Эту не трогать

А после нажал на экран. Минута и десять секунд. Этого хватит.

Кляп расстегнул сразу.

— Всё, — прошептал я и потянулся к верёвке.

— Руки не трогай. — Её губы распухли от ремешка, щёки были мокрые, а глаза уже злые. — И маску не снимай.

Я взялся за край балаклавы.

— Я сказала, не снимай.

Шесть дней я был для неё псом Вершинина, и пёс, выходит, нравился ей больше хозяина. Я ревновал её к собственной маске.

Верёвку от спинки я отвязал, запястья оставил стянутыми. Поднявшись, Ася качнулась, и я поймал её за локоть.

— Сядь, — велела она и кивнула на стул, где только что сидела.

Я подчинился и плюхнулся на него.

— И молчи. Он не болтал.

Ася шагнула между моих колен. Платье съехало до пояса, связанные руки выгибали её грудью ко мне.

— Сними с меня трусы. В перчатках.

Я медленно подчинился, спустив их по бёдрам вниз. С фольгой в перчатках я провозился дольше, чем с любым замком. Она впервые за вечер улыбнулась.

Опустилась она на меня без рук: не возьми я её за бёдра, упала бы. Вчера ей было больно, и на середине она остановилась. Двигалась неглубоко, сбивалась. Я сидел, как пленный: ни заговорить, ни снять маску. Только держать.

Потом она всхлипнула.

— Говори.

Я молчал. Она сама велела.

— Говори, — злее бросила девушка. — Что ты хочешь со мной сделать?

Стыдно ей было спросить, но она спросила.

— Нравится, когда тебя берёт чужой? — ответил я ей в ухо шёпотом Маски.

Она замерла и щёки вспыхнули до самой шеи.

— Ты не чужой.

— В маске чужой. — Я провёл перчаткой по её позвоночнику, до связанных запястий. — Хорошие девочки такое не любят.

— Значит, я плохая.

— Ты тёмная. — Я выдохнул это ей в шею сквозь трикотаж. — Мне нравится.

Всё, что я показал ей в клетке, я показывал, чтобы она ушла. А она взяла и оказалась такой же.

Её тряхнуло всем телом, и я почувствовал это членом. Стиснул зубы.

— Глубже, — велел я. — Опускайся.

— Я не…

— Можешь. Всего примешь.

Ася опускалась по чуть-чуть, закусив губу. Я не тянул вниз, только не давал соскочить. Когда она села до конца, у неё вырвался тонкий стон, а глаза стали шальные.

Дальше она сама нашла, как ей нужно: качалась часто, запрокидывая голову. Её скрутило быстро. Она кончила со всхлипом, уткнувшись лбом мне в плечо, сжимаясь вокруг меня так, что у меня потемнело в глазах.

Мне до края было ещё далеко.

Отстранив её за плечи, я посмотрел и чуть наклонил голову. К её лбу прилипли волосы, на шее появились красные пятна. Ася не понимала, почему я не двигаюсь.

Наклонившись, я медленно провёл маской по её груди. Колючим трикотажем по коже. Она дёрнулась, и я повторил по второму.

— Слабо, — прошептал я. — Мне нужна выносливая.

В её глазах мелькнула злость. Так она смотрела на меня в кабинете Ланского, когда я велел ей просить.

И Ася снова задвигалась через силу, на дрожащих коленях.

Я стянул зубами правую перчатку и выплюнул на пол. Между её ног легла ладонь со шрамом. Мне ничего не надо было делать, я только подставил пальцы и она сразу всё поняла, сама тёрлась о них клитором всё быстрее, пока не сорвалась на крик.

Второй раз её трясло дольше. Из её бормотания я разобрал только своё имя.

— Смотри, какая ты мокрая. — Я поднёс руку к её лицу.

Ася кинула взгляд на мои пальцы, потом мне в прорезь. Наклонившись, медленно облизала их, не отводя глаз.

На этом поводок кончился.

Я двинул пальцы ей в рот, глубже, на язык, и она сомкнула на них губы. Захочет, прикусит. Это она уже умеет, след от её зубов у меня на этой ладони ещё не сошёл. Второй рукой я взял её за бёдра и насаживал на себя жёстко, до упора, не спрашивая. Стул ехал по паркету, а девушка стонала мне в пальцы и не кусала.

— Ася!

