Эту не трогать

Я ходила от окна к двери и обратно и ненавидела всех. Ланского с его булочками, Вершинина с его пренебрежительным узнаванием меня, себя с побегом через кухню. А больше всех того, кто стоял за дверью. Слышно было, как он тяжело переступает с ноги на ногу. Пёс Вершинина.

Утром, если это было утро, он вошёл с подносом, на которой чуть дымились гречка, котлета, хлеб, чай в кружке. Поставил всё на тумбочку и отступил к двери.

— Хозяину своему отнеси. — Я схватила тарелку. — Пусть сам жрёт.

Она грохнула о стену рядом с его плечом и разлетелась. Гречка поползла по обоям. Мужчина не дёрнулся. Посмотрел на стену, затем на мои руки: корка на ладонях лопнула, и их снова засаднило. Потом вышел, а я стояла и ждала, что сейчас войдут ломать мне руку, как обещал Вершинин. Колени тряслись.

Вскоре вошёл он же, с новой тарелкой, с такой же гречкой и такой же котлетой.

— Ешь, — шёпотом произнёс Тяжёлый.

— Подавись.

Он вышел. Я продержалась минут десять, потом села на край кровати и съела всё, давясь и вытирая нос рукавом. Гордая, ага. Гордости хватило всего лишь на одну тарелку.

Вершинин пришёл, когда я выучила наизусть каждую трещину на потолке. За ним ввалился тот, с телефоном, которого я про себя уже окрестила Оператором: он и сейчас вертел в пальцах мобильник.

Глеб встал посреди комнаты, убрав руки в карманы, и глянул на гречку на обоях.

— Буянишь?

— Кормят плохо.

— Твою подружку не кормят вообще. — Голос у него не поменялся ни на полтона. — И не поят с утра.

Меня окатило холодом с головы до ног.

— Она-то при чём?! Её за что?

— Ни за что. — Вершинин пожал плечами. — Хочешь, чтобы ей дали попить? Попроси.

Он ведь примерно это сказал это ещё у Ланского, а я приняла за издёвку. Выходит, Глеб тогда пообещал, что я буду умолять, а я не расслышала.

— Дайте ей воды, — процедила я.

— Нормально попроси.

Оператор у двери хмыкнул. Щёки у меня вспыхнули.

— Да пошёл ты.

Достав свой телефон, Глеб полистал его и развернул экраном ко мне. Там я увидела пятиэтажку с облупленным подъездом, лавочку, на которой лежал рыжий кот. Этот подъезд я знала. На этой лавочке мы с Лерой на первом курсе курили одну сигарету на двоих, а её мама кричала с третьего этажа, что всё видит.

— Купчино, — уронил он и убрал телефон. — Мать на пенсии, за хлебом выходит в девять. Не попросишь — завтра к ней съездят.

Он не повысил голоса и пальцем меня не тронул. А мне стало так страшно, что подкатила тошнота, как в фургоне. Эти люди могли поехать к пожилой женщине просто потому, что я заупрямилась.

— Пожалуйста, — выдавила я. — Дайте ей воды.

— К кому ты обращаешься?

Он стоял и ждал, и я поняла чего. Меня затрясло от злости. Четыре года я звала его только по фамилии, и то про себя. Имя застряло в горле вместе с той ночью, когда я глупо призналась ему в любви.

— Пожалуйста… Глеб.

Вышло хрипло и тихо. Оператор присвистнул. Вершинин долго молчал, смакуя, наверное. Потом повернул голову к двери.

— Воды вниз. Её отведи. Пять минут.

Он прошёл мимо, не взглянув, и вышел. А я стояла с горящим лицом и думала, что лучше бы он меня ударил.

Схватив за локоть, охранник потянул меня вниз.

Лера сидела на матрасе, обхватив колени. Оператор кинул ей бутылку, она вцепилась в неё обеими руками и пила, захлёбываясь и проливая на платье. Рукав кардигана съехал к локтю.

