Эту не трогать

— Женись на девочке, Глеб. Муж наследует первым, и ставка у брата сгорит. — Ложечка звякнула о край чашки. — А молодые жёны бывают так неосторожны. Кафель в ванной скользкий, колонка газовая. Месяц-другой, и ты вдовец. Фирма твоя. Значит, моя.

Я тёр костяшки под столом, пока шрам не начало жечь. А сам ничего не показывал на лице, оно оставалось безэмоциональным.

— Вторая половина бумаг у Лебедева, — напомнил я. — Похороните сестру, и бумаги всплывут в тот же день.

— Пусть всплывают. Уберём тихо.

— Тихо не выйдет. Наследство оформляют полгода. И всё это время Кир будет орать про убийство в каждой редакции. А кого берут первым, когда жена гибнет через месяц после загса? Мужа. Потом спросят, кто был свидетелем на свадьбе.

Ланской поморщился. Он не любил шум сильнее, чем убытки.

— И что ты предлагаешь?

— Суд. Девочка неделю просидела в подвале, не спит, швыряется тарелками. Любой психиатр за деньги напишет, что она не понимает, что подписывает. Опекуном станет муж. Подписываю я, за живую. Кир сидит смирно, раз сестра дышит.

Ланской снял очки и долго протирал их платком.

— Ты стал очень рассудительным, Глеб.

Он мне не поверил и всё равно согласился, потому что так ему выгоднее.

Это её щит. Пока тянутся суды и экспертизы, она живёт у меня по закону, и никто не вправе её забрать.

Но это было лишь половина правды.

Я достал из кармана брюк лист. Её подписи вкривь и вкось ползли по нему, в трёх местах ручка прорвала бумагу насквозь. Лебедева, Лебедева, Лебедева. Синие кляксы расплылись, а ещё сбоку виднелся отпечаток пальца.

Разгладив бумагу на столе, я поймал себя на том, что примеряю к этим закорючкам свою фамилию.

Четыре года назад, через полгода после её признания, я напился на чужой свадьбе и полночи думал, как она будет выглядеть в белом. Утром всё свалил на водку. Но уже через неделю столкнулся с ней в прихожей у Кира. Она процедила мне что-то приветственное и ушла к себе, и стало ясно, что водка тут ни при чём.

Вот бы жениться на ней так, чтобы она сама сказала «да». Но об этом думать не следовало. Такое обещают люди, у которых есть завтра, а моё завтра Ланской и Степаныч расписали на годы вперёд.

Я не мог выбросить лист. Сложив, убрал обратно в карман.

В коридоре было темно, только из-под её двери тянуло белой ночью. Остановившись, я прислушался. Она не спала. Ворочалась вовсю и шумно вздыхала.

Вечером на кухне Ася стояла у стены и поднимала ко мне лицо, а я смотрел на её рот и знал, что ещё секунда, и я его возьму. Но отошёл. А с обеда вспоминал её вой в подушку, когда не дал ей кончить. Наказывал её, а вышло, что и себя тоже. Я помнил, как она выгибалась под ремнём, как побелел кулак с кольцом и так и не разжался. От одной этой картинки в паху налилось тяжестью, и пришлось упереться ладонью в косяк.

Пальцы коснулись ручки.

Войду, и она меня ударит. Потом вцепится в рубашку и потянет к себе. Я знал это. А утром решит, что я купил согласие постелью, и будет права. Не стану этого делать, даже если она сама продастся.

— Уходи, — донеслось из темноты.

Значит, слышала, как я подошёл.

Отвечать я не стал. Принёс из кухни стакан воды, поставил на пол у её двери и ушёл к себе.

Рано утром она вышла на кухню в моей футболке. Голые ноги, волосы кое-как сколоты карандашом. Запястья блестели мазью. Тюбик, значит, всё-таки взяла.

Налив себе кофе, встала у окна спиной ко мне. Про ночь не сказала ни слова. Я тоже. Только по тому, как она держала чашку обеими руками, будто грелась, было видно: всё, что нужно, она услышала.

— Буду поздно, — бросил я.

— Когда свадьба?

Спросила с холодком в голосе, почти равнодушно.

— Скоро.

— Платье мне выбирать самой? Или хозяин и это решит?

— Не знаю.

Это была чистая правда, и она ей не поверила.