Я вжал её в себя и кончил, и больше никем не притворялся.

Выпустив мои пальцы, она подняла голову и долго смотрела мне в прорезь. Мы оба глубоко дышали, восстанавливая сердцебиение.

Затем я снял верёвку и коснулся хрупких запястьев: полосы к утру сойдут. До кровати донёс на руках, встать она не смогла.

Девушка сама стянула с меня маску, уже лёжа, бросила на пол и через минуту спала.

Только когда я убедился, что она не проснётся, пошёл смотреть видео на кухню. Ни окна, ни вещи, по которой найдёшь квартиру. Пришли мне такое про неё кто-нибудь, я бы убивал.

С этими мыслями отправил всё Ланскому и через минуту он прислал сообщение, в котором меня похвалил за работу.

Я тёр костяшки, пока шрам не покраснел. Кир сейчас открывает файл.

В пятом часу на тумбочке завибрировал телефон. Имя на экране я так и не стёр за полтора года.

Ася не проснулась. Выйдя в коридор, я ответил.

В трубке послышалось дыхание Кира, будто бежал по лестнице.

— Я видел, — прохрипел он. — Ты у него работаешь и знаешь, где она.

Я молчал, сжав челюсти. Друга слышал впервые за столько времени и знал, что он меня ненавидит всей душой, но именно мне позвонил, чтобы спасти сестру. Значит, накрыло не кисло.

— Глеб, мне нужна твоя помощь.

Глава 17

Ася

Экран его телефона вспыхнул на тумбочке, как только за стенкой зашумел душ.

Подглядывать я не собиралась. Смартфон лежал недалеко от моего лица, и сообщение выскочило само. Сверху стояло имя брата. Кир просил перезвонить и писал, что это серьёзно.

Экран погас.

Я смотрела в чёрное стекло. Перезванивают тому, с кем уже говорили. Когда? Ночью, пока я спала после видео? Полтора года Кир не произносил его имени, а теперь пишет ему, как в те годы, когда Глеб ночевал у нас на раскладушке в коридоре.

Душ стих, и я, отвернувшись к стене, закрыла глаза.

Глеб вышел мокрый, с полотенцем на бёдрах, и остановился у кровати. Взяв телефон, он прочёл сообщение.

— Не спишь? — бросил мужчина.

Я повернулась.

— Кир видел?

— Да.

— И что?

— Ничего. Ждём.

— Он тебе звонил?

Глеб сунул телефон в карман брюк, висевших на спинке стула.

— Нет.

Он соврал мне в лицо и даже не отвёл глаз. В клетке он хотя бы делал это из-под маски.

Потом сел на край кровати, взял мою руку и развернул запястьем вверх. Две розовые полосы от верёвки за ночь побледнели. Он медленно провёл по ним большим пальцем.

— Болит?

— Нет.

Хотя на самом деле болело. И между ног саднило после вчерашнего так, что я с утра боялась вставать. Он посмотрел на меня, понял, что вру, и промолчал. Мы оба лжецы, но от этого не легче.

Он быстро оделся: рубашка, галстук, пиджак. Вместе с костюмом вернулось и безэмоциональное лицо. Глеб достал из внутреннего кармана маленький чёрный телефон и бросил мне на одеяло.

— Там один номер. Мой.

— А если мне надо позвонить кому-то, кроме тебя?

— Некому.

Он уже стоял в дверях спальни.

— В обед позвоню. Возьми трубку.

Замок провернулся два раза и всё стихло.

Я ходила вокруг этого телефона, кусая заусенцы.

Номер Кира знала наизусть. После похорон он заставил меня выучить его, как молитву. Каждое утро, пока заплетал косу, спрашивал между прядями. И я отвечала. Мне тогда было пятнадцать лет. Ни разу с тех пор этот номер мне не пригодился.

Кир ночью видел, как человек в маске таскает его сестру за волосы. Сейчас он сидит где-то и смотрит это снова, я его знаю. Будет смотреть, пока не выучит каждую секунду. Переснять видео я не могла. Но могла дать ему услышать мой голос.

Глеб сказал, что Кир сорвётся. Значит, не говорить где. Сказать, что жива, и бросить трубку. Всего десять секунд. Откуда Ланскому знать про это?

