Выбери Нас

Вода выключилась. Я сунул ключи в карман. Быстро. Сердце колотилось где-то в горле.

Она вышла из душа. Волосы влажные, мокрые — прилипли к щекам. Обёрнутая полотенцем. Ноги босые, ступни оставляют следы на полу. Я не сводил с неё глаз. У меня перехватывало дыхание при виде её в полотенце после душа.

— Нет, — она покачала головой. — У меня уже нет сил ждать. Ты мне обещал рассказать.

— Да, — сказал я. — Я обещал. Я расскажу.

Она ждала. Её глаза смотрели на меня. В них была надежда. И страх. И что-то ещё. Что-то, что я не мог назвать.

— Но для начала — сюрприз.

— Нейт…

— Одевайся, — сказал я. — Поехали.

Она смотрела на меня. Долго. Потом вздохнула. Пошла одеваться.

Я выдохнул. Погладил ключи в кармане. Брелок. М+Н.

Она не знала, куда мы едем. Я знал. И боялся. Боялся, что ей не понравится. Боялся, что она снова убежит. Боялся, что всё это — зря.

Садясь в машину, я попросил завязать ей глаза.

Она посмотрела на меня с подозрением. Её брови нахмурились.

— Молли, это последнее условие. Честно. Когда ты увидишь этот сюрприз, ты всё поймёшь сама.

Она с недоверием посмотрела на меня.

— А что, если ты завезёшь меня в лес?

— Да, и съем тебя, Мол-Мол, — сказал я, ухмыляясь.

Она закатила глаза. Но улыбнулась.

— Ладно, — выдохнула она. — Хорошо.

Я взял ткань. Атласный галстук. Я не знаю, что этот галстук делал у меня в шкафу. Нашёл в дальней полке, за коробками с обувью. Может, остался от отца.

Я завязал ей глаза. Аккуратно. Не слишком туго. Чувствовал, как её дыхание касается моих пальцев.

— Ты точно ничего не видишь? — переспросил я.

— Да, да, точно, — сказала она. — Поехали уже.

Я завёл мотор.

Мы выехали за город. Дорога была пустой. Я смотрел на неё — на повязку, на её губы, на руки, которые лежали на коленях. Она не спрашивала, куда мы едем. Я молчал.

До места оставалось двадцать минут. Двадцать минут, чтобы передумать. Двадцать минут, чтобы развернуться. Двадцать минут, чтобы понять — это правильный поступок или самая большая ошибка в моей жизни.

Я нажал на газ.

— Нейт, — сказала она через пять минут.

— М?

— Ты волнуешься?

— Нет, — соврал я.

— Врёшь.

— Вру, — сказал я. — Волнуюсь.

— Почему?

— Боюсь, что тебе не понравится.

Она замолчала. Потом её рука нащупала мою. Пальцы переплелись. Её ладонь была тёплой. Мягкой.

— Понравится, — сказала она тихо.

Я сжал её ладонь. Не отпускал.

Мы ехали дальше.

Когда дорога закончилась, мы выехали на гравий. Колёса захрустели по мелким камням.

За окном потянулись деревья — старые, высокие, с густыми кронами. Тени падали на дорогу, мелькали, как кадры старой плёнки. Пахло хвоей и нагретой землёй. И чем-то ещё — тем, что было в её детстве. Тем, что она потеряла.

Потом показалось озеро. Вода — синяя, глубокая, спокойная. Солнце играло на поверхности, разбивалось на тысячи искр. На берегу — старая яблоня, кривая, но живая. Трава выше колена.

А за озером — дом.

Тот самый дом. Дом бабушки Молли. Где она когда-то была счастлива. Где мы могли бы быть счастливы, если она захочет.

Я подъехал. Заглушил двигатель. Тишина.

— Ну что, уже можно развязывать? — спросила она. Голос — нетерпеливый, но я слышал — она боится.

— Да, — сказал я. — Сейчас.

Я вышел из машины. Обошёл капот. Открыл её дверь, взял за руку.

— Осторожно, тут гравий, — сказал я.

