Эту не трогать

Я молчал и смотрел на её дверь.

— Прикажет убрать девчонку — уберёшь. Понял меня?

У меня ещё пальцы пахли ею.

— Понял.

Второй раз за неделю я обещал её убить, только разным людям.

Глава 13

Ася

Глеб так и не расстегнул ремень.

Дошло это до меня, когда за ним лязгнул засов, а я лежала в постели. Всё, что было ночью, досталось мне одной. Просила я, тряслась тоже, а он лёг рядом, и брюки у него в паху натянулись так, что смотреть было стыдно. Я лишь один раз взглянула, мельком.

Он видел меня всю. Я его — нет. Счёт не сходился.

К рассвету злость накалилась и стала грязной. Я думала, каково это — расстегнуть ему ремень самой. Сделать с ним то, что он делал со мной, и посмотреть, как Вершинин будет давиться звуком.

Около шести он вернулся в маске и присел у кровати на корточки.

— Слушай, — прошептал Глеб. — При всех ты меня ненавидишь как раньше.

— Как раньше не выйдет.

— Выйдет. Иначе обоим конец.

У меня было миллион вопросов, но почему-то я выбрала именно этот:

— Леру ты бил?

— Нет.

— А кто?

Он молчал, сколько я ни ждала, потом поднялся.

Ладно, сама выясню. Внизу все в балаклавах, все на одно лицо. Лерку схватил кто-то из этих, а она с перепугу решила на главного.

У двери он обернулся.

— Пересменка. Днём меня тут нет.

Да, вместо него был Оператор. Грохнул подносом о тумбочку.

— Не отмучилась ты, выходит, — хмыкнул он. — Братец твой полпапки привёз. Остальное, говорит, когда сестру живой из рук в руки получу. Хозяин отказал. Сидеть тебе ещё.

Кир торговался за меня, как за машину на перегоне. Значит, завтра у меня ещё может быть. А может и не быть.

После обеда за дверью заговорили двое, а потом она открылась. На пороге стоял Вершинин в костюме и с руками в карманах. Лицо непробиваемое. Он прикрыл дверь, но Оператор остался на лестнице и бубнил в телефон.

— Лебедева. Твою подругу отпускают, хозяин делает жест твоему брату. Попрощаешься при мне. И сыграешь.

Глеб называл меня по фамилии даже здесь, где никто не видит. Будто ночью меня трогал кто-то другой.

Я подошла к нему вплотную.

— Актриса из меня никакая. Сам говорил.

— Значит, постараешься.

— Ага, если сначала получу своё.

Моя рука легла на пряжку ремня. Он перехватил запястье, как ночью.

— Не сейчас.

Второй раз за сутки. Меня затрясло от злости.

— Тогда не сыграю. Брошусь Лерке на шею и разревусь у тебя на глазах. Тебе ведь нужна моя ненависть? Вот за неё и плати.

— Сыграешь. — Ещё тише произнёс он. — Или тебя закопают. Вместе с ней.

Глеб снял мою руку с ремня. Сам и научил: Лерке воды тогда дали, только когда я попросила как следует.

— Тогда закричу. — Я набрала воздуха. — Твоё имя. На весь дом.

Его тяжёлая ладонь накрыла мне рот. Я вцепилась в неё зубами со всей силы, в мякоть под большим пальцем.

Он не отдёрнул руку. Только в глазах наконец показался прежний Глеб.

— Ты вчера ушёл целым, — выдохнула я сквозь его пальцы. — А я так не могу. Хоть раз в этом доме будет, как хочу я.

Вершинин мог отшвырнуть меня одной рукой или выйти и задвинуть засов. Но он стоял. Я скользнула ладонью к его шее и почувствовала, как дёрнулся кадык.

— Пять минут, — бросил он почти безэмоционально.

Прижавшись спиной к двери, я потянула его к себе за ворот рубашки. Глеб навис надо мной, и я поцеловала его.

Ночью он целовал меня везде, кроме губ. Теперь ответил так, что меня вжало лопатками в железо, с жадностью, глубоко, язык по-хозяйски ворвался мне в рот, щетина обдирала подбородок. Мой первый настоящий поцелуй случился у запертой двери.

Его руки полезли мне под подол. Я перехватила их и подняла к двери.

— Руки на дверь. Сегодня как хочу я.