А ещё мне хотелось сделать Глебу больно. Он соврал, а я позвоню. Глупо, как в четырнадцать, когда я назло Киру красила губы в подъезде. Я это понимала и всё равно набрала номер.

Решившись, я набрала номер. Сперва долго шли гудки, а затем он ответил:

— Да.

Голос был сиплый, будто брат всю ночь орал. Наверное, так и было.

— Кир, это я.

Наступила тишина, а потом что-то грохнуло, кажется, упал стул.

— Аська. — Он часто задышал в трубку. — Аська, господи. Ты где? Ты цела? Он тебя… они…

Мне хотелось заорать, что ничего не было. Что это верёвка и кляп и я сама так решила. И тогда я прикусила язык до крови. Узнай кто-нибудь, что видео — постановка, Глеба уберут в тот же день, а меня вернут в подвал.

— Я жива, слышишь? Не отдавай им ничего. Ни бумажки.

— Где ты? Ты у него? У Вершинина?

Номера дома я не разглядела. Зато знала восьмой этаж, балкон и Неву под окнами. Киру бы хватило. Слова уже лежали у меня на языке, и я их проглотила. Брат сорвётся и ляжет рядом со мной.

— Не ищи меня. Пожалуйста.

— Ты что несёшь?! Ась…

Где-то рядом с ним, совсем близко, ахнул женский голос:

— Кир, это она? Это Ася?

У меня подогнулись ноги, и я сползла по стене прямо на пол в прихожей. Это же Лерка. Её выпустили, она дома с ним.

— Лерка с тобой?

— Со мной, со мной. Ась, скажи хоть…

В ухе пискнуло. Потом ещё раз. Я отвела телефон от лица: поверх номера брата горел единственный записанный. Точно, полдень же!

— Кир, я тебя люблю. Не отдавай.

Я сбросила брата и нажала на зелёное.

Глеб сперва молчал и я слышала, как у него шумит улица, как он медленно дышит.

— У тебя было занято, — произнёс он.

Я открыла рот, и ни одного слова не нашлось.

— Я еду.

Запищали короткие гудки.

Я сидела на полу, сжимая телефон двумя руками. Страшно было до стука в зубах. А внутри теплилась радость: Кир слышал меня. И Лерка рядом с ним. Держит его за руку, как я держала её в фургоне. Хоть кто-то у него сейчас есть. Хоть кто-то свой.

Через двадцать минут повернулся ключ в замке.

Глава 18

Ася

Только войдя в комнату, он без слов протянул руку ладонью вверх.

Я поднялась с пола и отдала телефон, после чего Глеб открыл вызовы, посмотрел на номер брата и долго не поднимал глаз от экрана.

— Что ты ему сказала?

— Что я жива. Чтобы не отдавал ничего, — пробормотала я севшим голосом. — Где я, не сказала. Про видео тоже.

— Кто ещё слышал?

— Лерка. Её отпустили, она у Кира.

Он замер. Большой палец несколько раз прошёлся по костяшкам, пока шрам не покраснел. Потом Глеб вышел на балкон, закрыл за собой дверь и кому-то позвонил. Говорил коротко, спиной ко мне. Я стояла в комнате и смотрела на его затылок через стекло, как в аквариуме.

Он вернулся с холодом в глазах.

— Ты знаешь, сколько людей вокруг Кира? — В голосе появились стальные нотки. — Один из них передаст Ланскому, что у тебя был телефон. Тебя увезут сегодня же обратно, на бетон. А меня закопают за то, что недоглядел.

— Я не…

— Ты как была ребёнком, так и осталась, — произнёс он устало.

Лучше бы ударил.

Внутри у меня всё окаменело, а потом полыхнуло.

— А ты мне соврал. — Я шагнула к нему. — Кир звонил тебе ночью. Я видела сообщение.

— Допустим.

— Почему не сказал?

— Ты бы позвонила ему.

Крыть было нечем, всё так.

Мы стояли друг напротив друга посреди спальни, злые оба. Он смотрел на меня как на испорченную вещь, и это было невыносимо. Пусть орёт, пусть швыряет, пусть что угодно, только не стоит вот так.

— Накажи меня тогда, — выдохнула я, понимая, что это единственный для нас доступный способ выпустить пар.

Он не шевельнулся.

— Нет.

— Ты меня понял.

— Я не буду тем, кто берёт тебя силой. — Глеб отвернулся к шкафу. — Такой у тебя уже был. В клетке, у двери.