Она кивнула. Сжала мои пальцы. Крепко.

Я подвёл её к дому. Каждый шаг — как удар сердца. Открыл дверь. Дерево скрипнуло — старое, но крепкое. Дом ждал. Дом помнил.

Мы зашли внутрь.

Я встал сзади неё. Развязал повязку. Атласная ткань скользнула по её щеке, упала на пол.

Она открыла глаза.

И замолчала.

Не просто замолчала — замерла. Всё тело окаменело. Только плечи вздрагивали. Я смотрел на её спину, на затылок, на руки, которые повисли вдоль тела.

Она смотрела на стены. На окна. На пол, который помнил её детство. На свет, который падал с улицы, тёплый, летний, живой. На огромную старую люстру на потолке, которая была здесь всегда.

Она обернулась по сторонам. Сначала медленно, потом быстрее. Глаза бегали, ловили детали: старую лестницу на второй этаж, камин, который когда-то топили по вечерам, широкие подоконники, где она, наверное, сидела с книжкой.

Она опустилась на корточки. Провела рукой по полу. Подняла ладонь — на пальцах пыль.

— Здесь пахнет бабушкой, — сказала она тихо. — Её духами. И пирогами. И… всем, что было.

— Я помню, — сказал я. — Ты рассказывала.

— Я не была здесь двенадцать лет, — её голос дрогнула. — Двенадцать лет, Нейт.

— Я знаю.

— Как ты…

— Не важно, — сказал я. — Это теперь твоё. Твоё и ничьё больше. Я купил его. Я купил его для тебя.

Молчание затянулось. Такое долгое, что я начал считать удары сердца. Один. Два. Десять. Я слышал, как где-то за окном кричит птица. Как ветер шевелит листву.

— Молли, — позвал я тихо.

Она не ответила.

— Молли…

— Ты… — она не договорила. Закусила губу. Я видел, как дрожит её подбородок.

Я сделал шаг вперёд. Остановился. Не знал, можно ли касаться её.

— Ты купил дом моей бабушки, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.

— Да.

— Зачем?

— Потому что ты заслуживаешь место, где можно быть счастливой, — сказал я. — Не убегать. Не прятаться. Не бояться, что завтра его снесут или продадут чужим людям. Просто — жить.

Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись.

Я замер. Сердце остановилось.

Она плакала. Не так, как раньше — в голос, с истерикой. Тихо. Сдавив горло. Так плачут, когда слова кончились. Когда боль слишком старая. Когда счастье слишком большое, чтобы его выдержать.

— Молли…

— Не подходи, — сказала она сквозь ладони.

Я не двинулся.

— Не подходи, потому что если ты подойдёшь, я разревусь по-настоящему. А я ненавижу плакать при ком-то.

— Я не просто кто-то, — сказал я. — Я — Нейт.

Она убрала руки. Глаза красные, щёки мокрые. Нос покраснел. Волосы прилипли к вискам. Она смотрела на меня. В её глазах была благодарность. Любовь. Счастье.

— Ты идиот, — сказала она.

— Знаю.

— Ты купил дом моей бабушки.

— Знаю.

— Ты… — она не договорила. Снова закрыла лицо, но уже не руками — уткнулась мне в грудь.

Я обнял. Прижал к себе так, будто она могла исчезнуть. Чувствовал, как её тело дрожит в моих руках. Как её пальцы впиваются в мою спину. Как её слёзы пропитывают мою футболку.

— Она здесь, — прошептала Молли. — Она здесь до сих пор. Я чувствую её.

— Я знаю, — сказал я. — Я поэтому купил.

— Ты купил его для меня?

— Да.

— Не для себя?

— Для нас, — сказал я. — Если ты захочешь.

Она подняла голову. Посмотрела мне в глаза. Серые — мокрые, опухшие. В них горел свет.

— Я хочу, — прошептала она.

— Что?

— Я хочу, Нейт.

Она поцеловала меня. Сама. Впервые за долгое время — не я её. Она меня. Её губы были солёные от слёз.