Чуть выше запястья, на внутренней стороне руки, темнел лиловый синяк с жёлтым краем, во всю ширину чьей-то пятерни.

Сев рядом, я поймала её за запястье.

— Лер, кто?

Она быстро одёрнула рукав и покосилась на дверь, где Оператор щёлкал зажигалкой. Потом придвинулась ко мне вплотную и зашептала на ухо:

— Меня утром наверх поднимали. К нему.

— К Ланскому?

Лера мотнула головой. Пальцы у неё были ледяные.

— Это он, Ась. Твой Вершинин.

А я час назад назвала его по имени и унижалась.

Глава 7

Ася

К вечеру я расковыряла корку на ладонях до крови. Сидела на кровати и отдирала ногтем подсохшие края: заняться было нечем, а думать ни про что не было сил.

Засов лязгнул и вошёл Маска с белой пластиковой коробкой, поставил её на тумбочку и щёлкнул замками. Внутри были бинт, вата и пузырёк перекиси.

Я спрятала руки за спину.

— Хозяин велел товар подлатать?

Он молча сел на край кровати, продавив матрас так, что меня качнуло к нему, и пришлось упереться пяткой в пол.

— Дай, — шёпотом сказал мужчина.

— Обойдёшься.

Он протянул раскрытую ладонь в перчатке и держал её, пока у меня не кончилось упрямство. Надолго меня не хватило, потому что ладони горели. Злясь на себя, я вытащила из-за спины правую руку.

Маска взял её и я почувствовала грубую ткань перчатки, с жёсткими вставками на костяшках, и через неё ощущался жар его руки. Он развернул мою ладонь к лампе и долго её разглядывал.

Перекись зашипела в ссадинах и я, втянув воздух сквозь зубы, дёрнулась. Он держал крепко, и рука осталась на месте.

— Не шевелись.

Вершинин обещал, что этот человек сломает мне руку, если я дёрнусь. Я дёрнулась. А он наклонился и осторожно обработал. Потом потянулся за ватой.

Я не знала, куда девать глаза.

Так близко ко мне никто никогда не садился. Кир не подпускал. Мальчишки в школе, потом в универе получали один разговор с моим братом и переставали со мной здороваться. Ближе, чем на вытянутую руку, ко мне подходил только Вершинин, и вспоминать об этом я не хотела.

А сейчас жёсткое колено упиралось мне в бедро, а сильные пальцы держали моё запястье, и у меня горели уши.

Маска взял вторую руку, потому что я протянула её сама и от этого разозлилась ещё сильнее.

Этими руками он сломал Гипсу кость. Ими же перехватил Оператора, и тот потом тряс кистью. Человек, который сидел рядом со мной, ломал людей и даже не запыхался. Наверное, убивал тоже.

А мне с ним было спокойно, отчего и делалось жутко.

Намотав последний виток бинта, мужчина достал из-за пояса нож. Я отшатнулась и стукнулась затылком о стену. Он помедлил, глядя на меня, потом аккуратно надрезал кончик бинта и завязал его узлом на тыльной стороне ладони, после чего нож вернулся за пояс.

Когда Маска встал, я поднялась следом.

— Отведи меня к Лере.

Он остановился у двери и, повернувшись, смотрел на меня так долго, что я успела приготовиться к отказу и придумать, что швырнуть ему в спину. Потом он открыл дверь пошире и встал сбоку, ожидая меня.

Чем ниже мы спускались, тем холоднее становилось, и на последнем пролёте у меня застучали зубы. Выпускное платье было на тонких бретельках, плечи голые. Я обхватила себя забинтованными руками и внутри всё забурлило злостью: сама выбирала, полдня по магазинам моталась.

На площадке мужчина остановился, расстегнул куртку и снял её. Она была тяжёлой, легла мне на плечи и я почувствовала его оставшееся тепло. Рукава свисали ниже пальцев.

Надо было сбросить её ему под ноги, а вместо этого я запахнулась плотнее.

Лера сидела на матрасе всё так же, обхватив колени. Сначала она увидела куртку и только потом меня.

