стоял стеной. Только тяжело дышал.

— Ну? — прошипела я.

Глеб ничего не говорил, лишь снова коснулся губами моих губ, едва-едва, и я не успела укусить. Он медленно двинулся, входя так глубоко, что у меня поджались пальцы на ногах.

В конце концов до меня дошла суть его игры и лицо вспыхнуло. Глеб ничего не просил и ничего не объяснял. Правило было простое и подлое: поцелуй — он двигается, зубы — стоит.

Я укусила снова, назло, туда же, в нижнюю губу и Глеб снова замер. Я терпела, сколько могла, злясь на него. Внизу живота стягивало тугим узлом. Во мне вздрагивал его член и знала, что ему так же невыносимо, но он держался. А я уже не могла.

Тогда сама поцеловала его, как он хотел. С языком и жаром. Глаза при этом открыла.

Лицо у него было совсем близко. Распухшая губа, морщина между бровей, тёмные круги под глазами: все эти ночи на диване он не спал. И сейчас держал себя из последних сил неподвижно, лишь бы я сама всё делала.

Дальше я плохо помню. Он двигался, я его целовала, и у меня текли слёзы. Их давно не было, а тут прорвало. Глеб собирал их с моих щёк и возвращался к губам. Я кончила с открытыми глазами, всхлипывая ему в рот. Он вбился в меня ещё дважды и последовал за мной, хрипло выдохнув мне в губы.

Мы долго не шевелились. Я чувствовала, как у него колотится сердце в такт моему.

Потом я упёрлась ладонями ему в грудь, и он сразу отступил. Когда слезла со стола, одёрнула футболку и подобрала с пола трусы. Ноги не держали.

— Это ничего не значит, — проговорила я.

Глеб вытер губу тыльной стороной ладони, измазав костяшки в крови.

— Как скажешь, — тихо ответил он.

Спорить со мной не стал, а мне хотелось, чтобы спорил.

Я так и не смогла уснуть. Лежала и трогала распухшие губы. В четвёртом часу встала и поплелась в его кабинет. Там всё также валялись выписки на полу.

Серого света из окна хватало, чтобы разобрать буквы. Когда я собирала листы, на одном темнело пятнышко его крови. Платёжки подрядчиков, внизу у каждой одна и та же строчка мелким шрифтом: оплата согласно письму, номер и дата. Я же видела это сотню раз и даже не задумалась. А ведь писем никаких в папках не было.

Кто-то у Ланского писал подрядчикам, сколько и куда переводить, и эти письма лежали в той самой папке, кусок которой унёс Кир.

И тут память кое-что подкинула. Когда мне было восемь, брат показал мне на даче место, где прятал от мамы сигареты, и взял с меня клятву, уколов нам обоим пальцы маминой иголкой: больше про это место не знал никто. Даже Глеб, я была уверена.

Я пошла в гостиную и увидела, что Вершинин лежал на диване и смотрел в потолок. На моё появление повернул голову.

— Мне нужно на дачу. Я знаю, где Кир прячет всё.

Глава 33

Ася

— Правая — газ. Левая — сцепление. Тормоз посередине, на него молись.

— Я знаю, где тормоз!

— Тогда почему мы едем в берёзу?

Мы и правда ехали в дерево. Я крутанула руль, машину мотнуло в другую сторону, переднее колесо ухнуло в колдобину, и Глеб приложился виском о стекло. Ещё в начале, когда я тронулась с третьей попытки, он схватился за ручку над дверью и с тех пор не отпускал.

— Живой?

— Пока да. Ты на меня не смотри, ты на дорогу смотри. Канава слева. Я, если что, заранее сгруппируюсь.

Мы ушли из дома в начале пятого, как воры. Он не спросил ни где тайник, ни что я надеюсь там найти, просто кивнул и пошёл одеваться. Свой телефон оставил на кухонном столе, ведь по нему Ланской видит, где Глеб.

Спустившись в подвал, мы прошли под домом в соседний подъезд, а оттуда на другую улицу. Водитель Ланского спал под нашими окнами, уронив голову на руль. В гаражах за два квартала Глеб отпёр ржавые ворота, и там стояла эта серая нива, записанная на чужое имя.

— И давно она тут? — спросила я.