Я закрыл глаза. Чувствовал её. Всю. Каждое движение. Каждый вздох.

Мы стояли посреди пустого дома. Только стены, пол, окна. И свет. И озеро за стеклом.

И мы.

— Нейт, — прошептала она мне в губы.

— М?

— Спасибо тебе. За всё. За дом. За то, что не сдаёшься. За то, что веришь в меня, даже когда я сама не верю.

Я поцеловал её в лоб. Её кожа была влажной. Тёплой.

— Никогда не сдамся, — сказал я. — Никогда.

Солнце светило в окна. Пыль танцевала в лучах.

Я держал её и думал: чёрт возьми. Кажется, я сделал что-то правильно. Наконец-то.

Она подняла голову. Улыбнулась. Сквозь слёзы.

— Нейт, — сказала она.

— Что?

— Ты купил дом.

— Да.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Она покачала головой. Улыбнулась шире.

— Что я с тобой буду делать?

— Любить, — сказал я. — Всю жизнь.

Она засмеялась. Звонко. Свободно.

— Ты невыносим.

— Я знаю.

Она поцеловала меня снова. Долго. Медленно. Я чувствовал, как её пальцы сжимают мои волосы. Как её тело прижимается к моему.

Мы стояли в пустом доме. Среди пыли и света. Среди прошлого и будущего.

И я знал — это только начало.

Глава 47

Это судьба?

Мы лежали в траве. Высокой, по пояс. Она положила свою голову мне на живот, жевала травинку. Солнце уже не пекло — оно висело низко, золотое и тягучее, как мёд. Оранжевый свет падал на холмы, на воду, на её волосы. Ветер шевелил их.

Озеро было рядом — вода синяя, спокойная. Дом стоял сзади. Мы были одни. Только мы. И это лето. И этот день.

— А ты помнишь, — сказала она, — как на этом месте ты встретил… мы встретились первый раз?

Я притворился, что не помню. Улыбнулся в небо.

— Нет, не помню, — сказал я. — Не понимаю, о чём ты.

— Нейт, — она повернула голову, посмотрела на меня. Её глаза блестели. — Ты тогда был мальчишкой. Это был ты. Я запомнила тебя.

Я снова сделал вид, что не понимаю.

— Ты меня с кем-то путаешь, — сказал я.

— Нет, — сказала она. — Это был ты.

Она села. Посмотрела на меня. Серьёзно.

— Как думаешь, это судьба?

Я не знал. Судьба или нет — я не умел в это верить. Слишком много дерьма случилось. Слишком много боли. Если это судьба, то она явно издевается надо мной.

— Я не знаю, Молли, — сказал я. — Судьба это или нет.

Она усмехнулась. Привстала. Посмотрела мне в глаза.

— Тогда откуда ты знаешь про дом? — спросила она. — Ты вёл меня с завязанными глазами. Ты знал, где повернуть, где остановиться.

Я замолчал. Солнце садилось. Красный свет падал на её лицо. Она ждала.

— Я всё о тебе знаю, Мол-Мол, — сказал я тихо. — Я знаю тебя лучше, чем ты себя.

— Тогда скажи, — она усмехнулась, но в глазах была серьёзность. — Чего я хочу прямо сейчас?

Я посмотрел на неё. На её губы — чуть приоткрытые. На глаза — с золотыми искрами. На то, как она дышала — ровно, но часто.

— Меня, — сказал я.

Она засмеялась. Но не отвернулась. Она ущипнула меня за ногу. Я не отвёл взгляд.

— Ай. За что?

— За то, что у тебя мысли только об одном.

— Не только об одном, — сказал я. — Но когда ты рядом, я не могу думать ни о чём другом.

Она залезла ко мне на колени. Я прижал её к себе. Гладил по спине — медленно, сверху вниз. Чувствовал, как её тело расслабляется под моими пальцами. Как она тает.

Мы сидели так в обнимку. Провожали солнце. Оно садилось всё ниже, красный сменялся фиолетовым, потом тёмно-синим. Она молчала. Я молчал. Тишина была не той, которая давит. А той, когда оба боятся её нарушить. Той, от которой становилось спокойно и безмятежно.