Вершинин говорил про Гипса и меня передёрнуло.

— Он брал, что я не давала. — Я обошла его, встала между ним и шкафом. — А я прошу сама. Вчера вела я. Сегодня хочу, чтобы вёл ты. И не слушал, когда я скажу «нет».

— А как я пойму, где твоё «нет»?

Я расстегнула цепочку на шее. Сняла мамино кольцо, зажала в правом кулаке, а цепочку бросила на тумбочку.

— Вот моё «нет». Кричать могу что угодно. Пока кольцо в кулаке, ты не останавливаешься. Разожму — всё.

Он долго смотрел на мой кулак.

— Повтори.

Я повторила, слово в слово. Щёки горели так, что было больно.

— Уронишь — остановлюсь, — отчеканил он. — Даже если будешь просить дальше.

— Договорились.

Глеб расстегнул ремень. В клетке он на этом месте остановился. Сейчас вытянул его из шлёвок одним рывком.

— Повернись.

Я не подчинилась: решила проверить. Тогда он взял меня за волосы у затылка, развернул и уложил лицом в матрас. Колено встало рядом с моим бедром, его вес вдавил меня в постель. Руки он завёл мне за спину и стянул запястья ремнём. Кулак с кольцом оказался у меня на пояснице, прямо у него перед глазами.

— Нет, — вырвалось у меня. — Пусти.

Он посмотрел на кулак и тот держал.

Глеб задрал футболку мне на спину. Ладонь осталась в волосах и вжала мою щёку в простыню. Я дёрнулась раз, другой и не сдвинулась ни на сантиметр. Стыд накрыл с головой: я лежала связанная, с голой задницей, и текла, как последняя…

— Что ты сделала? — прошептал он мне в затылок.

— Позвонила.

— Кому?

— Киру.

В меня сразу вошли пальцы и я ахнула в матрас.

— Что я сказал тебе утром?

— Что там… твой номер.

— Один номер. — Большой палец нашёл клитор и прижал. — Повтори.

— Один номер…

Он гонял меня по кругу: вопрос, пальцы, край. Как только меня начинало трясти, он убирал руку и ждал, пока я отдышусь. Потом снова. Отвечать связно я перестала на третьем круге.

Хуже всего было то, что каждый его вопрос бил по гордости, а меня от этого только сильнее заливало жаром. Кольцо впивалось в ладонь. Одно движение, и Глеб остановится. Я не разжимала.

Он был твёрдый, я чувствовала это бедром сквозь брюки, и дышал сквозь зубы. Его било не меньше, чем меня. Только Вершинин умел сдерживаться, а я уже нет.

— Проси.

— Пожалуйста…

— Не так.

— Пожалуйста, Глеб. Я больше не буду. Дай мне кончить.

Хрустнула фольга. Он вошёл сзади до конца, и меня выгнуло. Взялся за ремень на запястьях, как за поводья, и жёстко вбивался жёстко, входя глубоко, не давая ни приподняться, ни уйти. Я кричала «нет», кричала его имя, а кулак держал кольцо, и мы оба это видели.

Край подошёл вплотную. Ещё чуть-чуть, ещё…

Он перехватил меня за бёдра и вжал в матрас так, что я не могла шевельнуться, не могла даже потереться о простыню.

— Не сегодня, девочка.

И кончил сам, глухо, мне на спину. А меня оставил на самом краю.

От злости я завыла в подушку. Всё тело ныло и горело, бёдра тряслись, и ничего. Совсем ничего.

У меня было кольцо в кулаке всё это время. Я могла разжать его в любую секунду. И не сделала это.

Ремень он снял сразу. Проверил кожу у корней волос там, где тянул. Укрыл меня одеялом до плеч и поставил на тумбочку воду. От того, как у меня был сжат кулак, свело пальцы. Глеб разогнул их по одному, посмотрел на красный отпечаток и положил кольцо рядом со стаканом.

И всё это молча. Ни поцелуя, ни слова.

— Ненавижу тебя, — прошипела я в подушку.

— Знаю. — Он застёгивал брюки. — Это и называется наказание.

У двери Вершинин остановился.

— Ланской звонил, пока я ехал к тебе. Твой брат передал ему через людей одну вещь. Сказал, если убьём сестру, деньги зависнут. Он поднял ставку, как я и говорил. И ты ему в этом помогла.