У неё с плеча сползла футболка. Я смотрел на голую кожу и на мазь на тонком запястье, и рука сама двинулась к ней через стол. Ася убрала свою со стола. Даже не повернулась.

Взяв пиджак, я ушёл. По дороге запиликал телефон и высветилось имя Степаныча. Он звонит, когда ему надо, хоть в пять утра, хоть в восемь, и никогда не здоровается.

— Я закрыл твою утечку. До Ланского не дойдёт.

Вчера на балконе я сказал ему всего два слова: телефон и Лебедев. Больше он и не спрашивал.

— Как закрыл?

— Не забивай голову, сынок. — Он кашлянул. — Слышал, ты женишься.

И это до него долетело, хотя, кому я вру? Степаныч всегда всё знал раньше всех.

— Ланской велел.

— И правильно, женись. Деньги должны оказаться в нужных руках.

Вероятно, он имел в виду дело: фирма под контролем мужа, муж наш, соответственно, улика под присмотром.

Я с детства знаю Степаныча. Они с отцом десять лет ездили в одной машине, пока отца не привезли домой в закрытом гробу. Вечером после похорон мать заперлась в спальне, а Степаныч пришёл с пакетом картошки, пожарил её на отцовской сковородке и остался до утра. Мне было пятнадцать. С того вечера я у него сынок. Через два года, за месяц до моего выпускного, мать уехала с новым мужем, заранее собрав чемодан. Степаныч и тогда пришёл ко мне.

К Ланскому меня тоже он привёл. Я два года у старика в роли правой руки, а всё, что вижу у него за чаем, перебирается к полковнику на стол. Когда там наберётся достаточно, Ланского не отмоют никакие фонды.

Ещё вспомнилось как в девятнадцать я наутро после драки пришёл к Степанычу с разбитыми кулаками и попросил отвезти меня сдаваться. Он всё уладил и вместо меня сел другой человек, только узнал я об этом через девять лет, когда Степаныч достал папку из стола. Он мне и отец, и ментор. Кажется, его всё устраивает.

Полковник давно отключился, а я ещё квартал ехал и думал, что никто ни разу не спросил, чего хочет она.

Кир ждал меня в своём сервисе на Обводном, в дальнем боксе. На подъёмнике висела машина без колёс, в углу располагался продавленный диван и кофемашина. За неделю он похудел, оброс щетиной, а глаза стали красные.

На диване, поджав ноги, сидела Лера. Когда я вошёл, она вздрогнула всем телом и спряталась за его плечо. Хорошо играла. Лучше Аси.

Кир шагнул мне навстречу и остановился в метре. Его кулаки сжимались.

— Пришёл, значит, — протянул он.

— Ты звал.

— Я звал друга, а пришла шестёрка Ланского. — Он сплюнул на бетон. — Похрен. Где она?

— Не знаю.

— Врёшь. Ты у него правая рука.

— Мне не докладывают, где держат заложниц.

— Видео ты видел?

— Видел.

— Там мужик в маске, — хрипло произнёс Кир. — Я найду эту тварь. Я ему руки по пальцу переломаю и в жопу засуну!

Он сжал кулак, и я сунул свой в карман.

— Она вчера мне позвонила, — заговорил он тише. — Знаешь, откуда у неё мой номер? Я заставил её выучить. И она, коза упёртая, мне ни разу не набрала, а тут…

Я помнил. И знал, с какого телефона звонила Ася. Сам же ей его и оставил.

— Помоги мне, Глеб. Не ради меня. Ты её на руках до травмпункта нёс, когда она с велика слетела.

— Отдай Ланскому остальное. Тогда поговорим.

Кир засмеялся злым смехом.

— Не-не-не, всё лежит в надёжном месте. Пока я живой, живая и она. Так и передай хозяину. И про деньги на её фирме тоже.

Я смотрел на него и думал, что через пару недель для него всё закончится в загсе, а он даже не узнает, кто подставил подножку.

— Она хоть живая? — Он вцепился мне в рукав. — Ты её видел?

Я выждал паузу и кивнул:

— С ней всё пока хорошо.

Кир отпустил рукав и долго смотрел мне в лицо, словно пытался вспомнить, как я раньше врал. Тут у него зазвонил телефон, он выругался и вышел к воротам.

В этот момент с дивана поднялась Лера. Образ жертвы мгновенно слетел с неё. Подойдя вплотную, она поправила мне лацкан и оставила руку на груди.