— Ага. Уже и не помню сколько.

Выходит, все эти недели у него был запасной выход, а я сидела взаперти и ничего о нём не знала. Про Лерку, с которой он собирался сегодня встретиться, он, кажется, забыл, а я напоминать не стала.

На повороте к просёлку Вершинин вдруг остановился, вылез и обошёл машину к моей двери.

— Двигайся.

— У меня прав нет.

— Знаю. Твой отец полгода всем хвастался, что рука у тебя лёгкая. Кир от зависти позеленел, его-то он за руль до восемнадцати не пускал.

Я так и застыла с ремнём в руке. Про тот просёлок я не рассказывала никому, даже Лерке. А Вершинин, оказывается, сидел тогда у нас на кухне и слушал папины байки.

Я продержалась хорошо, наверное, метров двести. Потом нива заглохла посреди лужи, и я чуть не заплакала от злости.

— Рука, может, и лёгкая, — сообщил Глеб, глядя в потолок. — А нога у тебя чугунная, Ась. Сцепление не бросают. Его плавно отпускают.

— Без тебя знаю! — фыркнула я.

— Оно и видно.

— Твоя жизнь сейчас в моих руках, так что не гунди.

Глеб громко засмеялся, запрокинув голову, да так, что я вздрогнула. Сразу вспомнила как он ржал у нас на кухне лет восемь назад, когда Кир травил свои анекдоты про гаишников, а мама замахивалась на обоих мокрым полотенцем. С тех пор я этого ни разу не слышала. Думала, Ланской выдал ему вместе с костюмом новый голос, а старый забрал себе.

— Ты чего ржёшь, Вершинин?

— Жена меня в лужу везёт. Мне, может, нравится, — хохотал он.

— Ты, оказывается, смешной, — протянула я, засмотревшись на него.

— Только по выходным.

— Сегодня вторник, вообще-то.

Нога сама дёрнулась, и нива с перепугу тронулась с первого раза. Дальше я ехала зигзагом. Одну яму объезжала по обочине, хотя ничего там не было. Зато в настоящую влетала с размаху, а Глеб озвучивал каждую, как дядька по телевизору.

— Опасный момент! Мимо! Канава опять осталась без нас! Трибуны неистовствуют!

Я хохотала до икоты, утиралась локтем и чуть не снесла чей-то почтовый ящик на столбе.

Вскоре я показались знакомые берёзы. Я ждала, что сейчас кольнёт, но ничего не произошло. Про Ланского я в ту минуту не помнила, про экспертизу тоже. Моё внимание ушло в пальцы Глеба, которые на ручке над дверью побелели и в его заразительных смех.

— Папа обещал отдать мне машину, когда получу права, — тихо сказала я, когда из-за поворота вынырнул наш зелёный забор.

— Получишь. Эту и бери. Ей уже ничего не страшно, она с тобой ездила.

И вот уже покосившаяся калитка. Мы припарковались и вышли.

В доме все ящики комода валялись на полу вверх дном, книги кучей, диванные подушки вспороты, из них лез желтоватый поролон. На кухне хрустело под ногами: мамины банки с прошлогодним вареньем кто-то смахнул с полки, и чёрная смородина засохла на линолеуме пятнами.

— Люди Ланского, — проговорил Глеб у меня за спиной. — В июне здесь были. Ты ещё внизу сидела.

— Ты знал? — повернулась я к нему.

— Знал, что ездили и ничего не нашли.

— Ты здесь был?

— Нет, — качнул он головой.

Я ему поверила, сама не знаю почему. Подняв с пола мамин фартук, отряхнула и сложила, при этом заметив, как тряслись руки. Глеб молча нашёл в углу веник и стал сметать стекло, чтобы я не порезалась.

— В доме ничего нет, — сказала я. — Пошли в сарай.

Это место они тоже обыскали: верстак сдвинут, папины банки с гвоздями высыпаны. А поленницу у задней стены никто не тронул. Кто ж ищет под дровами, это ведь сколько таскать.

Мы минут двадцать перекладывали всё. Глеб брал по охапке, я по три полена, и под конец у меня ныли руки, а у него на спине промокла футболка. Под поленницей наконец увидела доску, которая держалась на честном слове. Кир как-то поднял её при мне и показал жестяную коробку из-под печенья. Сигареты он от мамы прятал, а казалось — государственную тайну.