— Нейт, — сказала она.

— М?

— Ты когда-нибудь был здесь раньше? Ну, до нашей встречи?

Я посмотрел на неё. На её большие глаза.

— Нет, — соврал я.

Я не сказал правду. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь. Когда она будет готова узнать.

Правда была в том, что после того, как отец начал избивать меня, я прибегал сюда. Каждый день. Каждый вечер. Я прятался в кустах за старым забором и смотрел на неё. Она была единственным, что спасало меня. Единственным светом в этом аду.

Она бегала по двору. Смеялась. Кормила ланей с бабушкой. Её волосы были светлее, чем сейчас. Заплетены в две косички. Она была маленькой. Счастливой. А я стоял за забором и смотрел на неё. Смотрел, как она живёт. Как она дышит. Как она не знает боли.

Я помнил, как однажды увидел на заборе надпись. Кто-то выцарапал ножом: «Мол-Мол». Детским почерком. Криво. Но я запомнил. Я повторял это имя про себя, когда отец запирал меня в подвале. Когда я лежал на холодном бетоне и считал трещины на потолке. «Мол-Мол». Я шептал его. Как молитву. Как единственную надежду.

Моя Мол-Мол. Моя.

Я не знал тогда, что это имя станет моим проклятием. Моей одержимостью. Моей жизнью. Я был одержим ею уже тогда. С детства. Я следил за ней. Я знал, когда она выходит. Когда возвращается. Я знал всё. Я был тем, кто любил её, даже не зная её. И эта любовь стала моей единственной правдой.

Она улыбнулась. Поверила. А я солгал.

Потому что не мог сказать ей сейчас. Что я был одержим ею с детства. Что она была моим спасением. Что она до сих пор — моё спасение.

— Проголодалась? — спросил я.

— Немного, — сказала она.

— Пошли в дом.

Она кивнула. Я помог ей встать. Мы пошли к дому. Держась за руки.

После ужина, который я заранее заказал. Еда, фрукты, вино. Я расстелил коврик — тот, что нашёл в машине, старенький, клетчатый, но чистый.

Включил музыку. Колонки привёз с собой. Поставил Deftones — «Entombed». Песня, где голос дрожит, а гитара перебирает струны, как чётки. Мелодия заполнила комнату. Тёплая. Томная. Она обволакивала нас.

Я сидел возле камина. Мешал угли кочергой. Огонь лизал сухие поленья, искры летели вверх. Треск дров. Запах дыма и нагретого дерева.

Молли сидела рядом на коврике, скрестив ноги. Отпивала из бокала. Вино было красным, тёмным, оставляло след на её губах. Она смотрела на огонь. Её глаза отражали пламя.

— Знаешь, — сказала она, — это лучший мой день рождения за двенадцать лет.

— За двенадцать лет? — переспросил я.

— Да.

Она смотрела на огонь. Не на меня.

— Последний мой день рождения был именно здесь. Перед тем, как бабушка умерла.

Я замолчал. Не знал, что сказать. Просто слушал.

— Она в тот день разрешила мне нарисовать на стене в моей спальне, которая дальше по коридору. Там. Разрисовать стену.

— И что ты нарисовала? — спросил я.

— Я была ребёнком, — сказала она. — И верила, что у меня будет семья. Я нарисовала маму, папу, себя. Бабушку и… лань.

— Лань?

— Я любила ланей. Мы часто их кормили с бабушкой вечером. Они приходили к озеру, когда стемнеет. Мы выходили на крыльцо с хлебом. Бабушка называла их «наши гости».

В голове промелькнула картинка. Я видел. Видел, как она кормит. Как смеётся — звонко, по-детски, запрокинув голову. Как лань тыкается носом в её ладонь. Я был там. Я видел.

— Ой! — она ахнула. — Здесь же живут лани! Я тебе не рассказывала?

Я усмехнулся.

— Нет, не рассказывала.

