Эту не трогать

Мне нужен союзник. Мужчины — существа примитивные и соображалка у них между ног болтается. Другое дело, что у меня из головы кровь ушла не в то место и весь день я думала о том, что мне самой хочется, чтобы он перестал держать себя в руках.

После Гипса лампу так и не поменяли. Ночью комната стояла серая, только под рольставней белела полоска света от фонарей. За дверью скрипнул стул.

Юркнув в ванную, я встала под горячую воду. Надо намочить хорошо бинты. Сердце колотилось о рёбра так, что я слышала его сквозь шум душа.

Потом закрутила кран, замоталась в полотенце и постучала в дверь. Колени ходили ходуном.

— Бинты намокли! — сорвался мой голос. — Слышишь?

Снаружи несколько секунд думали, и только потом лязгнул засов. Маска стоял на пороге с белой коробкой аптечки. Он посмотрел на мои руки, с которых капало на ковёр, перевёл взгляд на полотенце. И не шевелился.

— Сама я не перевяжу. Ну же!

Войдя внутрь, он прикрыл за собой дверь.

Мы были бы в полной темноте, если бы из душевой не тянулась жёлтая полоса света. Мужчина сел на край и я примостилась рядом, на этот раз ближе, колено к колену.

— Дай, — шёпотом попросил он.

Дальше Маска молча сматывал сматывал мокрый бинт. Ссадины под ним размокли и побелели. Зашипела перекись, я втянула воздух сквозь зубы, но руку не отдёрнула. Он наклонился и осторожно промокнул марлей.

Мне хотелось, чтобы он подольше возился с моими руками и от этого желания стало жутковато.

Завязав узел на правой ладони, он потянулся за левой. В этот момент я встала, пока не передумала.

Полотенце держалось на одном подоткнутом уголке и я его выдернула.

Вафельная ткань сползла по мне и упала к ногам. Я стояла перед ним голая и мокрая. Руки сами дёрнулись прикрыться, и я заставила их опуститься вдоль тела.

Это всего лишь план. Можно представить, что перед ним стоит какая-то другая, у которой есть цель. А Ася Лебедева, которую ни один парень не довёл до второго свидания, забилась в угол и зажмурилась.

Маска не шевелился. Прорези балаклавы смотрели мне только в лицо, долго. Потом взгляд пополз по горлу, спустился к груди, и я почувствовала его кожей. Пластик аптечки хрустнул у него в пальцах.

— Ты же хочешь, — прошептала я низким тембром. — Тебе не удалось в прошлый раз это скрыть от меня.

Мужчина, не глядя, опустил аптечку на пол. А я шагнула к между его колен. Сидя, он оказался мне по грудь.

Взяв его руку в перчатке, я положила себе на талию.

Дальше я ничего не придумывала, потому что он всё сделал сам.

Ладонь поползла вверх, шершавая кожа перчатки скользила по мокрой коже, и я задохнулась. Он притянул меня к себе и прижался ртом к моей груди сквозь трикотаж. Ткань сразу стала горячей и влажной от его дыхания. Губы под ней нашли сосок и сжали.

Внутри всё полыхнуло и я вцепилась ему в плечи, ощущая, как заходили сильные мышцы.

Большим пальцем он медленно провёл по второму соску, жёсткой вставкой на костяшке. Грудь заныла, соски стянуло до боли. Внизу живота налилось горячим, а между ног стало мокро.

От стыда горели уши. И так было хорошо, что я забывала про всё, едва он двигал рукой.

Не выпуская меня, Маска поднялся и я оказалась прижата голой кожей к его одежде, к холодной пряжке ремня и к твёрдому…

Он целовал мне шею сквозь балаклаву, ключицу, плечо, и тяжело дышал, как после бега по лестнице.

Его ладонь надавила на мою поясницу и я прижалась к нему бёдрами сама. Никто меня не заставлял.

