Выбери Нас

Сильвер Спрингс

Выбери Нас

Глава 1

Социально-опасный

Дождь лил как из ведра. Я стоял на пирсе и не чувствовал его. Вода заливала глаза, рот, уши. Холодно? Нет, я не чувствовал ничего. Ни холода, ни боли, ни ветра. Я был пуст. Она ушла — и забрала всё, что делало меня человеком.

Я хотел пойти за ней. Сделать один шаг. Но ноги приросли к деревянным доскам. Прибиты, прикованы. Я даже голову не мог повернуть, чтобы посмотреть ей вслед. Словно кто-то держал меня за затылок тяжёлой ладонью и не давал двинуться.

— Молли — прошептал я. Ветер унёс голос.

Она ушла. А я остался. Гнить под этим дождём, на этом пирсе, где она плакала, а я молчал. Где она просила меня быть человеком, а я не смог. Где она сказала: «Я больше не могу, Нейт», — а я не нашёл слов, чтобы удержать её.

Я упал на колени. Доски были скользкими — ударился, но не почувствовал. Тело стало свинцовым, чужим. Будто я уже не здесь. Сколько я там пробыл? Час? Два? Ночь? Не помню. Помню только сирены где-то вдалеке. Они резали темноту, красные вспышки отражались в воде. За мной? Или просто мимо? Я не знал. И не хотел знать.

Я закрыл глаза. Дождь заливал лицо, смешивался со слезами. Вода и слёзы — уже не понять. Понял только одно: я потерял её навсегда. И это было правильным. Потому что я никогда не заслуживал её.

Бетонные стены. Запах дешёвого кофе и сигарет. Запах страха и лжи. Вода капает с волос на пол, лужа под стулом растёт. Я смотрю на неё и вижу своё отражение — размытое, сломанное, чужое.

Коп напротив. Усталый. Глаза красные. Он листает папку.

— Последний раз я задаю вам вопрос, Нейт Келлер. Это вы на видео?

Он поворачивает экран. Парень в капюшоне летит на чёрной BMW, врезается в мост, выходит, шатается, уходит в темноту. Машина дымится и мигает аварийкой.

Это я? Я не помню. Не помню, как сел за руль, как врезался, как вышел. Там была только темнота — и она.

В горле ком, стекло. Я не могу вымолвить ни слова. Если открою рот — из него вырвется только крик. Или её имя.

За дверью — отец. Я слышу его голос.

Коп выходит. Я слышу их разговор:

— Он молчит. Ничего не говорит. Залога недостаточно. Ему грозит уголовная ответственность. Он социально-опасный.

Социально-опасный. Правильно. Опасный. Для себя, для неё, для всех, кто подходит слишком близко. Я — вирус. Я — яд.

— Уголовку ему нельзя, — голос отца глухой, злой. — Это разрушит мой бизнес.

Конечно, бизнес. Не я, не моя жизнь — бизнес. Я всегда знал, что для него важнее. И это уже не было больно. Я давно привык.

— А что насчёт принудительного лечения?

Слова повисли в воздухе. Я закрыл глаза — и представил белые стены, белый потолок.

Лечение. Да, лечите. Вылечите. А потом я снова найду её и снова всё разрушу. Потому что это единственное, что я умею.

Принудительное лечение

Автозак трясся на каждой кочке. Каждый удар подвески отдавался в позвоночнике, в зубах, в глазах. Я сидел на жёсткой скамье, руки пристёгнуты к поясу. Металл холодил запястья. Холод пробирался под кожу, в вены, в кровь. Напротив — полицейский. Молчит. Я молчу.

Я смотрю в окно. За стеклом — серое небо. И провода. Много проводов. Они тянутся вдоль дороги, пересекаются, свисают. Как паутина. Как моя жизнь — запутанная, грязная, без выхода. Я пытаюсь вспомнить её лицо, но перед глазами только провода. И серое небо. И ничего больше.

Автозак тормозит. Двери открываются. Запах — хлорки, моющее дешёвое средство. Вдыхаю — и чувствую, как лёгкие сжимаются. Этот запах будет преследовать меня. Я знаю.

Белые стены. Белый пол. Белый потолок. Глазам больно. Слишком светло. Слишком чисто. Слишком правильно. Мне кажется, я ослепну. Или уже ослеп. От этого света. От этой стерильности.

— Проходи, — говорит охранник. Голос равнодушный. Он видел сотни таких, как я. Ему всё равно. Я для него — просто тело. Просто номер. Просто бумажка в папке.