— Мы обязательно должны их завтра покормить, — сказала она с восторгом. Глаза горели. Она поджала ноги. — Правда-правда. Они такие красивые. У них глаза огромные, чёрные, как вишни.

— Да, как скажешь, — улыбнулся я ей в ответ.

— Ты не поверишь, — продолжала она. — Они совсем не боятся. Подходят близко. Можно погладить. Но я боялась. Бабушка говорила: «Они дикие, Молли. Любить можно, но не приручить».

Она замолчала. Посмотрела в окно. Там, за стеклом, уже темнело. Озеро, холмы, лес. Первые звёзды зажигались на небе.

— Интересно, они ещё помнят меня? — тихо спросила она.

— Узнаешь завтра, — сказал я.

Она кивнула. Отпила из бокала.

— Нейт.

— М?

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что веришь в историю про ланей.

— Я во что угодно поверю, — сказал я. — Если ты говоришь.

Я подсел к ней рядом. Заправил выпавшую прядь ей за ухо. Мои пальцы задержались на её щеке. Я чувствовал, как её кожа горит под моими пальцами.

— Ты красивая, — сказал я. И посмотрел ей в глаза.

Она улыбнулась.

— Я счастлива, Нейт. Сейчас я счастлива.

— Мне больше ничего и не надо, — ответил я.

Она отставила бокал на пол. Притянула меня к себе за шею. Поцеловала.

Сначала нежно. Наши губы еле касались. Она дразнила меня — отстранялась, набирала темп и снова отстранялась. Её язык скользил по моей нижней губе, дразнил, обещал, не давал. Я чувствовал вкус вина на её губах. Тёмный. Сладкий.

Я положил руку ей на шею. Не отпустил. Держал. Мой язык ворвался к ней. Глубоко, жадно, с напором. Я целовал её так, будто хотел выпить всю — её дыхание, её стоны, её мысли. Она застонала — прямо мне в рот, и этот звук разлился по телу, ударил в пах.

— Не отпущу, — выдохнул я ей в губы.

— Не нужно, — прошептала она в ответ. — Держи меня, Нейт.

Я снова поцеловал её. Грубее. Настойчивее. Прикусил её нижнюю губу — она вскрикнула, но не отстранилась. Её пальцы впились в мои волосы. Она потянула их. Больно. Сладко.

Её руки спустились к моему ремню. Пальцы дрожали. Она расстегнула пряжку, стянула джинсы вместе с боксерами. Мой член вырвался наружу — твёрдый, горячий, готовый. Он пульсировал. Я хотел её. Прямо сейчас. На этом ковре. При свете угасающего камина.

Я снял с неё сарафан. Ткань скользнула по плечам, упала на пол. Она осталась лишь в тонких трусиках. Кружево, чёрное, почти прозрачное. Соски затвердели — я провёл по ним пальцами, сжал, она выгнулась. Её грудь была тёплой. Мягкой. Я наклонился. Взял сосок в рот. Потянул. Обвёл языком. Она застонала громче.

Мои пальцы скользнули под резинку трусиков. Она уже была мокрая. Скользкая, горячая, пульсировала под моими пальцами. Её влага заливала мои пальцы. Я чувствовал, как она хочет меня.

— Моя Мол-Мол, — сказал я.

Она откинула голову назад. Её шея открылась. Я целовал её — от ключицы до уха, от уха до плеча. Покусывал, облизывал. Оставлял следы. И работал рукой. Гладил. Надавливал на клитор. Рисовал круги. Медленно. Томно.

Она застонала громче. Её пальцы вцепились в мои плечи. Ногти царапали кожу.

— Нейт…

— Я здесь.

Я вошёл в неё двумя пальцами — она ахнула, запрокинула голову. Я двигал ими внутри неё, чувствуя, как она сжимается, пульсирует, просит больше. Скользко. Горячо. Она была готова.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Нейт, пожалуйста.

Я убрал руку. Подхватил её за бёдра. Положил на ковёр перед камином.

Угли ещё тлели, красный свет падал на её кожу. Она лежала передо мной — раскрасневшаяся, влажная, с приоткрытыми губами. Её грудь тяжело поднималась и опускалась. Она смотрела на меня. Не моргала. Её глаза горели.