Вот тогда и охватил страх. С Гипсом я тоже боялась, но там я хотела вырваться. А сейчас я желала этого, без лица. Чтобы не останавливался. Плевать на всё. Я таяла в нём и остановиться сама уже не могла.

У меня же был план и в эту секунду я схватилась за него руками и ногами.

— Ты ведь меня выведешь отсюда? — зашептала я ему в шею, задыхаясь. — Ты же мне поможешь?

Он замер.

И руки на моём теле перестали двигаться, дыхание у моего уха оборвалось. Я стояла, прижатая к нему, его сердце бухало мне в грудь, а сам он окаменел.

— Не так, — шепнул мужчина, а после взял меня за плечи и, отодвинув на длину рук, отвернулся.

Затем он нагнулся за полотенцем и, не глядя на меня, накинул его мне на плечи, сведя края у меня на груди и держал, пока я не взялась сама.

Твою ж! Маска меня раскусил. Знал, зачем я вышла к нему голая, и всё равно касался, пока я сама себя не сдала. А теперь кутал меня.

Четыре года назад меня так же отодрали от себя и отправили домой. Тогда я тоже стояла с горящим лицом, никому не нужная. Вот, выходит, на что я гожусь: дважды себя предложить и дважды получить обратно.

Он подобрал аптечку и пошёл к двери. Левая ладонь так и осталась необработанной и саднила. Мне захотелось сунуть её ему под нос и попросить доделать. Вместо этого меня прорвало.

— Что, хозяин не разрешил? — Я сорвалась на визг, да и плевать. — Или ты такое же сыкло, как все тут? Только девок воровать и умеешь. На нормальную работу мозгов не хватило?

У двери он остановился. Ничего не ответил, только плечи размял, как будто затекли.

И даже обернуться не соизволил, так и вышел.

Я села на кровать, вцепившись в полотенце. Меня трясло от стыда, а кожа всё ещё плавилась там, где он трогал, и от этого трясло.

Снаружи что-то глухо ударило в стену, и дверь дрогнула в косяке.

Потом наступила тишина. Я ждала, когда скрипнет стул. Он никаких звуков больше не доносилось.

Судя по светлеющей полоске света от окна, начиналось утро. И кажется, Маска так всю ночь и простоял за дверью на ногах.

Тогда до меня и дошло. Когда он замер у меня в руках, сердце у него колотилось так же, как моё. Остановиться ему было тяжело. Мне тоже нелегко услышать отказ.

Я знала, что до конца срока оставалась одна ночь, поэтому надо действовать чуть хитрее.

Глава 11

Ася

Весь день дверь открывал не он.

Утром поднос внёс Оператор. Брякнул им о тумбочку, оглядел меня в полотенце с головы до ног и ухмыльнулся. В обед пришёл снова, под вечер тоже. Стул за дверью молчал с самого утра.

Наверное, его сняли. Кто-то услышал вчерашнее, или он сам попросился на ворота, лишь бы не стоять у моей двери. После того, что я ему наорала в спину, я бы на его месте тоже попросилась.

Радоваться бы. Но без союзника мой план летел к чертям, так что и жалеть было не о чем. А я сидела, обхватив колени, и вздрагивала от каждого шага на лестнице.

Вечером Оператор забрал нетронутую тарелку и задержался в дверях.

— Не жрёшь, и правильно, — хмыкнул он. — Братец твой завтра бумаги везёт. Отмучилась, считай.

Дверь закрылась. Я смотрела на неё долго.

Завтра. Кир отдаст всё, потому что он Кир. А меня потом не отпустят, Ланской показал мне своё лицо не для того, чтобы отпускать.

К ночи платье высохло. Я влезла в него и затянула порванную бретельку узлом на плече. Узел вышел толстый, некрасивый, и от этого хотелось реветь.

Ближе к полуночи на лестнице кто-то тяжело и неторопливо затопал. Стул за дверью охнул под весом и затих.