— Ты на меня не злишься? Пришлось тебя перед Асей немного очернить. Синяки, Вершинин, все дела. Для достоверности.

— Руку.

Она засмеялась и не убрала.

— Сошли, кстати. Хочешь проверить?

Я стряхнул её ладонь и взглянул в сторону открытых ворот, где Кир ходил кругами по двору с телефоном у уха. Каждый вечер он рассказывает этой девочке всё. Предупредить его я не мог, не положив рядом с ним Асю.

— Георгий Андреевич сказал, теперь я к тебе. — Лера качнулась на каблуках. — Где удобнее? Кафе, машина?

Я мог назвать любое место. Машину у моста, кафе на Литейном.

Сказать Асе, что лучшая подруга продала её ещё в такси, я не смогу. После этой ночи она не поверит ни одному моему слову. А вот своим ушам запросто.

— Ко мне.

Лера расплылась в довольной улыбке, а после вернулся Кир, и она снова сжалась, вмиг став несчастной. Он машинально обнял её за плечи.

У ворот, пока Кир отпирал замок, она проскользнула мимо и шепнула мне в плечо:

— Зайду скоро с докладом.

За стеной будет Ася. Пусть слышит каждое слово.

Глава 21

Ася

Глеб вернулся на несколько часов раньше обычного, и с порога велел мне уйти в спальню.

— Сейчас придут. Из комнаты не выходи. Что бы ни услышала.

— Кто придёт?

Он не ответил. Повесил пиджак на стул и поставил чайник, словно ждал гостей к чаю.

У меня похолодели пальцы. Ночью он говорил про загс и врачей с экспертизой. Вероятно, начнут с врачей. Сейчас войдёт тётка в очках, сядет напротив и станет спрашивать, какое сегодня число и не слышу ли я голоса. А я с перепугу ляпну что-нибудь не то. Или же просто у него будут про меня расспрашивать.

— Это врач, да?

— Нет.

— Врёшь.

Обернувшись, Глеб посмотрел на мою руку, которая сама нашла кольцо на цепочке. Он подошёл, разогнул мне пальцы и задержал мою ладонь в своей.

— Иди, Ася.

Я спряталась в своей комнате, но дверь прикрыла не до конца, оставив небольшую щель.

Минут через десять раздался звонок и щёлкнул замок, после чего в прихожей засмеялись.

Этот смех я узнала бы из тысячи. Столько лет он звенел у меня над ухом на парах, в столовой, в примерочных. Лерка.

Я рванулась к двери. Раз она здесь, значит, и Кир где-то близко. Ладонь уже тронула ручку, как вдруг я замерла.

— Ого, — протянула Лера. — Это у тебя квартира или музей? Хоть бы цветок поставил, Вершинин. Живёшь как монах.

Так подруга разговаривала с барменами, когда хотела коктейль за счёт заведения: нараспев и с тянущими нотками. Неделю назад она тряслась в подвале от одного его имени и показывала мне синяк. А теперь мурлыкала ему в прихожей.

Каблуки процокали на кухню, и скрипнул стул.

— Чай? — бросил Глеб.

— Серьёзно? Я думала, у таких, как ты, коньяк в каждом шкафу.

Звякнула чашка. Потом стало тихо, и в этой тишине Лера негромко рассмеялась.

— А ты, оказывается, не кусаешься.

Я не видела, где её рука. Отсюда ракурс только на кусок тёмного коридора. Но Лерку я знала. Сейчас её рука находилась у него на груди или на колене, и он её не убирал. Злая ревность обожгла горло, и от этого делалось ещё гаже: я ревновала человека, который собрался меня обобрать.

— Задолбалась я в том подвале, — пожаловалась Лера. — Сиди, реви, играй бедную овечку. Неделю без мужика.

— Ну да. Там же некому было сосать.

Она прыснула и ножки стула проехали по плитке, ближе к нему.

— Скучал по мне?

— С Лебедевым спишь?

Наступила тишина, закончившаяся сытым смешком.

— Ой, а что такого? Для женского здоровья всё полезно. — Голос у неё стал ниже. — Сосу ему каждую ночь. Он, пока не кончит, всё вываливает. Куда ездил, кому звонил, как Аська в детстве боялась темноты. Мужики ради своего члена и не такое сдадут.