Металлоискатель пискнул. Два раза. Я снял ремень, ботинки. Встал босиком на холодный кафель. Пальцы ног сжались от холода. Я прошёл снова — тишина.

— Забирай, — кидают мне вещи на стойку.

Коридор бесконечный. Лампы под потолком жужжат — каждая на своей ноте. Где-то плачет человек. Где-то смеётся. Кто-то бьёт в дверь — глухо, ритмично. Я иду и считаю шаги. Чтобы не думать. Чтобы не слышать.

Палата.

Койка — узкая, железная, с тонким матрасом. Пружины скрипят даже от взгляда. Подушка — в плёнке. Шуршит. Холодит. Одеяло — серое, колючее.

Я сажусь на койку. Тонкий матрас продавливается подо мной. Я опираюсь спиной о стену. Холодную. Голую. Стена пахнет краской и сыростью. Я провожу пальцами — краска слоится, отваливается кусочками.

Думать не хочется. Но мысли лезут. Её лицо. Её голос. Её слёзы. Я сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони. Боль. Хорошо. Боль возвращает меня в реальность. Но реальность — это здесь. Без неё.

Я ложусь. Смотрю в потолок. Белый. Гладкий. Ни одной трещины. Ни одного пятна. Абсолютное ничего.

Я закрываю глаза.

— Нейт Келлер? — голос из двери.

Я не отвечаю.

— Ужин.

Окошко открывается. Протягивают поднос. Пластмассовая тарелка, пластмассовая ложка.

Я не двигаюсь.

Окошко закрывается.

Тишина.

Только жужжат лампы.

Я смотрю в потолок. И чувствую, как внутри меня разрастается пустота. Она заполняет всё. Каждую клетку. Каждую секунду. Я — просто тело, которое лежит на койке и ждёт, когда это закончится.

Ломка

Тело больше не моё.

Оно трясётся. Мелко. Часто. Зубы стучат — кажется, сейчас раскрошатся. Я сжимаю челюсть — не помогает. Только боль. Только скрежет. Только звук разрушения.

Простыня мокрая. Подушка мокрая. Пот заливает глаза, щиплет, я не могу открыть их. Мир — сквозь пелену. Жар. Холод. Жар. Холод. Я не знаю, где я. Не знаю, кто я. Я знаю только одно — мне нужно что-то принять. Или я умру.

Я сворачиваюсь — не помогает. Выгибаюсь дугой — не помогает. Тело живёт своей жизнью. Я слышу, как кости хрустят. Как мышцы рвутся. Как внутри меня что-то умирает.

— А-а-а, — вырывается из горла. Не крик. Стон. Звук животного, которое попало в капкан.

Меня вырывает.

Резко. Без предупреждения. Желчь, вода, что-то чёрное. Я не успеваю наклониться — всё на подушку, на простыню, на меня. Тошнота подкатывает снова. И снова. Желудок выворачивается наизнанку, но там уже ничего нет. Только боль.

Я смотрю на свои руки. Они трясутся. Пальцы скрючены. Я не могу разжать их. Я пытаюсь — не получается. Они живут своей жизнью. Как и всё моё тело.

— Помогите, — шепчу я.

Никто не приходит.

Я смотрю на дверь. Окошко для еды закрыто. За ним — темнота. Я понимаю: я здесь один. Совсем один. Никто не придёт. Никто не спасёт.

Окно. Высоко. Под потолком. Решётка.

Я встаю. Ноги не держат — падаю на колени. Удар о бетонный пол — острая боль, но я не чувствую её. Встаю снова, цепляясь за край койки. Пол скользкий — от пота, от рвоты. Холодный. Липкий. Я поскальзываюсь, но удерживаюсь. Я должен дойти. Должен.

До окна три шага. Я делаю их. Держусь за стену. Ногти скребут по краске. Я чувствую, как они ломаются. Как кровь течёт по пальцам.

Дотягиваюсь до решётки. Хватаюсь. Прутья холодные, скользкие. Я трясу их. Дёргаю. Бью по ним кулаком.

— Чёрт! — кричу. Голос срывается на хрип.

Решётка не поддаётся. Даже не скрипит. Сварена намертво. Я знал, что это бесполезно. Знал. Но не мог не попробовать. Потому что если я перестану бороться — я умру. Прямо здесь. На этом полу.

Я смотрю в окно. Серое небо. И больше ничего.

Я молочу по стене. Кулаками. Лбом. Разбиваю костяшки. Кровь смешивается с краской, с потом, со слезами.