— Это чьё?

— Охранника. Там холодно.

— Заботливый. — Подруга посмотрела на дверь, где темнел Маска. — Одеяло тебе, куртку тоже.

Я села рядом и взяла её за руку.

— Лер, что он тебе сделал?

Она опустила глаза.

— Держал сильно. И всё спрашивал про Кира: куда ездит, с кем, где что прячет. А я ж ничего не знаю, Ась. — У неё дрогнул голос. — Я ему так и сказала, а он сжимал.

Меня затрясло от ненависти и я обняла её прямо в куртке, отчего Лера уткнулась мне в плечо.

— С этим, в маске, ты поосторожней, — зашептала она мне в шею. — Он же человек Вершинина.

— Время, — раздалось от двери.

Наверх я поднималась впереди него и всю лестницу чувствовала его шаги за спиной.

В комнате я скинула куртку и пошла к этой скале. Он стоял у двери и ждал её обратно. Я почти вплотную приблизилась, прижав одежду к его груди и не разжала пальцы.

— Твой хозяин лапал Леру. Ты знал?

Он молчал. Тогда я толкнула его забинтованной ладонью в грудь, и та заныла. С таким же успехом можно было пихать стену.

— Ну? Тебе же велели. Дёрнусь — сломаешь руку. — Я толкнула ещё раз. — Ломай.

Куртка упала на пол. Я подняла руку к его шее, нащупала край балаклавы и подцепила его пальцем. Посмотрю, кого Вершинин ко мне приставил, а потом расскажу Киру, кого искать.

Он поймал оба моих запястья одним движением. Я ахнула, и лопатки ударились о стену. Мужчина поднял мои руки над головой и прижал их одной своей ладонью.

Второй рукой он меня не трогал. Ему хватило тела: он придвинулся почти вплотную, и между нами остался сантиметр. Я вдохнула, моя грудь упёрлась в него, и расстояния не осталось.

Тут я поняла, что он меня хочет. Почувствовала животом.

Лицо у меня вспыхнуло так, что запекло глаза.

Весь ужас был в том, что я тоже. Колени ослабли, внизу живота стало горячо, и мне стало от этого так стыдно, что хотелось сползти по стене и исчезнуть. Я хотела человека, у которого даже лица нет. Пса Вершинина, что держит меня здесь и стоит у двери, пока Лерку таскают наверх.

Под чёрным трикотажем на его шее дёрнулся кадык. Он сглотнул.

Значит, не железный.

Его частое дыхание шло сквозь ткань прямо мне в губы, обдавая теплом. Мне хватило бы чуть податься вперёд. Отойти первым должен был он: у него ключи, пистолет и вся сила в этой комнате. Но мужчина не отходил, и я не отворачивалась.

— Не снимай, — выдохнул он мне в рот.

— А то что?

Тёмные глаза в прорези были совсем близко, почти чёрные. Он молчал долго, у меня даже затекли поднятые руки.

— Снимешь — убью.

И с этими словами отпустил.

Подобрав с пола куртку, Маска вышел, а я так и стояла у стены с поднятыми руками.

Если бы он меня не отпустил, сама бы я не вырвалась. И пробовать бы не стала.

Глава 8

Ася

Всю ночь я тёрла запястья о покрывало, пытаясь стереть с них его ладонь. Ссадины под бинтами ныли, а выше, там, где он держал, кожа горела, и я тёрла, пока не стало стыдно перед самой собой.

Лечь так и не получилось. Я просидела до утра, поджав ноги и натянув на колени подол выпускного платья, и пялилась на щель над подоконником. Белая ночь за рольставней темнеть не собиралась, а любой шорох за дверью подкидывал меня с места.

Утром лязгнул засов. Маска вошёл с подносом, сгрузил на тумбочку овсянку, хлеб и чай и выпрямился, так на меня и не взглянув. Я тоже на него не смотрела. Мы оба уставились на гречку, присохшую к обоям со вчерашнего дня, будто ничего интереснее в комнате не было, и это было глупо до слёз.