Я присела и, замерев, буркнула:

— Отвернись.

Глеб послушался и повернулся к двери. Я же не могла отвести взгляд от его мокрой спины, обтянутой футболкой.

— Нет, смотри, — передумала я.

Всё равно уже знает и глупо уже скрывать

Он повернулся, а я поддела доску ногтями.

Коробка была та же. Внутри лежал пакет, замотанный скотчем, а в нём — пачка писем и толстая конторская книга в коричневой клеёнке.

Прости, Кир. Ты бы меня убил. Хотя ты сам первый эту клятву нарушил, когда сунул сюда не сигареты.

Письма были на бланках холдинга, отпечатаны под копирку: оплатить такой-то организации такую-то сумму по такому-то договору. Мои платёжки, только с другого конца. А в верхнем углу каждого письма стояла приписка: «Согласовано. Г. А. Л.».

— Это он! — воскликнула я хрипло. — И вот его подписи везде.

Глеб присел рядом, взял у меня письмо и долго на него смотрел.

— Вот этого, — проговорил он наконец, — два года и не хватало.

Я наскоро пролистала книгу. Тут работы было на неделю, не меньше. Замотав всё обратно в пакет, прижала к груди.

И в этот момент по крыше сарая застучал дождь.

Дом за семь лет отсырел насквозь, и к вечеру меня затрясло. Осмотрев печку, Глеб сказал, что тяга есть, а дров колотых нет, одни чурбаки, и пошёл к колоде. Места там мало и получалось, что деревяшки были под навесом, а он — нет.

Я стояла у окна и смотрела.

Вершинин снял мокрую футболку и бросил её на перила крыльца. Дождь сёк ему по плечам и по спине, а он ставил чурбак, замахивался, и полено разлеталось надвое. Когда-то давно я сидела на этом же крыльце с книжкой и за час не перевернула ни одной страницы. Теперь можно было не притворяться, и я откровенно пялилась.

Подняв голову, Глеб увидел меня в окне и ухмыльнулся.

— Опять без футболки, — крикнула я в форточку. — Ты это нарочно?

— Мокрая.

— А пять лет назад тоже была мокрая?

— Тогда было жарко. — Он поставил новый чурбак. — А ты на крыльце книжку забавно держала. Я ещё подумал: умная растёт девка, вверх ногами читает.

От его слов я задохнулась. Он видел! И всё это время молчал.

Печка разгорелась быстро. Из сундука, который они почему-то не вспороли, Глеб вытащил мамино верблюжье одеяло и постелил на пол перед печной дверцей. Мы легли. Я замоталась в его куртку, он же был в сухой рубашке из багажника, штаны снял сушиться. И мы долго смотрели на огонь, слушая, как дождь шумит по крыше. Было тепло и тихо, и от этого мне вдруг стало страшно до тошноты.

Через неделю меня повезут на экспертизу, потом суд, а после него…

Вершинин сказал мне это ещё тогда, и я кивнула, даже ничего не спросив. Все эти дни я занималась расследованием, злилась на него, на Лерку, только бы не думать вот об этом.

— Глеб, — тихо позвала я.

— М?

— Если он тебе скажет… что пора. Ты меня убьёшь?

Он не шевельнулся. Только рука, лежавшая у меня на животе, окаменела.

— Нет, — выдохнул Глеб.

— А что сделаешь? — Я смотрела в огонь. — Ты ведь ему тогда тоже скажешь, что принял задание. Придёшь домой, приготовишь мне ужин, и я даже не узнаю. А утром… не проснусь.

— Ась!..

— Нет, ты скажи. Я хочу знать, как это будет.

Глеб крепче прижал меня к себе и коснулся губами моей макушки. Надолго задумался, а я не торопила. Слушала как трещат поленья в печке.

— Если я откажусь, он пошлёт другого, — сказал он тихо. — Поэтому даст это мне. Я за этим у него и сижу. Жду, чтобы приказ пришёл ко мне, а не к кому-то, кого я не знаю… А узнаешь ты сразу. Я приду домой и скажу, чтобы собиралась. Машина, на которой ты меня сегодня чуть в канаву не уложила, для этого и стоит.