Он помедлил и упёрся предплечьями в железо над моей макушкой. Я оказалась в клетке из его рук, только ключ от неё был у меня.

Целуя ему шею, я расстегнула пуговицы и спускалась губами по горячей груди к животу, пока не сползла по двери на колени. Голая ладонь заныла на ледяном полу. Пряжка сдалась со второй попытки, молния с первой. Он был твёрдый: ему хватило моего голоса.

Я взяла его в руку. Он был горячий, и пальцы не сходились вокруг ствола. Сверху Глеб выдохнул сквозь зубы.

Как это делают, я знала только с Леркиных слов: на втором курсе она хохотала про своего парня, а я краснела.

Начала с головки. Тронула языком, на пробу: гладкая и солоноватая. Над моей головой глухо стукнуло — это он уткнулся лбом в дверь.

Я не глубоко взяла его в рот, сколько смогла. Провела языком снизу, где под кожей толкалась вена, и он задышал так шумно, что я испугалась за Оператора.

— Тихо, — шепнула я снизу. — За дверью люди.

Он прижался ртом к собственному рукаву. Его глаза казались совсем чёрными.

Дальше я училась по нему. Где он вздрагивал, туда я возвращалась. Где каменел живот, там брала глубже, пока не упиралось в горло и не выступали слёзы. Там, куда не доставал рот, ласкала рука, и он наливался в ней ещё, хотя казалось, некуда.

Одна ладонь сорвалась с двери и легла мне на затылок, пальцы сгребли волосы. Я выпустила его изо рта.

— Руки.

Глеб через силу вернул ладонь на место и у него побелели костяшки.

Я стояла на коленях в доме Ланского, сосала Глебу Вершинину, и стыдно мне не было ни капли. Потом, наверное, накроет, а сейчас между ног было мокро и до одури сладко смотреть, как он стоит, распятый на собственной гордости.

Когда у него задрожали бёдра, я остановилась. Сжала у основания и замерла, как он ночью держал на краю меня. Глеб глухо застонал.

— Ты меня вытащишь отсюда? — спросила я снизу.

Две ночи назад на этот вопрос я получила полотенце на плечи. Сейчас я не торговалась. Мне надо было услышать.

Он оторвал рот от рукава.

— Вытащу.

Сказал это уверенно и я, поверив, взяла его снова глубоко, да так, что выступили слёзы.

— Девочка… — Сорванный шёпот ушёл в рукав. — Отпусти. Сейчас.

Я сперва не поняла, а после до меня дошло, о чём он просил. Хотел кончить не в меня. Но его просьба улетела в пустоту, потому что я не выпустила.

Бёдра жёстко дёрнулись навстречу, и в горло ударило что-то горячее, горькое и солёное, много было. Я давилась и держала его во рту, пока он не перестал вздрагивать.

Глеб шёпотом выругался, потом рывком поднял меня под локти и поцеловал в мокрые распухшие губы. Долго их мучил и ласкал, вместе со своим вкусом у меня на языке. Лицо у него было как ночью.

— Пять минут, — напомнила я севшим голосом.

— Четыре.

Застегнул рубашку и ремень, Глеб снова влез в своё пустое лицо.

Он распахнул дверь и мы двинулись вниз, как ни в чём не бывало.

Там, в прихожей, мне на шею кинулась Лера. Синяк на её руке пожелтел по краям.

— Ась… Господи, Ась. Он тебя не трогал?

Вершинин стоял в двух шагах, спрятав руки в карманы. В одном из них находилась ладонь с отпечатком моих зубов.

— Пусть только попробует, — выпалила я громко, в его сторону. — Сдохнет.

Получилось. Я даже сама себе поверила.

Отстранившись, подруга оглядела меня и подцепила пальцем узел на плече.

— Это кто тебе так? Ты ж узлы вязать не умеешь, я тебе четыре года шнурки завязываю. Аккуратно как.

Лицо горело, а глаза, предатели, сами метнулись к нему.

Лера посмотрела туда же, потом на меня.

— Время, — обронил Вершинин.

Её повели к машине. В дверях она оглянулась и помахала мне. А через десять минут за нами пришли.

— Хозяин зовёт. Обоих.

Ланской пил чай. Предложил мне печенье, как в первый день. Потом снял очки и поднял на Вершинина мягкие близорукие глаза.