У двери он задержался, не оборачиваясь.

— Звонок, — прошептал мужчина. — Брат.

Я услышу Кира живьём! Чуть не заплакала от радости и тут же испугалась: а что я ему скажу? Что сама сбежала через кухню, оставив его водителя у входа? Что из-за моего одного вечера без конвоя он сейчас отдаст им всё, о чём попросят?

Подняв ложку, я сразу же её выронила, потому что пальцы в бинтах и так гнулись плохо, а теперь их ещё и колотило. Потянувшись за кружкой, я плеснула чаем на поднос и отдёрнула руку, обжёгшись.

Вдохнуть получилось, а вот выдохнуть — нет. Воздух застрял под горлом, и я хватала его ртом снова и снова, вцепившись в край тумбочки, а он не проходил. Полоска света над подоконником поплыла, в ушах застучало.

Маска оказался рядом. Присев передо мной на корточки, он взял мои руки за запястья и сжал.

— Дыши, мелкая.

И я задышала. Сперва рвано, потом ровнее. Через какое-то время комната встала на место.

Только тогда до меня дошло, что он сказал.

Так меня звал один человек на свете. Наша кухня, мне четырнадцать, мама жарит сырники, Глеб сидит на подоконнике с кружкой и хохочет на всю квартиру:

— Мелкая, кинь сахар.

Кир звал меня Аськой, папа — зайцем. Мелкой я была только для него. А на тех ступеньках бара он окрестил меня ребёнком.

Я уставилась в прорези балаклавы, пытаясь разглядеть глаза. Обычные, у половины этого дома такие. Цвет не видела из-за тусклого освещения. У Глеба они тёмно-синие.

— Как ты меня назвал?

Он разжал пальцы и поднялся, отступив на шаг, и мне пришлось задрать голову, чтобы охватить взглядом всю его огромную тушу без лица. Молчал он долго. Потом развернулся и вышел.

Сердце колотилось так, что отдавало в бинты. Бред. Я попробовала представить друга брата в балаклаве, с подносом, на корточках у моих ног, и не смогла. Вчера он стоял посреди комнаты и ждал, пока я сломаюсь. А тот, за дверью, дул мне на ладонь.

Потом меня обдало жаром стыда. Вершинин мог рассказывать про меня своим. Сидели где-нибудь внизу и ржали: у Лебедева сестрёнка, мелкая, бегала за мной хвостом, в любви признавалась. Словечко пошло по рукам, и теперь его шепчет мне охранник.

Вытерев глаза бинтом, я запихнула в себя кашу, давясь каждой ложкой. Если меня опять затрясёт при Кире, он решит, что меня тут режут.

За мной пришёл Гипс, со своей белой рукой. Ухмыльнувшись, он похабно засопел, и меня замутило.

— Пошли, сестрёнка.

Здоровой рукой он ткнул меня между лопаток. На площадке я оглянулась на пустой стул у своей двери и тут же разозлилась: ищу глазами тюремщика, как собака хозяина.

Внизу, в комнате с длинным столом, ждали двое. Оператор сидел на краю стола, крутя в пальцах мобильник. Вершинин стоял у окна в сером костюме, убрав руки в карманы, и смотрел на улицу.

— Скажешь, что жива и что тебя кормят, — бросил он, не обернувшись. — Больше ничего.

Оператор набрал номер и включил громкую связь. Пошли гудки. Я вцепилась в спинку стула, чтобы не сесть мимо.

— Да, — услышала я родной голос.

Кир сипел примерно так же, как после похорон, когда три ночи подряд не ложился.

— Кир…

— Аська! — Он задохнулся. — Ась, ты? Тебя трогали? Только да или нет.

— Нет. — Слёзы рванули из глаз. — Нет, Кир. Кормят. Я живая.

— Я тебя вытащу, слышишь? Я всё отдам. Всё, что им надо.