— Выпустите меня! — ору. Никто не слышит. Или слышат — но не приходят. Я для них никто. Просто номер. Просто дело. Просто кусок мяса, который дышит.

Я сползаю по стене. Сажусь на пол. Пол холодный. Мокрый. Липкий.

Меня снова вырывает. Теперь только желчь. Горло жжёт. Я кашляю, давясь, плюю на пол.

Я сижу. Опираюсь спиной о стену. Голова запрокинута. Смотрю в потолок.

Лампы жужжат. Каждая на своей ноте.

Потом одна начинает мигать.

Свет. Темнота. Свет. Темнота.

Я смотрю на стену. Тени ползут. Медленно. Собираются в фигуру. Плечи. Голова.

Отец.

Он стоит в углу. Молчит. Смотрит на меня. Взгляд тяжёлый. Осуждающий. Я чувствую его на своей коже. Как удар.

— Папа? — шепчу я.

Он не отвечает.

Я закрываю глаза — он исчезает. Открываю — стоит. Ближе. На шаг. Теперь я вижу его лицо. Искажённое злостью. Рот кривится. В глазах — холод.

Я хочу крикнуть — не могу. Горло сжато. Невидимой рукой.

Он делает шаг. Тени тянутся за ним. Чёрные, длинные.

— Ты слабак, — говорит он. Или не говорит? Я слышу голос — у себя в голове. Он внутри меня. Всегда был. Я ношу его с собой. Каждый день. Каждую минуту.

Я отворачиваюсь к стене.

На ней — моя тень. Я сижу. Голова опущена. Плечи сгорблены.

Я смотрю на тень. Она поднимает голову. Смотрит на меня.

Это я.

Она открывает рот — хочет что-то сказать. Я не слышу.

Лампа перестаёт мигать. Свет ровный. Тени замирают.

Отца нет.

Тени на стене — просто тени.

Я не знаю, что было реальностью. А что — нет.

Я закрываю глаза и чувствую, как внутри меня что-то обрывается. Я больше не могу. Я просто хочу, чтобы это кончилось.

Окошко открывается. Рука протягивает металлический стакан. Серебристый, холодный, без единой царапины. Идеальный. Стерильный. Как всё здесь.

— Пейте, — говорит голос. Женский. Равнодушный.

Я не двигаюсь.

— Вам нужно пить.

Я беру стакан. Руки трясутся — вода расплёскивается, попадает на грудь, на пол. Холодная. Я пью. Горло жжёт. Желудок сжимается.

Меня вырывает снова. Вода выходит обратно. С желчью. С кровью. Я чувствую её вкус — металлический, солёный.

Стакан выпадает. Звенит — металл об пол. Катится в угол.

Я не поднимаю его.

Окошко закрывается.

Тишина.

Я смотрю на стакан. Он лежит в углу, блестит под лампой. Отражает свет.

Я закрываю глаза.

Лампа жужжит.

Всё плывёт.

Я смотрю на дверь. Окошко закрыто.

На окно. Решётка. Небо.

Пустота

Тело больше не трясло. Не выгибалось. Оно просто лежало — как мёртвый груз.

Я лежал на койке. Смотрел в потолок.

Я ничего не чувствовал. Ни боль, ни страх, ни злость. Ничего. Вообще ничего. Пустота внутри меня была такой же полной, как эта белая комната. И она росла. С каждым днём.

Три раза в день заходил он. В зелёном медицинском костюме. Безразличное лицо, никаких эмоций, без слов. Он ставил на тумбочку поднос, брал шприц. Жидкость была мутной, почти белой.

— Рукав.

Я не двигался. Он закатал рукав сам. Укол — короткий, почти безболезненный. Тепло разливалось по вене, по телу, по всем пустым местам внутри. И я проваливался в сон. В чёрную дыру, где не было ни снов, ни мыслей.

Мысли не приходили. Я пытался вспомнить её лицо — и не мог. Только размытое пятно. Светлое, тёплое, недосягаемое. Пытался вспомнить цвет её глаз — серые? Голубые? Я не помнил. Я забыл. И это было страшнее всего.

Голос — тишина.

Он заходил снова. Укол. Тепло. Сон. Иногда я протягивал руку сам — не потому что хотел, а потому что не видел смысла сопротивляться.

Иногда я просыпался и поворачивал голову к окну. Решётка. Небо. Я смотрел на него долго — минуты, часы, я не знал. Время здесь текло иначе. Или не текло вовсе.