— А если не успеешь?

— Успею.

Он сказал это с уверенностью в голосе. И мне бы поверить и успокоиться, но почему-то не получалось. Меня колотило.

Тогда я повернулась к нему лицом.

— Слушай. А давай уже без резинок?

Глеб замер и весь одеревенел. Наверное, подумал, что я действительно сошла с ума.

— Ну а что, — заторопилась я, — вряд ли ты убьёшь своего ребёнка. И старику беременная в психушке, наверное, тоже не очень… Это ж скандал, суд, журналисты, он же депутат…

На последнем слове у меня сорвался голос. Глеб приподнялся на локте и посмотрел на меня, нахмурившись.

— Нет, — отрезал он.

— Почему?

— Потому что у нас уже есть одна защита. Это свадьба. Хватит. — Взяв меня за подбородок, Глеб не дал мне отвернуться. — Ребёнок — не бронежилет, Ась. Детей не заводят, чтобы не убили. Захочешь — скажешь мне, когда тебе не будет страшно. Тогда и решим.

— А если не будет никакого тогда?

Он не ответил, и меня вдруг прорвало.

Я некрасиво заревела в голос. Уткнувшись в его рубашку, выла всё подряд. Что мне двадцать два. Что прав у меня нет и не будет, и варенье я сама ни разу не варила, мама не успела показать. Что каждый вечер я слушаю, как поворачивается ключ в замке, и смотрю ему на руки: сегодня или нет?

— Я не хочу, — выдавила я. — Слышишь? Не хочу умирать. Мне страшно, Глеб, так страшно, что я спать не могу.

Он ничего не сказал. Сгрёб меня, вжал лицом себе в грудь и крепко держал за затылок. Свободной ладонью неуклюже водил мне по спине, и сердце у него часто колотилось.

Сколько это длилось, не знаю. Рубашка у него промокла насквозь. Слёзы кончились, а я всё шмыгала носом, и только потом подняла голову и неловко поцеловала его, куда-то в угол рта.

Глеб медленно ответил, будто у нас и правда было это его обещанное будущее.

Он снял с меня куртку, потом футболку, и каждый раз, когда уходила ткань, целовал то, что открылось: плечо, ключицу, рёбра, свежий синяк на бедре от угла стола. Целовал долго, никуда не торопясь, пока меня не перестало трясти. Огонь из открытой дверцы ложился ему на лицо, на губу, распухшую за ночь.

Потом он перебрался и лёг сзади. Притянул меня к себе спиной, так что я вся оказалась у него в руках. Губы были у самого уха, дыхание горячее. Его ладонь легла мне на живот, потом ниже, и пальцы нашли меня мокрую, хотя я ещё минуту назад ревела. Мне стало жарко и смешно одновременно.

— Тихо, — шепнул он мне в ухо, и я узнала этот шёпот.

Глеб долго ласкал меня пальцами, водя кругами, пока я не начала сама подаваться им навстречу и цепляться за его запястье. Потом зашуршал рядом.

— Ты их и в бумажнике носишь? — прошептала я.

— С тех пор как женился.

Я засмеялась, и смех сломался на вдохе, потому что он вошёл и замер, давая мне привыкнуть. Его рука держала меня поперёк живота, губы прижались к шее. Он двигался неглубоко, лениво, будто впереди у нас было всё время на свете, и каждый раз, входя до конца, целовал меня под ухом. Я нашла его руку у себя на животе, переплела с ним пальцы и глубоко дышала.

А потом мне стало мало: я его не видела.

Ночью, на столе, я закрывала глаза, чтобы не видеть его лица. Сейчас мне хотелось только этого.

— Подожди, — шепнула я.

Он выскользнул из меня, и я повернулась. Закинула ногу ему на бедро, сама направила его в себя рукой, и мы оказались лицом к лицу так близко, что я видела в его глазах крохотный огонь из печки. Он смотрел на меня, не отрываясь, и двигался так же медленно, только глубже. Я целовала его в губы, в шрам на брови, в кривой нос.

— Глеб… — хрипло стонала я. — Ещё. Вот так.