Вот этого я и боялась. Пока бумаги у Кира, я им нужна. Отдаст, и меня не станет. Это я поняла ещё в кабинете с булочками, когда Ланской спокойно показал мне своё лицо.

Кир должен знать, кого искать. Я посмотрела на Вершинина. Он так и стоял спиной, будто его тут не было.

— Кир, слушай. Тут…

Глеб развернулся, и двух шагов ему хватило. Выдернув телефон у Оператора, он сбросил вызов большим пальцем. Из динамика успело вырваться:

— Ась, что…

И всё. Думала крикнуть про Вершинина и договорила его фамилию уже в мёртвую трубку.

Он подошёл ко мне вплотную. Телефон сжал в левой руке, правая так и осталась в кармане. Трогать меня ему было не нужно, хватало роста. Я упёрлась поясницей в край стола.

— Ещё раз назовёшь меня при нём, — проговорил он со сталью в голосе, — и следующий звонок он получит без тебя. Частями. — Глеб опустил глаза на мои бинты. — Начнём с пальцев. Их уже перевязали. Удобно.

Оператор хмыкнул. У двери засопел Гипс, и оборачиваться не требовалось, чтобы знать: ухмыляется.

Меня трясло так, что стучали зубы. Я хотела плюнуть ему в лицо, а во рту было сухо.

— Ты не посмеешь.

— Проверь.

Вот тут подозрение тихо умерло. Человек, который ночью бинтовал мне пальцы, не стал бы разглядывать их, прикидывая, с какого начать. Тот бы так не смог. А этот на всё способен. Показалось.

Мне стало легко, и от этого затошнило. Выходило, что под балаклавой мог быть кто угодно, только не он, и я этому обрадовалась.

Вершинин бросил телефон Оператору.

— Напиши ему. Георгий Андреевич даёт три дня. Потом пусть не звонит.

Оператор застучал по экрану. Глеб пошёл к двери и уже на пороге обернулся, как будто вспомнил про мелочь.

— Три дня, Лебедева. Потом ты моя забота.

Что собрался делать, он не уточнил. Ему и не требовалось. Ланской дал команду и тот её выполнит.

Гипс повёл меня наверх. На площадке он поймал меня здоровой рукой за локоть и, наклонившись, засопел в самое ухо, обдав перегаром.

— Слыхала? Три дня. А я к тебе и раньше загляну.

Глава 9

Ася

Пока за дверью скрипел стул, я могла расслабиться.

Маска сидел там с вечера. Старый стул кряхтел от каждого его движения: вот вытянул ноги, вот сложил руки на груди, встал размяться и опустился обратно. Я лежала и слушала эти звуки.

Через три дня Кир отдаст бумаги, потому что он он иначе не умеет. А потом меня не станет.

И ещё Гипс, который грозился наведаться. Стоило кому-то затопать на лестнице, я подскакивала на кровати, а за дверью ворочался Маска, и я ложилась обратно.

До чего докатилась, меня успокаивает пёс Вершинина.

Глубокой ночью за дверью затрещала рация. Хриплый голос сквозь шипение бубнил про ворота и камеру, которая сдохла, после чего отъехал стул. Маска бросил в рацию одно слово и побежал вниз. Шаги стихли, и стало слышно, как гудит лампа на тумбочке.

Через пару минут по лестнице поднялись двое. Один плюхнулся на стул, и по смешку я узнала Оператора.

— Иди покури, — просипел второй. — Я посижу.

У меня похолодели руки.

— Тебе ж сказано к ней не соваться.

— Так я и не суюсь. Посижу, говорю. Иди.

Оператор хмыкнул, и его шаги расстворились. Никто не спорил и никто никого не держал. Он просто ушёл.

Вскочив, я заметалась по комнате. Тарелку унесли ещё утром, кружку тоже, и ничего тяжелее подушки тут не было. Я вжалась в угол у окна, и тут лязгнул засов.

В приоткрытую дверь боком вошёл Гипс с улыбкой на лице. От него несло перегаром на всю комнату, и меня замутило.