— Мне донесли, Глеб, что ты с девчонкой мягок.

Глава 14

Ася

— Мягок, — повторил Глеб, не вынимая рук из карманов.

Ланской неторопливо помешивал чай серебряной ложечкой.

Мне тоже налили, но поднять чашку я не могла: пальцы тряслись. Кто донёс? Оператор, больше некому. Стоял на лестнице, бубнил в телефон, а сам, выходит, слушал под дверью. Только что именно он мог услышать? Услышь он всё, мы бы уже лежали в подвале оба.

— Девчонка у меня с руки ест, — продолжил Глеб. — Так она меньше дёргается и не орёт. Скажешь, чтобы был жёстче, — буду.

Ланской улыбнулся и промолчал. Ждал.

— Её брат торгуется, потому что думает, что с ней тут хорошо обращаются. — Глеб кивнул в мою сторону, не глядя. — Отдай её мне. Брат станет сговорчивее, когда увидит, что с ней делают.

Чашка звякнула о блюдце. Это была я.

Час назад он пообещал вытащить меня. Сейчас же стоял в двух шагах, с каменным лицом, и говорил обо мне, словно меня здесь не было. А если врал он как раз ночью? Если вытащить — это и есть вот так: из чужого подвала в свой?

От страха меня замутило.

— Только тронь меня, сука! — сорвался голос на визг. — Кир тебя закопает.

Ланской посмотрел на меня с отеческим сожалением, потом снова на Глеба.

— Забирай. — Он надел очки. — Но если брат не сломается, сделаешь сам.

— Понял.

Это слово я уже слышала в этом кабинете, в день, когда меня отдали ему впервые.

Уже в коридоре до меня дошло, почему добрый дедушка согласился так легко. Заложница в доме депутата — его риск, а в квартире Вершинина — проблема Вершинина. Случись что, хозяин разведёт руками, мол, знать не знал, чем там занимается его начальник охраны.

Вскоре подъехала машина Ланского вместе с водителем и забрала нас. Над городом висела белая ночь, в одиннадцатом часу хоть газету читай. Водитель то и дело косился в зеркало на заднее сиденье.

Глеб снял пиджак и бросил мне на колени.

— Прикрой, светишь.

Я вцепилась в пиджак, чтобы не вцепиться ему в лицо. Подкладка ещё хранила тепло его спины.

Потом под пиджаком на моё колено скользнула его горячая ладонь. Большой палец медленно погладил кожу, и ещё раз. В зеркале водитель видел начальника охраны, который отвернулся к окну и скучает.

Страх уходил из меня постепенно. Я накрыла его руку своей, нащупала у основания большого пальца вспухшую подкову от моих зубов и прижала её подушечкой. Глеб не шевельнулся.

Неделю назад в фургоне меня лапал Гипс, и человек в маске сломал ему за это руку. Сегодня на моём колене лежала ладонь того самого человека, и теперь я знала, чья она. Он сказал, что вытащит, и сдержал обещание.

Мы поднялись на его этаж и зашли в квартиру.

Машина Ланского встала во дворе и уезжать не собиралась. Посмотрев на неё из окна, Глеб задёрнул штору.

— Он тут так и будет торчать?

— Да.

Квартира у него была огромная и пустая, как гостиничный номер: ни фотографии, ни книжки, ни носка под диваном. Зато кровать в спальне широкая, хоть втроём ложись.

Я простояла под душем, пока кипяток не начал жечь. Семь дней я мылась под ржавой струйкой в каморке за дверцей и теперь смывала с себя тот жуткий дом.

На полке у зеркала, возле его бритвы и пены, лежала заколка в виде чёрного краба с блёстками. Меня обожгла ревность. Сколько их тут стояло, под этим душем? И с какой из них он потом шёл в ту широкую спальню?

Я вышла в его футболке, которая чуть прикрывала бёдра. Заколку несла двумя пальцами, как дохлую мышь.

— Чья?

Он стоял у окна и расстёгивал манжеты. Глянул на заколку, потом на меня.

— Выброси.

— Я спросила, чья.

— А я ответил.

Я швырнула её в угол.

— Им, значит, сюда можно было. А мне — иди домой.

Он долго молчал, потом достал из шкафа плед и бросил на край кровати.

— Спи. Ты три часа как из подвала. Я на диване.