Эту поступь я узнала бы из сотни. От облегчения подогнулись колени, и я села на кровать.

Потом встала, подошла к двери и тихо постучала костяшками.

— Зайди. — Я прижалась лбом к поверхности. — Мне ничего не надо, честно. Просто зайди.

За дверью было тихо так долго, скорее всего, не зайдёт. Потом лязгнул засов.

Своей огромной массой он встал на пороге.

Прикрыв дверь, Маска прошёл к кровати и сел на край. Я забралась с ногами к стене, позади него.

Смотреть на меня он не хотел. После вчерашнего я бы тоже на себя не взглянула.

— Оператор сказал, завтра брат привезёт бумаги, — начала я. — Значит, завтра всё. Вы же меня не отпустите.

Широкая спина не шевельнулась.

— Мне страшно. — Вслух это далось проще, чем я думала. — Всю неделю страшно, а сегодня так, что зубы стучат. И вчера я на тебя наорала. Ты не сыкло. Сыкло бы Гипса не тронуло.

Плечи под чёрной футболкой пошли ходуном, разминаясь.

— Выведешь ты меня или нет, мне уже всё равно. Я не за этим тебя позвала. Просто не хочу сидеть тут одна последнюю ночь.

Говорить со спиной оказалось легче. Она не жалела и не смеялась.

— Когда хоронили маму с папой, мне было пятнадцать. — Я обхватила колени. — Дома я спать не могла. На полке мамин крем, в прихожей папины тапки, и я от них выла. Ночью ушла в подъезд и села на лестнице между этажами. Думала, никто не заметит.

Его кулак на колене сжался, кожа перчатки скрипнула.

— Моё отсутствие заметил друг брата. Вершинин, твой начальник. — Я хмыкнула. — Сел ступенькой ниже и просидел до утра, ни слова не сказал. А на рассвете сходил к ларьку и принёс мне чай в пластиковом стаканчике, сладкий до тошноты.

Он не шевелился. Только спина часто ходила от дыхания.

— У нас дома висела его серая толстовка, с дыркой на локте. Он её забыл. — Я уткнулась лбом в колени, дальше выговорить было труднее. — Я её спрятала. И сплю в ней до сих пор, представляешь? Четыре года его ненавижу, а сплю в его толстовке. Кир думает, это моя.

Лопатки у него под футболкой свело, будто от холода.

— А завтра меня не станет, — прошептала я севшим голосом. — И я ничего не успела. Меня даже никто ни разу не поцеловал по-настоящему. Один раз я сама его поцеловала, а он меня оттолкнул. Двадцать два года, и вот это всё, что у меня было. — Я вытерла глаза ладонью. — Того Глеба, который сидел со мной на лестнице, больше нет. Есть этот, в костюме. Куда он делся, а? Ты с ним каждый день. Куда?

Он ничего не ответил. Под рольставней светлело. Так мы и просидели почти всю ночь: я говорила, он молчал.

Потом я подползла и обняла его со спины, прижалась щекой к лопатке. Под футболкой он был горячий и твёрдый.

Это последний шанс. Только врать себе в эту ночь у меня уже не получалось. Я хотела его и вовсе не за то, что он откроет мне дверь.

Сперва я поцеловала его в плечо сквозь ткань, потом в другое. Мужчина вздрогнул всем телом и не отстранился. Ладони сами скользнули под край футболки, на живот, и он резко втянул воздух.

Маску я не тронула. Он велел не снимать, я делала как он сказал. Задрала только футболку, до самых плеч.

В щель под рольставней ударило солнце.

Первый луч лёг ему на спину золотой полосой. А там, между лопаток, висел мыльный пузырь на острие ножа.

Руки у меня застыли.

Дача, мне семнадцать, июль. Он колол дрова у сарая без футболки, а я сидела на крыльце с книжкой и за час не перевернула ни одной страницы. Смотрела на этот тонкий пузырь с бликом, тронь, и лопнет. Полночи потом рисовала его на полях тетради и вырвала лист, чтобы Кир не увидел.