Меня скрутило. Я зажала рот ладонью. Кир. Мой Кир, который гонял от подъезда каждого парня и проверял, с кем я пью кофе, а по вечерам ложился с ней и выкладывал ей мою жизнь по кусочку. Мне хотелось его убить. И так же сильно хотелось обнять: он ведь даже не знает, с кем спит.

— Думал, ты просто стучишь, — отозвался Глеб спокойно. — А ты ещё и подстилка. Кто ближе стоит, о того и трёшься.

Стул отъехал назад. Когда Лера заговорила снова, мурлыканья в голосе не осталось.

— Сам-то какой правильный. У тебя кто-то есть?

— Не твоё дело.

— Значит, есть.

— Даже если и так, то что?

Меня обдало жаром от живота до щёк. Он сказал это про меня, пусть Лерке и через стену.

Но через мгновение я обозлилась на себя так, что прикусила губу. Ничего он не сказал. Отшил Лерку, чтобы отстала, вот и всё. Настоящий ответ я слышала ночью у двери кабинета. Неделю назад я точно так же грелась от трёх слов в фургоне и решила, что меня берегут. Берегли, конечно. Как породистую лошадь, которая должна победить в скачках.

— Ладно, — процедила Лера. — Докладывать?

— За этим, вроде, ты и пришла.

Говорила она теперь быстро и со злостью в голосе, словно колола его каждым словом. Остальные бумаги Кир прячет и не говорит где, даже в постели. Через своих ищет мужика в маске с видео, обещал найти и закопать.

Я прижалась лбом к косяку. Кир ищет Глеба. Если найдёт, домой вернётся кто-то один и мне дороги они оба, чёрт возьми.

— И ещё, Аська Киру звонила, позавчера. Я рядом сидела, всё слышала. Ланскому я не сказала. Будешь должен.

Глеб тогда вернулся с балкона с каменным лицом, а я решила, что он перестраховывается. Меня продали бы второй раз за неделю, и снова она.

— С чего такая доброта? — спросил он.

— Посмотрим, как отдавать будешь.

— Такси в тот вечер тоже ты вызвала?

— А кто ещё? — фыркнула Лера. — Аська без меня сто лет бы от охранника не сбежала. Я ей ещё сказала, что это мой подарок на диплом.

Я помнила, как она это сказала. И как я растрогалась, дура.

— А синяки?

— Тональник. Три оттенка мешала, полчаса рисовала в темноте. Аська над ними ревела, зато сразу поверила.

Ну да, а Глебу не поверила, когда он ответил мне. Решила, что Лерку схватил кто-то другой в балаклаве. Значит, тогда он сказал правду. Может, и ночью я поняла не всё? Мысль была тёплая, однако довольно-таки опасная, и я за неё ухватилась.

Лера задумалась, а потом тихо спросила:

— Она где? Живая?

— Да.

Каблуки шагнули в мою сторону, и остановились.

— Слушай, а не у тебя она? — В голосе снова мелькнула ленца. — Музей у тебя… большой.

Моя ладонь взмокла.

— Заложники дома живут только у идиотов, а Ланской меня за идиота не держит.

Лера хмыкнула, и каблуки вернулись к столу. Глеб ей легко соврал, не задумавшись. Минуту назад я решила, что он сказал мне правду про синяки. Теперь стояла и думала, сколько раз он так же ловко врал мне.

— Ей там… не больно?

Таким голосом Лерка говорила со мной в ночь перед госэкзаменом, когда у меня тряслись руки. Неужели переживала за меня? Что-то слабо верилось.

— Какая заботливая вдруг стала. Когда её сдавала, как-то об этом не думала, — ехидно ответил Глеб, на что она фыркнула.

Кольцо врезалось мне в ладонь. Надо выйти прямо сейчас, вцепиться ей в каре и спросить, почём она продала меня, а почём Кира. Перед глазами эта картинка стояла так чётко, что пальцы дёрнулись к ручке.

А потом Лера уйдёт отсюда, зная, что я всё слышала. Позвонит Ланскому и никто не знает, что с нами будет. А ночью ляжет к Киру под бок, и он, как всегда, расскажет ей всё.

Сколько себя помню, на обиду я огрызалась сразу. Но сейчас сползла по стене на пол и молчала ради брата, зажав кольцо в кулаке. Этот кулак был моим стоп-сигналом. Сегодня я остановила им саму себя.