Я приподнялась на локте.

— Какие деньги?

— Деньги Ланского. Они висят на фирме.

— На какой ещё фирме?

— На твоей, Ася. Ты её владелица.

Дверь закрылась.

Я ни разу в жизни ничего не подписывала. Только бумажки, которые Кир подсовывал мне на кухне. Брат делал это не глядя, как будто между делом, со словами:

— Это для налоговой, Аська, не бери в голову.

Глава 19

Ася

Я сидела на кухне над чистым листом, хотела выписать всё, что подписывала у брата, и за час не вывела ни строчки

Однако вспоминался только Кир. Утро, хлопья размокают в молоке, я в серой толстовке, которую он считал моей. Он клал рядом с тарелкой какие-то листы и тыкал пальцем:

— Тут и вот тут, Аська.

— Что это, — спрашивала я.

Брат целовал меня в макушку и бормотал про налоговую.

— Голову не забивай. Ты же мне доверяешь? Не смертный приговор тебе даю подписать, расслабься.

И я ему верила. Расписывалась с ложкой в другой руке, не читая ни строчки. Сколько раз? Три? Пять? Красный диплом экономиста, а ставила закорючки, как первоклашка в дневнике.

Семь лет брат проверял, с кем я пью кофе. Ни одного парня не подпустил ко мне ближе подъезда. А сам сунул мне в руки чужие деньги, за которые теперь убивают. Ирония как раз в том, что я подписывала именно смертный приговор.

— Сука ты, Кир, — прошептала я пустой кухне.

У меня в пальцах хрустнула ручка и по ладони потекли синие чернила, капелька скользнула по красной вмятине от кольца, которая так и не сошла до конца.

В девятом часу повернулся замок и через секунду на кухню вошёл Глеб. Не снимая пиджака, положил на стол тюбик мази.

— Руки.

Я не шевельнулась. Он сам взял моё запястье, и я выдернула его так резко, что ударилась локтем о стол.

— Не трогай меня.

Он посмотрел на чернила у меня на ладони и ничего не спросил. Снял пиджак, повесил на спинку стула.

— Кому ты звонил с балкона?

— Не спрашивай.

— Ты знал про фирму?

— Сегодня узнал.

— Врёшь!

— Сегодня, Ася.

Он сел напротив и положил руки на стол.

— Ты выйдешь за меня.

Сначала я решила, что ослышалась. Потом громко и некрасиво засмеялась, до икоты. Он же ждал, пока я отсмеюсь.

— Это предложение?

— Нет.

— Тогда ни за что.

— Твой брат передал Ланскому очень прямое послание и он прав. Если ты умрёшь — фирма уйдёт наследнику. — Глеб всё спокойно раскладывал. — Наследник у тебя сейчас Кир. А будет муж.

До меня доходило очень медленно.

— То есть… чтобы меня стало выгодно убить?

— Тебя тогда не будут трогать.

— Это одно и то же!

Я резко вскочила и почти закричала:

— Ты хоть слышишь себя?! Ты меня оформляешь как фирму! Кир подсовывал мне бумажки, а ты — меня саму!

— Сядь!

— Да пошёл ты! — Ему в грудь полетел тюбик, отскочил и укатился под стол. Глеб даже не моргнул. — Хоть раз! Хоть один раз в жизни меня кто-нибудь спросит?! Кир решал, с кем мне дружить! Ланской решает, жить мне или нет! А ты решаешь, за кого мне замуж!

— Тебя не спрашивают, — отрезал он. — Тебя оформляют. Ты сама это сказала.

Меня будто ударили под дых. Я вцепилась в край стола, чтобы не осесть на пол. Под пальцами лежал тот самый чистый лист.

Я схватила обломок ручки и расписалась, даже не подумав, что подпись на пустом листе — это катастрофа. На первом курсе нам вдалбливали: никогда, ни за что, над ней впишут что угодно. Но сейчас ярость затмила всё.

— На! — Я швырнула лист ему в лицо и он спланировал ему на колени. — Вот она, моя подпись! Впишите что хотите! Отдай Ланскому или Киру, поделите! Забирай! Вы же все этого хотите!

Глеб взял лист, посмотрел на мои каракули и аккуратно сложил пополам.