— Ну привет, сестрёнка. Говорил же, загляну.

— Не подходи. — Мой голос сорвался на писк. — Я заору.

— Да пожалуйста. Он у ворот, а там ветер.

Мерзавец шагнул, и я рванулась к двери. Но не успела. Здоровая рука поймала меня поперёк живота и швырнула на кровать, следом навалился он сам всей махиной. И от его сопения делалось дурно. Его ладонь накрыла мне рот. Я билась под ним, как рыба, и слышала, как трещит на плече бретелька.

Его грязно-белый гипс оказался у моего лица.

По нему я и ударила со всей силы забинтованной ладонью, вложила всё, сколько во мне было. Гипс взвыл и отшатнулся, рука соскользнула с моего рта.

Лягнув его коленом куда попало, я скатилась с кровати и задела локтем лампу. Она грохнулась на пол, хлопнула, и стало темно.

Осталась только узкая полоска белой ночи под рольставней.

Мужчина поймал меня за щиколотку и дёрнул. Я проехала животом по полу, скребя ногтями по доскам. Он матерился, хрипел, тянул к себе.

Это конец. Кричать бесполезно, а сил больше нет.

И в это мгновение дверь распахнулась так, что ударилась о стену.

В проёме стоял Маска. Его чёрный силуэт заполнил весь проход. Но там он не задержался там ни на миг.

Секунда, и Гипс исчез с моих ног: Маска сдёрнул его и со всей дури впечатал в стену, отчего посыпалась штукатурка.

Бил он, не издав ни звука. В полосе света ходило его плечо. Казалось, будто он рубил дрова. Гипс орал, потом хрипел и уже через минуту забулькал. Маска наступил ему на здоровую руку, и хрустнуло так, что я зажала уши.

А он не останавливался.

Все эти дни я его боялась, но по-настоящему испугалась только сейчас. Этот человек мог убить и продолжал бы так же без спешки, пока не надоест.

— Хватит, — выдавила я. — Перестань!

Плечо замерло. Маска постоял над Гипсом, тяжело дыша, потом взял его за ворот и выволок за дверь. Сверху донеслись крики и топот, Оператор божился, что отошёл всего на пять минут, и вскоре всё стихло.

Сидя в углу, я прижимала к груди порванную бретельку, и меня колотило, даже зубы стучали.

Засов лязгнул и Маска вошёл в темноту. Прикрыв дверь, он присел передо мной на корточки. Видно было только силуэт и блеск глаз в прорезях.

— Цела? — спросил мужчина шёпотом.

Я кивнула и только потом сообразила, что он не видит.

— Да.

Взяв мою правую руку, он развернул ладонью вверх и вложил в неё что-то маленькое и тёплое, а после сжал мои пальцы своими.

Я узнала кольцо на ощупь. Тонкий ободок, а за ним обрывок цепочки, которую Гипс рванул у меня в подвале. Поднеся кулак к губам, я заревела.

Маска не ушёл. Лишь отодвинулся к двери и сел прямо на пол, спиной к косяку. Ждал, пока я наревусь.

Рыдала я долго. А когда слёзы кончились, меня ошпарило злостью.

— Зачем? — хрипло вырвалось у меня. — Зачем ты его забрал? Тебе-то оно на что? Ты у своего же отнял, ради меня, что ли? — Я вытерла нос бинтом. — Тебе велели довезти меня целой, я помню. Ну и вёз бы себе дальше. Кольцо-то ты зачем притащил?

Он даже не пошевелился и от этого его бездействия из меня посыпались градом слова:

— Через три дня твой Вершинин кивнёт, и меня кто-то… Ты же и будешь, кому ещё? — Меня несло, и тормозить я не собиралась. — Тогда к чему всё это? Бинты, куртка, сидел передо мной, дышать учил. Ты со всеми так возишься, перед тем как их?.. Чтобы не брыкались? Чтобы сами шли, куда скажут?

В темноте я едва различала его у двери, только тень плеча на косяке.