Я раздвинул её ноги. Шире. Ещё шире. Провёл пальцами по её клитору — она вздрогнула. Я спустился ниже, наклонился. Провёл языком по ней — медленно, снизу вверх, с нажимом.

Она вцепилась в мои волосы. Сильно. Её пальцы сжали мои волосы. Она тянула их.

— Нейт…

Я продолжил. Лизал, кружил, втягивал губами. Её бёдра дрожали. Она сжимала ногами мою голову. Водила пальцами по моим волосам, тянула, когда я нажимал на нужную точку. Влажный звук разносился по комнате. Смешивался с треском огня.

— Я сейчас кончу, — выкрикнула она.

— Тшш, красотка, — сказал я, отрываясь. — Не спеши.

Она застонала — от нетерпения, от желания, от того, что я остановился в самый последний момент. Её бёдра дёрнулись. Она хотела продолжения.

— Не останавливайся, — молила она.

— Никогда, — сказал я.

Я приподнял её бёдра. И вошёл в неё резко. До конца.

Она закричала — громко, не сдерживаясь, и этот крик разнёсся по пустому дому. Эхо ударило о стены. Я замер на секунду. Дал ей привыкнуть. Я чувствовал её. Как она сжимается вокруг меня. Как пульсирует.

— Нейт… двигайся.

Я начал. Медленно. Плавно. Каждый толчок — до предела. Она чувствовала меня. Я чувствовал её. Как она сжимается, как пульсирует, как её влага делает скользким каждый вход. Я смотрел на неё. На её лицо. На её губы, приоткрытые, влажные. На глаза, которые смотрели на меня. Её грудь двигалась в такт моим толчкам. Её соски были твёрдыми. Она прикусывала губу и не отводила взгляд от меня.

— Быстрее, — прошептала она.

Я ускорился. Жёстче. Глубже. Она закатывала глаза от удовольствия, шептала моё имя. Держала свою грудь руками, сдавливала её, трогала свой сосок.

Я наклонился. Взял его в рот. Потянул. Она выгнулась дугой, вцепилась в мою спину. Её ногти впились в мою кожу.

— Нейт, я сейчас…

— Жду, — выдохнул я.

Я набирал темп. Быстрее. Быстрее. Её стоны стали громче, прерывистее. Она дышала рвано. Почти задыхалась.

— Нейт! — крикнула она.

Она кончила. Вся сжалась — горячо, туго, волна за волной. Я чувствовал её спазмы, её дрожь, как её тело выгибается подо мной, выгибается и замирает. Её влага залила меня. Она пульсировала вокруг моего члена. Сжимала. Не отпускала.

Я медленно вышел из неё. Остановился. Смотрел ей в глаза. Она смотрела на меня — растерянно, сбито, с расширенными зрачками.

— Что ты делаешь? — прошептала она.

— Хочу видеть тебя, — сказал я. — Хочу видеть каждое движение твоего лица.

Она сглотнула. Её грудь тяжело поднималась.

Я провёл пальцем по её губам. Они были мягкими, влажными, чуть припухшими от поцелуев. Я надавил на нижнюю губу — она приоткрыла рот. Я вошёл в него пальцем. Медленно. Глубоко.

Она взяла его в рот. Её язык скользнул по моему пальцу, облизал, обвил. Она втянула его глубже, посасывая, лаская языком.

Я застонал. Громко. Не сдерживаясь.

Я двигался в ней пальцем — в такт её языку, в такт её дыханию. Её глаза смотрели на меня. Серые, влажные, с расширенными зрачками. Она смотрела мне в глаза, когда брала в рот мой палец. Когда облизывала его. Когда посасывала.

— Боже, Молли, — выдохнул я. — Ты сводишь меня с ума.

Я снова вошёл в неё. Резко. До конца. Она вскрикнула. Я начал двигаться. Быстро. Жёстко. Глубоко. Её стоны смешивались с моими.

Я чувствовал, как приближаюсь. Как тепло разливается внизу живота. Я ускорился. Ещё. Ещё.