Он вжал меня в себя ладонью за поясницу, толкнулся глубже, и меня понесло. Внизу живота стянуло горячим узлом, бёдра задрожали, и я сжалась вокруг него, не сдерживая крик.

— Твою мать, девочка, — выдохнул он мне в губы.

Я кончила, глядя ему в глаза. Он выдержал ещё несколько толчков, потом уткнулся мне в шею, вздрогнул всем телом и долго не мог отдышаться.

Мы лежали, не расцепляясь. Дождь всё шёл. В печке осело полено, отчего взметнулись искры.

Глеб укрыл меня краем одеяла, поцеловал в висок, в мокрую ещё от слёз щёку, и я подумала, что сейчас скажу. Не в запале и не на пике, чтобы он потом не мог отмахнуться, что это я так, от оргазма.

— Я тебя люблю.

Его рука на моей спине остановилась.

— Это я не сгоряча, — добавила я. — Чтоб ты знал. Я на трезвую голову.

Он ничего не говорил, просто не отрывал от меня взгляда и в наступившей тишине я слышала своё сбившееся дыхание и его. Ненавидела себя за то, что жду. Как тогда: он меня оттолкнул, а теперь что сделает?

Взяв мою руку, Глеб завёл себе за спину, чтобы мои пальцы прошлись по его татуировке пузыря, который висит на лезвии.

— Знаешь, зачем я его набил? — спросил он тихо. — Мне было девятнадцать. Вся жизнь на острие, одно движение — и лопнет. Так и жил одиннадцать лет.

Я провела пальцем по лопаткам.

— А теперь мой пузырь — это ты, — прошептал он.

И больше ничего.

Я ждала трёх слов, а отдал мне это и мне было мало, отчего внутри рождалась обида. Но я всё равно не отодвинулась. Положила голову ему на грудь и не двигалась, пока не прогорели дрова.

Мы вернулись затемно тем же путём. Глеб нёс под курткой пакет из сарая. Водитель Ланского курил у машины и на наши окна не смотрел.

Первым делом Вершинин прошёл на кухню и взял со стола телефон. На экране висели пропущенные, я увидела цифру через его плечо и перестала дышать. Одиннадцать раз ему звонили и всё это от одного человека.

Телефон завибрировал прямо у него в руке.

— Слушаю, Георгий Андреевич.

Голос в трубке был по обыкновению ласковый, с лёгкой укоризной, от которой у меня похолодели пальцы. Слов я не разбирала. Только последнюю фразу, потому что старик произнёс его медленно:

— Где вы были, Глеб? Оба.

Глава 34

Глеб

— На даче, Георгий Андреевич. У Лебедевых.

Ложь лучше всего строить из правды. И враньё я вплетал по дороге.

— Приезжай один, — попросил Ланской. — Тут Гордеева заждалась.

Я сунул телефон в карман и только тогда заметил, что у меня трясутся руки. Не от страха. Хотя, сука, и от него тоже.

Ася стояла в дверях кухни с пакетом из сарая в обнимку.

— Ты к нему поедешь?

— Да, — бросил я, собираясь.

— Глеб, он тебя там… — Её голос сел.

— Чаем напоит.

Достав из внутреннего кармана запасную связку и сняв с гвоздя у двери ключи от гаража и от нивы, я сложил всё в одну горсть и протянул ей. Ася смотрела на ключи и руки не поднимала.

— Бери.

— Зачем?

— Если к утру меня нет, уходишь. Подвал, гаражи, машина. Денег в бардачке на месяц. Едешь к Киру и всё ему рассказываешь.

— Нет.

— Ася!

— Нет, я сказала! — Она отпихнула мою руку, и ключи брякнули об пол. — Без тебя не поеду, слышишь? Сиди тут, звони ему, ври, что заболел, что машина сломалась, что ты сдох, мне насрать!

Ну и как с ней разговаривать?

Подобрав ключи, я увидел, что она намертво стиснула кулак так, что связку я впихивал ей в ладонь, разгибая пальцы по одному под её злое сопение.

— Не приеду, значит, некому было приезжать, и ждать тогда нечего. Садишься в машину и едешь. Слышишь меня?

— Не поеду.

— Ася…

Она шмыгнула носом и неслабо треснула меня кулаком с ключами в грудь.