Я провела пальцем по контуру. Хотела проверить, вдруг просто похож. Линия шла под пальцем так же, как тогда на полях: тот же блик, тот же изгиб лезвия.

Маска назвал меня мелкой. Кольцо, которое никто не просил возвращать. Вчера он отодвинул меня на длину рук и укутал в полотенце, совсем как на ступеньках отправил домой.

А потом меня ошпарило так, что потемнело в глазах. Я только что всё ему рассказала. Про лестницу, про толстовку, про то, что меня никто не целовал. Ему самому. А он сидел и слушал.

Мой кулак врезался ему между лопаток, прямо в нарисованный нож.

Я била ещё и ещё, куда попало, по спине, по плечам. Голая левая ладонь вспыхнула болью, мне было плевать. Он не закрывался, только качался от ударов. Я замахнулась в затылок, мужчина развернулся одним движением. Поймал мои запястья выше бинтов и опрокинул меня на кровать, навалившись тяжестью сверху, так что не вдохнуть, и прижал мои руки к матрасу у меня над головой.

На миг я снова оказалась под Гипсом: та же кровать, тот же вес. Горло перехватило, и я забилась.

А он лежал и ничего не делал. Рот мне не зажимал, никуда не лез. Держал только запястья, и его трясло так, что дрожь передавалась мне. Тело почуяло разницу сразу, и от этого стало ещё гаже.

За стеной кто-то закашлял, заскрипели пружины. Мы оба замерли. Тут до меня и дошло, зачем он навалился. Услышат — конец обоим.

Балаклава нависла над моим лицом. В прорезях блестели тёмные глаза. И только сейчас я начала их узнавать.

Он наклонился к самому моему уху.

— Ася, тише.

Глеб сказал это своим пустым голосом, который я слышала у Ланского.

Шесть дней никто не звал меня по имени.

— Я никуда не уходил.

Я смотрела в прорези и не могла вдохнуть.

— Сука! — вырвалось из меня.

Глава 12

Глеб

Она выплюнула это мне в лицо, и я не шевельнулся.

Заслужил. Я ждал, что будет хуже.

Её запястья находились у меня под ладонями, и я чувствовал частый пульс. За стеной Толян, что вечно с телефоном, перевернулся на другой бок и пружины взвизгнули. Я слушал, пока он снова не захрапел.

Потом разжал руки. Дальше пусть решает она: бить, орать, звать кого-то. Охрана здесь я.

Ася не ударила. Отползла к стене, подтянула колени к груди и уставилась на меня. Шесть дней я ждал этого взгляда и надеялся, что не дождусь.

— Почему? — Она шипела, громко здесь нельзя, это девушка уже выучила. — Шесть дней, Вершинин. Почему ты молчал?

Объяснять я не люблю. А до смены оставалось часа два.

— Иначе тебя бы уже не было.

Разумеется, Ася ни хрена не поняла и пришлось продолжать:

— Ты меня ненавидишь. Ланской это видит и потому мне верит. Знала бы правду — не сыграла бы. Актриса из тебя никакая, Лебедева.

Остальное я оставил при себе.

Умолчал, что такси в тот вечер вызвала подружка, а водитель был наш. Что Лера стучит Ланскому и я знал это с первой минуты. Скажи я Асе — она спустится в подвал и выцарапает подружке глаза, а нас всех троих потом закопают.

Сегодня Кир повезёт бумаги, и Толян зря радуется. Я знаю Кирилла двадцать лет. Всё он не отдаст: привезёт кусок, остальное оставит в залог и потребует сестру живой, из рук в руки. Ланской улыбнётся и откажет. День, может, два, и хозяину надоест ждать. Значит, из этого дома её надо забирать. Как, я пока не знал.