— Не пойду! — кинуло меня в другую сторону. — Пусть везут обратно на бетон.

— Там тебя ждёт другой жених.

— Что?..

— Не выйдешь за меня, Ланской выдаст тебя за кого-нибудь из своих. Ему всё равно, чья подпись будет в бумагах.

Перед глазами встала балаклава Оператора с вечным телефоном в руке. Сопение Гипса в темноте. Меня затрясло, как тогда в фургоне, и от страха я заорала то, во что сама не верила ни секунды:

— Ну и пусть! Хоть Оператор! Хоть кто! Лишь бы не ты!

— Хватит! — рявкнул Глеб так, что звякнули чашки в сушилке.

За все эти дни я ни разу не слышала, чтобы он кричал. Он стоял над столом и тёр костяшки большим пальцем всё сильнее.

— Здесь же можно кричать, — выдохнула я. — Ты сам говорил. — Я бросилась в прихожую и заколотила в железную дверь обеими руками. — Помогите! Кто-нибудь! Меня тут держат!

Глеб вышел следом и встал в проёме кухни. Даже не подошёл.

— Кричи, — разрешил он. — Соседи на этаже съехали в мае. А внизу тебя услышит только водитель Ланского.

И я закричала во всё горло, так, что засаднило в груди. За Кира, за подвал, за маму с папой, которые не видят, во что вляпалась их дочь. Потом развернулась, кинулась на него и замолотила кулаками в грудь.

Глеб не закрывался. Стоял и принимал каждый удар, пока у меня не заныли руки. Потом шагнул вперёд, я попятилась, и после второго шага лопатки упёрлись в вертикальную поверхность прихожей. Его ладони легли на стену по обе стороны от моей головы. Он меня не касался, ему и не надо было.

Мы оба дышали, как после драки. Тепло его тела стояло в паре сантиметров от меня, на шее у него билась жилка. И всё, что он днём оставил во мне недоделанным, проснулось разом. Бёдра свело. Стыдно стало до слёз: я только что орала, что лучше за Оператора, а сама хотела, чтобы он наклонился.

— Что, опять накажешь? — прошипела я.

— Нет.

Он долго смотрел на мой рот. Я подняла лицо и сама не знала, зачем: плюнуть в него или поцеловать.

Глеб оттолкнулся от стены и отступил первым.

— Кир хотя бы давал мне бумажки, — бросила я ему в спину сорвавшимся голосом. — Ты и того не даёшь. Женишься на мне, как он на фирме, не глядя.

Он остановился. Потом вернулся на кухню, достал из-под стола тюбик и положил рядом с моей сломанной ручкой. После этого ушёл в кабинет и закрыл дверь.

Уснуть я не смогла. Около двух ночи встала за водой и увидела полоску света под дверью кабинета. Глеб тихо говорил с кем-то по телефону, тем спокойным голосом, который я ненавидела.

— Да, Георгий Андреевич. Понял, шума не будет. Сначала загс, потом врачи, экспертиза, суд.

Я застыла босиком на холодном полу.

— Да, всё через меня. Её подпись больше не понадобится. — Он помолчал. — Брак, а потом признать недееспособной.

На втором курсе у нас было гражданское право. Я сдала его на отлично и прекрасно помнила, кто такой недееспособный.

Это человек, за которого подписывают другие.

Глава 20

Глеб

— Брак, а потом признать недееспособной.

Ланской красноречиво замолчал, да так, что я успел пожалеть о каждом своём слове.

За дверью кабинета скрипнула половица. Я не обернулся. Босые шаги почти бегом ушли по коридору к спальне.

— Хорошо, Глеб, — наконец отозвался Ланской. — С Лебедевым встреться, раз он просит. Узнай, где остальное. И Гордеева Лера теперь докладывает тебе, это твоё хозяйство. Но запомни главное. После суда твоя жена мне живая ни к чему.

— Понял.

Он отключился, а я сидел и смотрел на тёмный экран. Сколько она слышала? Судя по тому, как бежала, достаточно. Про то, что её подпись больше не понадобится, я сказал для Ланского, теми словами, которые он любит слышать. Ася утащила их к себе и теперь лежит с ними в темноте и переваривает.

Выйти и объяснить? Но тогда это долгий разговор, придётся вспомнить всё, начиная с её восемнадцатилетия.

Ланской предложил одну вещь.