На моё восемнадцатилетие он отправил меня домой. В клетке отодвинул на длину рук и укутал в полотенце. Ночью сказал, что не здесь, днём — что не сейчас. Теперь вот плед.

— Опять? — дрогнул мой голос. — Укладываешь меня, как маленькую?

— Ты на ногах еле стоишь.

— Не тебе решать, на чём я стою! Мне Кира семь лет хватило.

Я подошла вплотную, пришлось задрать голову.

— Почему ты меня тогда оттолкнул? На ступеньках. Только не ври, что не хотел. Я видела, как ты меня хочешь. Вчера видела, сегодня у двери. Не ври!

Он молчал так долго, что я решила: не ответит.

— Ты была ребёнком.

— Мне было восемнадцать! — Я толкнула его в грудь, он даже не качнулся. — А сейчас двадцать два, и ты опять…

— Хотел. — Сказал он это тихо, глядя в окно. — Хотел. Потому и оттолкнул. Не оттолкнул бы тогда — потом бы не отпустил. А Кир бы меня убил. И был бы прав.

Четыре года я ревела из-за того, что он брезгливо отлепил от себя сопливую девчонку. А он, выходит, Кира берёг.

Меня затрясло от злости.

— Кира испугался? — Я толкнула его снова, двумя руками. — А за спиной у Кира меня в мешке возить не испугался? Ланскому на блюдечке нести не испугался? А поцеловать — страшно, да?

— Замолчи.

— Не замолчу! Плед он мне стелет. На диван он пойдёт. Вот и иди, Вершинин, спи на своём диване, а я…

Договорить он мне не дал.

Сгрёб за затылок и грубо впился рот так, что мы зубами стукнулись. Он затыкал меня.

Я замычала ему в губы и вцепилась в рубашку. Хотела оттолкнуть, честное слово. А вместо этого потянула на себя и ответила.

Он вздрогнул всем телом. Пальцы в моих волосах сжались в кулак, и тормоза у него слетели. Он целовал меня жадно и голодно, не давая вдохнуть, и я так же страстно отвечала.

Я рванула на нём рубашку, пуговица отскочила и щёлкнула по паркету. Он стянул с меня футболку одним рывком, оставив голой посреди спальни. Глеб смотрел на меня секунду, и снова набросился ртом на шею и грудь. Я дёргала его ремень и не могла справиться, руки тряслись. Тогда он рванул пряжку сам.

Спиной я врезалась в кровать, он рухнул сверху, и плед, который он мне так заботливо постелил, сполз на пол вместе с подушкой. В клетке мы прятались и виделись урывками, сейчас же он был моим сколько угодно.

По привычке я сжала в кулаке мамино кольцо.

Он увидел кулак и замер, тяжело дыша, стоя на локтях надо мной. Глаза у него были совсем почерневшими. Глеб медленно разогнул мне пальцы, один за другим, и положил кольцо на тумбочку.

— Здесь можно кричать. — Голос у него сел. — Скажешь стоп — остановлюсь.

Целовал он меня теперь медленно. Губы стали мягкие, а пальцы на моих бёдрах — каменные: всё, чего он себе сейчас не позволял, уходило в них. Он не отпускал мои губы, пока я сама не потянула его вниз, и только тогда его рука скользнула мне между ног, где я уже давно была горячая.

Вершинин потянулся к ящику тумбочки и после хрустнула фольга. Пачка в ящике оказалась начатая.

— Подготовился? — спросила я хрипло.

Глеб не ответил. Лишь разорвал упаковку зубами и посмотрел на меня так, что переспрашивать расхотелось. Но эту начатую пачку я запомнила.

Он навис надо мной на локтях. Головка упёрлась во вход, и он медленно вошёл, совсем немного.

Распирало так, что слёзы брызнули из глаз, а я вцепилась ему в плечи. Глеб замер на полпути, и я почувствовала, как его трясёт.

— Что ты со мной делаешь, Ась?

Я не ответила. Вдохнула и сама подалась бёдрами навстречу.

Он вошёл до конца. Внутри саднило, было тесно до звона в ушах. Я смотрела на его лицо и вздувшуюся на виске вену. Он так держался ради меня и внутри всё обдало жаром.

— Двигайся, — потребовала я. — Ну же.