И было ещё одно, о чём я молчу почти два года. Про её мать с отцом. Этого я ей не скажу ни сегодня, ни потом.

Я потёр костяшки сквозь перчатку. Мне ли учить её врать? Одиннадцать лет назад за мой удар сел другой человек, а я девять лет об этом не знал. Теперь у меня на шее поводок, и его крепко держат.

— Ты слушал, — выдохнула она. Губы у неё прыгали. — Я тебе всю ночь… Про лестницу. Про толстовку. А ты сидел и слушал.

Всё так. Я эту толстовку искал полгода, потом решил, что выбросил. Чай на рассвете принёс, она выпила его до дна и уснула у меня на плече, а я не шевелился до восьми, пока рука не онемела до локтя. Поцелуй на ступеньках я тоже помнил. Четыре года помнил, с каждой, которую потом сажал в такси до утра.

Она заплакала, зажав рот кулаком: здесь за неделю все учатся делать это тихо. С пальцев свисала цепочка, а кольцо она держала в руке.

Злость вытекала из неё слезами, в то время как я сидел и смотрел. Утешать я разучился в тот год, когда ушёл от Кира.

Внезапно Ася подалась ко мне и поцеловала сквозь трикотаж в губы. Получилось неловко и зло.

Тут меня и сорвало. Содрав балаклаву, я швырнул на пол, следом полетели перчатки. Откроет кто-нибудь сейчас дверь — мне конец. Плевать.

Девушка отпрянула и уставилась мне в лицо. Потом взяла мою правую руку и провела пальцем по белому шраму на костяшках. Сразу же вспомнился клуб и драка на её восемнадцатилетие. У Аси задрожал подбородок.

Я поймал его пальцами и поднял.

— Слушай меня. — Мой голос, без шёпота, резал уши мне самому. — Ты четыре года сохла по парню с лестницы. Его больше нет. Ты грезила не о том мужчине, Ася. Я не добрый, и нежности — это не ко мне.

— Мне плевать.

Секунду я изучал её, а потом слова сами вылетели:

— Скажешь стоп — остановлюсь. Не скажешь — пеняй на себя.

Она смотрела на меня, мокрые ресницы слиплись стрелками.

— Покажи.

Её рука потянулась к моему ремню. Я перехватил запястье.

— Не здесь.

На этой кровати её две ночи назад давил мужик со сломанной рукой. Брать её я буду не в клетке.

— А что тогда?

— Руки за голову.

Она послушалась. Делала всё медленно, не сводя с меня глаз. Завела руки за голову, и кулак с кольцом лёг на подушку.

Узел на бретельке я развязал зубами. Платье сползло с груди, и я увидел то, что вчера трогал сквозь ткань: светлую кожу в мурашках от холода и соски, стянутые в твёрдые точки. Хватило одного взгляда.

Я накрыл её рот ладонью.

— За стеной люди. Поняла?

Ася кивнула мне в ладонь.

Я взял сосок губами, потом сцепил зубы и сжал. Она выгнулась так, что оторвалась от матраса, и глухо крикнула мне в ладонь. Я не отпускал, пока её не затрясло, и только тогда разжал зубы и провёл языком по следу.

Второй сосок я зажал между пальцами и покатал, сильнее, потом ещё сильнее. Она мотала головой, дёргалась и сама подавалась мне навстречу.

— Ты этого хотела? — спросил я ей в ухо.

Она кивнула. У неё были бешеные глаза.

Я ждал, что она отползёт. Показывал ей самое тёмное, что во мне есть, и ждал, что она испугается, ударит или свернётся у стены. Так было бы проще всем. А она прижималась к моим зубам и просила ещё. От этого у меня темнело в голове сильнее, чем от неё голой.

Я убрал ладонь с её губ.

— Держи сама.

Она прижала ко рту кулак с кольцом.