— Ну скажи хоть что-нибудь! Ты ж умеешь разговаривать, я слышала. — Я подползла к нему на коленях, прижимая кулак с кольцом к груди. — Что тебе от меня надо, а? Чего ты хочешь?

В эту секунду он резко встал, а я шарахнулась назад, ударившись плечом о стену.

Маска присел рядом, протянул руку в перчатке и заправил мне за ухо прядь, которая налипла на мокрую щёку. Сделал это медленно. Его ладонь ещё немного полежала у моего виска.

После этого он вернулся к двери и сел, как сидел.

Так ни слова мне и не сказал. А я стояла на коленях, и у меня горела кожа, будто к ней приложили утюг.

Так он просидел до утра. Я легла и слушала его тихое дыхание, иногда мужчина сдвигал ногу.

Незаметно порозовела полоска под рольставней. Пробуждалось утро. Слёзы мои уже высохли, и я начала думать.

Гипса больше не будет. Появится другой, когда Маску снова позовут к воротам. Или Вершинин, который обещал мной заняться.

Двери здесь открывает один человек. Тем, кто меня тронет, он ломает руки. Спать мог бы где угодно, а сидит на полу у моей двери. И кольцо отдал, хотя никто его не просил.

А ещё он меня хочет. Это я помнила прекрасно.

Мужчина, который хочет, делает глупости. Открывает двери, отворачивается в нужный момент, забывает задвинуть засов. Мне нужен союзник, и других кандидатов в этом доме нет.

Разжав кулак, я посмотрела на кольцо. Мама бы меня убила. Про Кира я вообще молчу. Если узнает, то закопает меня тут же. Но план-то хорош.

Я соблазню Маску.

Глава 10

Ася

Я решила постирать платья. У меня лежал гостиничный обмылок в мыльнице, им я и воспользовалась. Тёрла лиф, подол, порванную бретельку, намывала бок, где лежала рука Гипса. И мне всё казалось, что от ткани продолжает нести его перегаром, от которого мутило, а я тёрла снова, стоя босиком в тесной душевой.

Бельё отправилось следом. Развесив всё на трубе под потолком, я сообразила, что надеть больше нечего. Шестые сутки в одном платье, и вот у меня осталось вафельное полотенце, что еле сходилось на груди и кончалось на середине бедра.

Ну и хорошо. Так даже проще.

Днём Маска принёс обед. Я сидела на кровати, подоткнув кусок ткани под мышками, и мужчина застрял на пороге с подносом в руках. Совсем ненадолго, но я заметила. Он поставил тарелку на тумбочку, глядя в стену.

Сердце ухнуло куда-то в живот. Сейчас Маска уйдёт, и другого такого случая может не быть. Надо действовать!

— Нравится смотреть? — Я откинулась на локти, отчего полотенце поползло вверх по бёдрам, но поправлять я не стала. — Так смотри, не стесняйся.

Он повернул голову. Глаза из прорезей балаклавы прошлись по моим голым коленям и остановились на узле полотенца у меня на груди.

— Прикройся, — бросил он шёпотом.

У меня тряслись пальцы, и я спрятала их в покрывало. Слава богу, голос не подвёл.

— А если не прикроюсь, что ты сделаешь?

Шагнув к кровати, мужчина навис надо мной, заслонив собой полоску света из-под рольставни. Вся моя смелость вмиг кончилась, а я вжалась спиной в покрывало.

Кожаная перчатка коснулась моего подбородка и медленно его подняла, пока я не уставилась прямо в прорези. Глаза в них были злыми.

— Не играй.

Он убрал руку и ушёл быстрее обычного.

Внутри всё пылало и он… Кажется, еле сдерживался.

Значит, работает.

Радоваться бы. А я сидела и злилась, потому что, когда он вернулся за посудой, разглядывала его и забыла, зачем всё начала. У мужчины была широкая спина. Нравилось, как он пригибает голову в дверях и как осторожно берёт тарелку, будто боится раздавить.