Потом он снова заходил. Укол. Тепло. Сон.

Пустота.

Внутри и снаружи. Везде. И я перестал ждать, что это изменится.

Молли

Пустота была полной. Абсолютной. Ни звука, ни цвета, ни мысли. Я лежал и смотрел в белый потолок — и внутри меня было ничего. Совсем ничего. Даже я сам перестал существовать.

Мол-Мол. Она пришла не сразу.

Сначала — только движение где-то на границе сознания. Что-то мелькнуло — и пропало. Я не понял, что это. Потом — серое пятно. Расплывчатое, без формы. Я смотрел на него и не узнавал. Потом — глаза. Серые, большие. Они смотрели на меня.

Узнавание ударило в грудь. Я снова почувствовал себя живым — и это было больно.

— Молли, ты здесь? Ты слышишь меня? Я знаю, ты слышишь.

— Прости Прости, что не смог тогда пойти за тобой. Прости, что вёл себя как мудак. Сколько дерьма я тебе принёс. Я испортил твою жизнь. Я всё порчу. Всё, к чему прикасаюсь.

Я смотрел в потолок — и видел её.

— Молли, вернись ко мне. Вернись ко мне, прошу.

Перед глазами — её серые глаза. Большие, влажные. Они смотрели на меня — то с любовью, то с ненавистью.

Длинные волосы. Разлетаются на ветру. Падают на лицо, когда она смеётся.

Пухлые розовые губы. Помню их вкус. Сладкий, солёный. Иногда с кровью — когда я кусал слишком сильно.

Родинка на ключице. Я целовал её сотни раз. Сначала губами, потом языком. Она вздрагивала.

— Идиот, — говорит она. — Ты идиот, Нейт.

Я чувствую мурашки на её теле. От моих прикосновений. Всегда. Даже когда я просто провожу пальцем по спине.

Но потом — она плачет.

Глаза опухшие, лицо бледное, тушь размазана — чёрные дорожки по щекам. Она бьёт меня кулаками в грудь.

— Зачем ты это сделал? — кричит. — Зачем?

Я молчу. Не могу ответить. И никогда не смогу.

Она плачет. Её слёзы падают на мои руки — тёплые, солёные. Или это дождь?..

Вернись. Я. Хочу. Быть. С. Тобой.

Я просыпаюсь в поту.

Простыня мокрая. Подушка мокрая. Сердце колотится где-то в горле. Ладони сжимают край койки — пальцы белые, костяшки трещат.

Её нет.

Я сажусь. Смотрю в темноту. В углу — пустота. У окна — тоже. Её нет нигде.

Во сне она была там. Стояла у окна, смотрела на меня. Волосы падали на лицо. Я тянулся к ней — она исчезала. Рука проходила сквозь. Я слышал её дыхание — ровное, тихое. Оно касалось моей шеи. Горячее. Влажное.

— Нейт — шептала она.

Я чувствовал её губы на своей груди. Мягкие, горячие. Они оставляли след — невидимый, но жгучий. Я закрывал глаза — и видел их. Открывал — пустота.

Её пальцы в моих волосах. Она тянула — больно, сладко. Я помнил этот жест. Каждый раз перед тем, как

Как она выкрикивала моё имя. Громко, не сдерживаясь. Эхо в пустой комнате. Я слышал этот крик даже сквозь сон — и просыпался. Но её уже не было.

Я ложусь обратно. Закрываю глаза.

Она приходит снова. Протягивает руку. Я касаюсь её пальцев — чувствую тепло.

— Нейт

— Молли

Я сжимаю. Крепко. Не отпускаю. Она тает. Пальцы скользят. Я хватаю воздух — и просыпаюсь.

Я сажусь. Упираюсь спиной в стену — холодную, голую. Сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Боль не приходит. Только пустота.

— Вернись, — шепчу я.

Тишина.

— Я — Хочу — Быть — С тобой.

Каждое слово — как удар. Каждое слово — как попытка удержать её. Даже если она не слышит. Даже если её здесь нет.

— Вернись. Я. Хочу. Быть. С тобой.

Я повторяю снова и снова. Пока слова не теряют смысл. Пока не остаётся только ритм — как молитва. Как мантра. Как крик, который никто не слышит.

Сердце бьётся в такт.

Я закрываю глаза. И снова проваливаюсь.

Она ждёт меня там. Под дождём. Я знаю.

Вернись.

Я.

Хочу.

Быть.

С. Тобой.