— В пятницу зайду, — бросила Лера уже из прихожей. — Если не передумаешь насчёт чая.

Хлопнула дверь и воцарилась тишина. Потом по коридору пошли медленные шаги и остановились у моей двери.

Вчера я велела ему уходить. Сегодня поднялась с пола и открыла.

Глеб стоял в коридоре, спрятав руки в карманы. Посмотрев на мой кулак, перевёл взгляд на лицо. Спрашивать, всё ли я слышала, он не стал.

— Ты знал? — выдохнула я.

— С первой минуты.

Глава 22

Ася

Значит, пока я в подвале гладила Лерку по голове, он уже знал. Знал, когда она задирала рукав и шептала мне его фамилию. Знал, когда я ревела над её синяком и грызла себя за то, что сама потащила её через кухню бара.

— Ты видел, как я её жалею. — Я толкнула его в грудь, и он не сдвинулся. — Я тебя ненавидела а ты молчал. Почему?!

— Ты бы мне поверила?

Мне хотелось крикнуть, что поверила бы, но осеклась, потому что доверие нужно заслужить, а тут столько всего намешано, что это разрывает голову на части.

— Поэтому ты её сюда позвал?

— Я позволил тебе услышать.

Он шагнул через порог, и я попятилась вглубь спальни.

— Ты куда?

— Спать. — Глеб расстегнул манжету. — Теперь я сплю здесь.

— С какой это радости?

— Скоро распишемся.

— И что? Жена-то я фиктивная. — Я зло засмеялась. — Ты же сам ночью объяснял Ланскому, что от меня скоро одна бумажка и останется.

Пальцы на второй манжете остановились.

— Не всё, что я говорю Ланскому, правда.

— А что правда?

Пуговица на манжете не поддавалась. Он дёрнул её раз, другой, бросил, так и оставил рукав болтаться. Ответа я не дождалась.

Зато в голову полезла Лерка. Как она смеялась у него на кухне, как ехал по плитке стул, поближе к нему, ещё ближе.

— Где была её рука?

Глеб посмотрел на меня исподлобья.

— Где, Глеб?

— На колене.

— И ты её там оставил? — Голос у меня взметнулся вверх. — Сидел, пил чай, а она тебя гладила.

Вершинин пожал плечом. Объяснять он, похоже, ничего не собирался, и у меня зачесались руки. Появилось жгучее желание врезать ему со всей дури.

— А краб в ванной чей? И пачка в тумбочке? Её же кто-то начал до меня.

— Ты сказала верно. До тебя.

— Там, видно, очередь стояла.

Да что я опять прицепилась, как заведённая к прошлым бабам? Вроде бы и мозгами понимала, что истерю на пустом месте, но сердце рвалось наружу, а разум застилала чёрная ревность. Мне бы о другом подумать, а я всё о том, кто скакал на его члене и всё равно не могла затормозить. Просто как будто предохранители здравого смысла вышибло.

— Ни одну не оставлял до утра.

Утешил, называется. Я тут же их увидела: какие-то девицы в темноте натягивают колготки, шарят под кроватью в поисках трусов, хлопают дверью. А он лежит на этих самых простынях, весь такой довольный и удовлетворённый. И на них же сегодня собрался спать со мной.

Ревность шибанула в голову, и мозг отключился полностью, оставив одну животную злость.

Я схватила его за рубашку и рванула на себя, пуговица поскакала по паркету. Целовала я его зло, кусалась, прихватила зубами нижнюю губу, и он зашипел. Ладони у меня на талии сжались, он крутанул меня к кровати, и я сразу поняла, что сейчас будет. Как в прошлый раз: возьмёт, накажет, а я опять буду реветь в подушку.

— Нет. — Я упёрлась ладонями ему в грудь. — Сегодня решаю я.

Он замер. Руки на моей талии стали тяжёлыми.

Я стянула с него рубашку, толкнула, и он сел на край кровати. Расстегнув пряжку ремня, я медленно вытянула его из шлёвок. Кожа прошуршала по ткани. Глеб узнал его, я видела: этим ремнём он в прошлый раз стянул мне запястья за спиной.

— Ася.

— Руки, — велела я.

Его словечко. Он клал на стол мазь и говорил его мне так, будто я собака.

Глеб посмотрел на ремень, потом на меня. Я не отвела глаз.

— Скажешь стоп — отвяжу.