Я спустился ниже, задрал подол до пояса и стянул с неё трусы. Она дёрнулась сомкнуть колени, я придавил ладонями внутреннюю сторону бёдер к матрасу и подождал. Секунду она лежала напряжённая, как струна. Потом сама развела ноги шире.

Кожа там была тонкая, горячая. Я прикусил её у самого края, там, где начиналось мокрое, и втянул в рот, пока не остался след. Она застонала в кулак.

Мокрая она была насквозь. Когда я прошёлся языком от входа до клитора, её бёдра свело у меня под руками.

Чувственный бугорок я резко взял губами и втянул. Ася вскинулась, и я придавил её к матрасу рукой поперёк живота. Потом зажал клитор между двумя пальцами и держал, пока она не заскулила, и снова накрыл ртом.

Палец туго в неё вошёл. Второй я вводил медленно, и она сжалась вокруг них так, что я на секунду задержал дыхание.

Ночью она сказала это моей спине. Теперь я знал это пальцами: до меня у неё никого не было.

У меня тряслись руки. Я быстро довёл её до края, ощущая это по тому, как задрожали бёдра и оборвалось дыхание. И остановился.

Убрал рот, пальцы замерли внутри.

Она всхлипнула и рванулась бёдрами ко мне. Но я не поддавался.

— Ты этого хотела?

— Да… — сорванным голосом выдавила она в кулак. — Да, да.

— Попроси.

Ася поняла. Я видел, как до неё дошло: несколько дней назад в этом доме я стоял над ней и требовал того же, чтобы её подружке дали воды. Глаза у неё вспыхнули ненавистью и тут же потемнели.

— Пожалуйста, — прошептала она с трудом с трудом. — Глеб.

Опустив голову, я больше не останавливался. Двигал пальцами внутри, жёстко держал клитор губами, пока она не выгнулась дугой и не впилась зубами в собственные костяшки.

— Кончай, девочка. Тихо.

Её затрясло. Она сжималась вокруг моих пальцев волнами, долго, мотала головой по подушке и давилась криком. Я не отпускал, пока последняя дрожь не ушла из бёдер.

Потом лёг рядом и уставился на неё.

Ремень давил, в паху ныло так, что хотелось выть. Пусть будет так, это я тоже заслужил.

Ася повернулась ко мне. Губы искусаны, на костяшках отпечатки её собственных зубов.

— Ты не милый, — хрипло сообщила она.

— Я предупреждал.

— Мне понравилось.

Я промолчал. Ответить на это мне было нечего.

Сев, я осмотрел её. У соска наливался след от моих зубов, на внутренней стороне бедра темнел засос. Платье закроет. Я проверил, чтобы знать наверняка, потому что провалов быть не должно: Толян носит ей завтрак и смотрит, а заметить ему нечего.

Подтянув на ней платье, я аккуратно завязал бретельку новым узлом и разжал её кулак. Кольцо отпечаталось на ладони: она держала его всё это время, даже когда кончала. Это я запомнил.

Укрыл её одеялом до подбородка. Это тоже для дела, она не должна простудиться.

— Не здесь, — повторила она сонно, с усмешкой. — А где?

— Там, где сможешь кричать.

Ася улыбнулась с закрытыми глазами. В этом доме я ни разу не видел, чтобы она улыбалась.

В кармане завибрировал телефон.

На экране светилось имя Степаныча. Было пять утра, а полковник, кажется, никогда не спал.

Я подобрал с пола балаклаву и перчатки и натягивал их уже на ходу. Ей нельзя было слышать ни имени, ни голоса. Задвинув засов снаружи, я спустился на пролёт.

— Не разбудил, сынок? — проворковал он, как всегда, тёплым голосом. — Слушай, Ланской тебе не доверяет.

Я молчал и смотрел на её дверь.

— Прикажет убрать девчонку — уберёшь. Понял меня?

У меня ещё пальцы пахли ею.

— Понял.

Второй раз за неделю я обещал её убить, только разным людям.