Я вышел из неё. Резко. Взял член в руку. Кончил. На неё. На её живот. На её грудь. Белые капли на её бледной коже, на её сосках, на её ключицах.

Я смотрел на неё. На свою сперму на её теле. На то, как она дышит. Как её грудь поднимается и опускается. Как она смотрит на меня.

Она провела пальцем по своей груди. Собрала мою сперму. Поднесла к губам. Облизнула. Не отводя взгляда.

Я смотрел на неё. На её язык, который скользнул по пальцу. На её губы, которые сомкнулись вокруг него. На её глаза, которые не отрывались от моих. Внутри всё оборвалось. Потом сжалось. Потом взорвалось.

— Ты меня убьёшь, — выдохнул я. — Клянусь, Молли. Ты меня убьёшь.

Она улыбнулась. Медленно. Томно. Её пальцы скользнули по моей груди.

— Но ты же не против, — прошептала она.

— Не против, — сказал я. — Я никогда не буду против.

Я упал рядом с ней. Тяжело дышал. Она прижалась ко мне. Её тело было липким. Тёплым.

Мы лежали в темноте. Только угли тлели. И звёзды за окном. И мы. И это лето. И этот дом.

Глава 48

Лани

Я проснулся. На полу.

Было прохладно.

Рядом — Молли. Сопит. Перетянула всё одеяло на себя. Только макушка торчит — волосы растрепались, спутались, разлетелись по ковру.

Мы спали голышом. Камин давно погас — лишь дотлевали угли. Бокалы пустые. Бутылка вина стояла рядом, на боку. На ковре валялись её трусики, мои боксеры, сарафан — всё перемешалось, как и мы вчера.

Было раннее утро. Солнце только вставало — золотое, ещё не жаркое, оно пробивалось через старые шторы, ложилось на доски, на пыль, на её голое плечо.

Я дотянулся до своих трусов — они лежали рядом с её кружевными трусиками. Начал одеваться.

— Почему не спишь? — просопела она.

— Ты отобрала одеяло, — пробубнил я и поцеловал её в лоб.

Она улыбнулась. Подняла одеяло. Постучала по ковру — приглашая к себе.

Я улыбнулся. Лёг рядом. Притянул её к себе. Её тело было тёплым. Мягким. Она пахла сном и мной.

— Это было не обязательно делать, — сказала она.

— Что? — спросил я.

Она провела рукой по моему члену. Пальцы скользнули по ткани.

— Одевать их.

Я прижал её ещё сильнее. Улыбнулся.

Я счастлив. Чёрт возьми, я просто счастлив. Она здесь. Она со мной. И, кажется, ей тоже хорошо. Я чувствовал это по тому, как она дышит. По тому, как её пальцы гладят мою грудь. По тому, как она улыбается — даже во сне.

Молли снова засопела.

Лани.

В голове всплыли воспоминания о вчерашнем. О том, как она рассказывала про бабушку. Про лес. Про то, как они кормили их с рук. Про то, как она верила, что они возвращаются. Про то, как она хотела покормить их сегодня.

— Красотка, ты снова спишь, — прошептал я ей на ухо.

Она не ответила.

— А как же лани? Уже утро.

Она подпрыгнула. Села. Её глаза округлились.

Её грудь показалась мне из-под одеяла. Соски затвердели от утренней прохлады. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд.

— Точно, — сказала она. — Я чуть не забыла.

Она убрала с лица волосы.

Я засмеялся.

— Мы можем ещё поспать, если хочешь.

— Нет, нет, нужно идти.

Она начала одеваться — в попыхах, дёргано. Натянула сарафан через голову, поправила его, вытерла лицо ладонями. А я смотрел на неё. На её движения. На её улыбку. На её глаза, которые горели.

Моя Мол-Мол.

— Ты чего сидишь? Вставай.

— Встаю.

Она накинула платье. Я так и остался в трусах. Она взяла пару яблок из пакета, который я принёс вчера из машины. Они были красными. Блестящими. Она сжала их в руках.