Это тоже были его слова. Он их узнал, уголок рта дёрнулся.

— Не дождёшься.

Глеб лёг и поднял руки к спинке кровати. Я же продела ремень между железными прутьями, обмотала ему запястья и затянула пряжку на последнюю дырку. Узлы я вязать так и не научилась. Пряжка справилась за меня.

Он дёрнул руками на пробу. Спинка лязгнула, кожа впилась ему в запястья и не поддалась, после чего Глеб поднял на меня глаза, и я узнала в них то, что всю неделю в клетке чувствовала сама. Понял, что ничего не может.

У меня закружилась голова.

Стянув через голову футболку, я осталась над ним голая. Он смотрел на мою грудь, а дотянуться не мог. Желваки под щетиной ходили.

Я поцеловала его в шею, туда, где бился пульс. Потом ниже, в ключицу, в грудь, в твёрдый живот, который дёрнулся у меня под губами. Повела языком по дорожке тёмных волос вниз, до пояса брюк, и медленно расстегнула молнию, по зубчику.

— Ася, блядь.

Брюки и бельё я стянула вместе. Горячий член выскочил мне в ладонь, головка уже блестела.

В клетке, в доме Ланского, я делала это впервые, и всё знала по Леркиным рассказам. Час назад она хвасталась, как каждую ночь сосёт моему брату. Я выкинула её из головы. В этой постели её не будет.

Я взяла его в рот и подняла глаза.

Мне хотелось видеть, как у него вздувается вена на шее, как запрокидывается голова и снова рывком поднимается, потому что он тоже хочет смотреть. Как мышцы на руках каменеют и ремень скрипит о железо. Я вела языком по головке, забирала глубже, пока не выступали слёзы, и выпускала его изо рта с мокрым звуком, от которого самой становилось стыдно. Он рычал сквозь зубы. Никогда раньше я не слышала от него такого звука.

Бёдра у него дёрнулись мне навстречу. Тут я и отстранилась.

Он выматерился так, что у Кира уши бы завяли, а брат матом не ругается, он на нём говорит. Прихватив зубами внутреннюю сторону его бедра, у самого края, я не отпускала, пока не остался след. В клетке он поставил мне засос на том же месте. Долг платежом красен.

— Попроси, — шепнула я ему в кожу.

— Хер тебе.

Смеяться в такой момент глупо, но я засмеялась. И опять, взяв его в рот, бросила на самом краю, и снова. Уже сбилась, в который раз. Он мотал головой по подушке, волосы прилипли ко лбу, спинка кровати гремела. А мне всё было мало. Пусть узнает, каково это, когда тело просит, а тебе не дают, и остаётся только лежать и хотеть.

Просить он так и не стал. Держи я его хоть до утра, этот бы не произнёс ни слова. Тогда я отпустила: захотелось посмотреть, какой он, когда сдаётся тело, а гордость нет.

Глеб кончил с хриплым рыком, выгнувшись под ремнём, железо аж загудело. Я не отстранилась, проглотила всё и медленно облизала, не сводя глаз с его лица. Он смотрел на меня потемневшими глазами и хватал воздух, как будто его только что вытащили из Невы.

Опадать он и не думал. Видно, ночи у моей двери дорого ему обошлись.

Потянувшись к тумбочке, я вытащила квадратик. Потом надорвала обёртку зубами. Теперь — для меня.

Раскатывала я неловко, пальцы дрожали. Глеб следил за моими руками и молчал.

Я села на него, прикусив губу. Он был большой, каменный, и меня распирало до дрожи в коленях. Он толкнулся бёдрами вверх, и я прижала его ладонью к матрасу.

— Лежать.

Я двигалась так, как хотела сама. Медленно, потом быстрее, и снова медленно. Опустила руку между ног и ласкала себя у него на глазах. Было скользко и мокро, кольцо на цепочке качалось у меня между грудей. Его взгляд прилип к моим пальцам.

— Отвяжи меня, — процедил он.

— Нет.

Оргазм подкатил сладкой волной. Я сжалась вокруг него так, что он застонал, бёдра задрожали. Рухнув ему на грудь, я впилась губами в шею над ключицей. Сосала кожу, пока не стало больно нам обоим. Выбрала место прямо над воротником рубашки. В пятницу Лерка придёт с докладом и увидит.

— Моё, — выдохнула я ему в шею.