Глеб медленно качнулся, почти не выходя. Боль отступала, саднило уже глухо, а где-то глубоко начинало сладко тянуть. Просунув между нами руку, он нашёл большим пальцем клитор и я выгнулась, прикусив губу: неделя в клетке научила давиться звуком.

— Кричи, — прошептал он.

И я застонала в голос на всю его пустую квартиру. Меня скрутило, я сжималась вокруг него, а он не останавливался, пока меня не отпустило.

Только тогда поводок лопнул. Он вбился в меня жёстко, три, четыре раза, до упора, уткнулся лицом мне в шею.

— Девочка…

И кончил с глухим стоном, вжимая меня в матрас всем весом.

Потом долго лежал не двигаясь. Отстранился осторожно, проверил, нет ли крови, принёс воды и полотенце. Спросил, больно ли. Я соврала, что нет. Глеб эту ложь раскусил, но промолчал, снова натянув на меня свою футболку.

Я лежала у него на плече и улыбалась в потолок, как дура.

— Ася. — Он серьёзно посмотрел на меня. — Нам нужно снять видео для твоего брата.

В кабинете Ланского Глеб заикнулся об этом, но я так и не поняла, чего он хочет сделать.

Глава 15

Ася

Улыбка съехала с меня мгновенно.

Я села и натянула его футболку на колени. Минуту назад я лежала у него на плече и всерьёз верила, что худшее кончилось вместе с подвалом.

— Повтори.

— Видео. — Он всё так же смотрел на меня. — Ланской должен увидеть, что я делаю обещанное.

— Ты ему обещал, что со мной будут… — Слово застряло в горле. — Чтобы Кир посмотрел.

— Да.

Глеб сел, спустил ноги на пол и заговорил, не оборачиваясь.

— Слушай, второй раз объяснять не буду. Как только Кир отдаст бумаги, тебя убьют в тот же день. Если не отдаст, убить тебя велено мне.

Меня затрясло и я спрятала руки под одеяло, чтобы он не видел.

— И какой выход? Сидеть и ждать, кто из вас успеет первым?

— Тянуть время. Ланской посмотрит и поверит, что я с тобой не мягок. Кир же упрётся.

— А если сломается? Отдаст всё, лишь бы меня больше не трогали?

— Не отдаст. Я его знаю. Он озвереет и поднимет ставку.

— Ты его знаешь, — выплюнула я. — Ты его продал. Полтора года Кир твоё имя вслух не произносил ни разу. Ты для него сдох, Вершинин.

У него на скуле дёрнулся желвак и замер. Больше ничего.

В подвале я орала в телефон, чтобы Кир не отдавал им ничего. Тогда это было геройство на три секунды. Теперь мне предлагали заплатить за свой крик. И платить будет брат: смотреть, как его сестру связывают и затыкают ей рот.

— Почему ты вообще у него? У Ланского?

— Долг.

— Какой ещё долг?

— Не спрашивай.

— А Киру сказать? Что ты здесь, что ты на моей стороне?

— Он сорвётся и ляжет рядом с тобой.

Глеб произнёс это так спокойно, что я ему поверила.

— Нет. — Я отвернулась к стене. — Не буду. Он же это всю жизнь помнить будет.

— А если не будет видео, Ланской решит, что я его кинул. Меня уберут. Тебя вернут в подвал, и к двери поставят кого-нибудь вроде того, со сломанной рукой.

Меня скрутило всю: одну ночь с Гипсом у двери я уже пережила, на вторую меня не хватит. Я вцепилась в подушку и судорожно думала.

— Ланской ждёт видео к утру. Не к этому, к следующему. Думай до вечера.

Он лёг на край кровати, спиной ко мне. Не спал: я слышала по дыханию. Под утро я провалилась в сон, и последним запомнила его тяжёлую ладонь на своём бедре.

Меня разбудил щелчок пряжки. Глеб стоял у шкафа уже в костюме и затягивал ремень с непроницаемым лицом.

Молча подошёл, выдавил мне на ладонь таблетку из блистера и поставил на тумбочку стакан воды, рядом с маминым кольцом. Значит, видел, как я вчера врала, что не больно.

— Это за ночь или за видео? — огрызнулась я.

В прихожей я услышала, как защёлкнулся замок.

Я вышла на балкон: это восьмой этаж, внизу асфальт и детская площадка. Из клетки в клетку, только эта с видом на Неву.

Днём я бродила по его квартире в его футболке и искала в ней хоть одну живую вещь. Нашла рубашки, развешанные по цветам, в холодильнике яйца и горчицу, в ванной пустую полку. Ни фотографии, ни книжки. Во дворе стояла чёрная машина Ланского. Водитель курил у открытой дверцы и поглядывал на наши окна.

Наши. Вот же дура.

Утром Глеб смотрел на меня так же, как при Ланском. Ночью держал на мне руку до рассвета. Какой из двух настоящий, я не знала. А если оба?

Про Кира я старалась вообще не думать и в результате думала только про него. Когда не стало мамы, ему было двадцать три. Он научился заплетать мне косу в школу: тянул так, что слёзы выступали, и каждое утро спрашивал, не туго ли. Семь лет он прятал меня от всего мира. А мир всё равно пришёл, и пустила его я, когда сбежала из бара через кухню.

К вечеру я поняла простую вещь. Если брат увидит это видео, он ничего им не отдаст. Будет землю грызть, но не отдаст. Ровно этого я и хотела, когда кричала в трубку.

Вечером в прихожей лязгнул замок. За окном висело белое небо ночного Питера.

Вошёл серый от усталости Вершинин, на ходу ослабляя галстук. Увидев меня, его рука на узле замерла. Целый день я репетировала, что скажу, и все слова куда-то делись, кроме двух.

Я ждала его в прихожей.

— Я согласна.

Он кивнул, будто другого и не ждал. Снял пиджак и прошёл в спальню.

— Снимаю я. Ты на стуле, руки связаны, во рту кляп. Плачешь. Минута, не больше.

— И всё?

— Да.

— Ланской на это не купится. — Я пошла за ним. — Он хочет видеть, что со мной делают. Ты сам ему так пообещал. Значит, в кадре нужен мужик.

— Нет.

— А кого ты позовёшь? Оператора? Водителя со двора? — игнорировала я его ответ.

Глеб повернулся ко мне всем телом, но я не попятилась.

— Никого.

— Тогда тебе придётся самому.

Он долго молчал. Правая рука сжалась, большой палец прошёлся по костяшкам, по белой полосе шрама. Я впервые видела, как он это делает, и запомнила.

— Ничего настоящего не будет, — процедил он наконец. — Верёвка, кляп, маска. Оборву, как только станет похоже.

Он перечислял спокойно, а у меня от каждого слова горели щёки, и низ живота тоже. Брат будет смотреть это видео, а я стою и думаю про верёвку на своих запястьях и про его руки в перчатках. Стыдно было до тошноты. Жарко тоже.

— Маску надеваешь ты, — отчеканила я. — Остальное решаю я.

Он смотрел на меня так долго, что я успела испугаться.

— Понял.

Глеб достал из шкафа спортивную сумку и на кровать легли моток верёвки, чёрный кляп на ремешке и балаклава. Телефон он прислонил на комоде к коробке из-под обуви: книг, чтобы подпереть, у него не водилось. Проверил кадр.

Потом натянул балаклаву, следом перчатки. В прорези появились его глаза. Я вдруг заметила знакомую тяжесть плеч. Передо мной снова стоял человек из клетки. Внизу живота свело горячим, и дыхание стало прерывистым.

На телефоне загорелась красная точка.

— Пишет, — прошептал Маска.

Глава 16

Глеб

На комоде горела красная точка, а я смотрел на то, что попадёт в кадр.

Голая стена, штора задёрнута: белая ночь выдала бы, что это не подвал. На стуле Ася, в мятом платье из бара. Сама придумала: Кир узнает платье и решит, что сестра до сих пор на бетоне. Мамино кольцо на цепочке он тоже узнает. Снимать его я не стал.

Под ремешок кляпа я сунул палец, проверив, что не режет. Плакать я её не просил. Она заплакала сама, когда я шагнул в кадр.

Взяв её за волосы у самых корней, я запрокинул ей голову. Глаза, смотрящие в камеру, были мокрые, огромные.

Кир будет смотреть это на кухне, где мы в шестнадцать курили в форточку.

Из ножен вышел нож и девушка замерла. Я поддел лезвием бретельку и срезал. Кожи сталь не коснулась, за этим я следил внимательнее, чем за кадром.