Психотерапевт

Дверь открылась. Свет из коридора упал на пол тонкой жёлтой полосой. Я лежал на койке, смотрел в потолок и не повернул головы.

— Нейт Келлер? Это вы, да?

В палату зашёл мужчина. Седые волосы, очки в тонкой оправе. В руках — папка и ручка. За ним санитар занёс два стула. Поставил их друг напротив друга — один у койки, другой у стены.

Мужчина сел на один. Показал рукой на второй.

— Нужно побеседовать. Я ваш психотерапевт.

Психотерапевт. Я усмехнулся про себя. Разве после всего этого дерьма мне может помочь какой-то психотерапевт? Нет. Не думаю.

Я не двигался.

Он ждал. Потом опустил очки и посмотрел на меня поверх них. Взгляд был спокойным — не осуждающим, не жалеющим, не злым. Просто — смотрящим.

— Нам нужно поговорить о вас, — сказал он.

— Я не думаю, что вы мне чем-то поможете, — ответил я.

Он поправил очки.

— Моё дело — не помогать. Мне главное — поговорить с вами. Для отчёта. Для работы.

Я смотрел на него. А он не так прост, подумал я.

— Ладно, — я встал с койки. Сел на стул напротив.

Он кивнул. Открыл папку, взял ручку.

— Расскажите о себе, о вашей семье, — сказал он.

— А что говорить? Вы же видели моё дело. Вы всё знаете обо мне.

— Я знаю то, что написано в бумагах. Но я хочу услышать это от вас.

Я помолчал.

— Отец — бизнесмен. Мать — домохозяйка.

— Отношения с ними?

— Никаких.

— Они вас не навещают?

Я сжал челюсть. Слова давались с трудом.

— Нет.

Он кивнул и сделал пометку в папке.

— Вы упомянули в анкете номер, — сказал он. — Молли Майер. Кто она?

Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Как будто он коснулся открытой раны.

— Она была моей девушкой.

— Была?

Я не ответил.

— Почему вы указали именно её номер, когда поступали сюда?

Я посмотрел на него. Вопрос застал меня врасплох. Но ответ пришёл сам.

— Потому что если я умру, она должна знать.

Он смотрел на меня. Спокойно. Без жалости.

— Вам доступен один звонок в неделю, — сказал он. — Вы знаете об этом?

— Знаю.

— Вы звонили ей?

Я покачал головой.

— Не могу.

— Не можете или не хотите?

— Не могу. Она ушла. Она не должна видеть меня таким.

Он закрыл папку.

— Я дам вам первое задание. Вспомните всё самое плохое.

— А что я, по-вашему, здесь делаю? — я усмехнулся. — Я только и делаю, что лежу и вспоминаю всё то дерьмо, что я натворил.

Он посмотрел на меня поверх очков.

Он встал. Забрал папку. Вышел.

Дверь закрылась.

Я остался сидеть на стуле. Смотрел на пустую койку. На стену. На своё отражение в тёмном стекле окна.

Вспомнить плохое

Я не знаю, как подействовали слова «вспомнить всё самое плохое». Но вот я уже час лежал на этой койке и ковырял себя изнутри. Как будто кто-то вскрыл старые раны и ждал, пока я загляну внутрь.

В голове всплывали картинки.

Мне десять.

Отец тянет меня за руку. Я знаю, куда мы идём. Я был здесь не один раз. Он ругается, кричит, матерится. Я пропускаю мимо ушей — я уже привык. Я научился выживать. Он бросает меня на лестницу. Захлопывает дверь.

Подвал. Темно, холодно, пахнет плесенью и мочой. Стены серые, с трещинами. В углу — старый матрас, грязный, в пятнах. Рядом — ржавые трубы, осколки стекла.

Я ложусь на матрас. Поворачиваюсь на бок, ковыряю кусок краски на стене — отдираю ногтем, катаю пальцами. Смотрю на дверь, которая не открывается.

— Мамочка, — шепчу я. — Скорей бы она пришла с работы.

Я начинаю считать по секундам. Секунды превращаются в минуты. Минуты — в часы. Я не знаю, сколько прошло. Темнота не даёт ответа. Только запах сырости и собственное дыхание.

Мне одиннадцать.

Я исправил в дневнике тройку на пятёрку. Отец заметил. Повёл меня в подвал. Я шёл за ним, сжав кулаки. Знал, что будет.

Он ударил меня по спине. Резко, сильно. Я охнул, но не упал. Он достал ремень, сложил вдвое. И начал бить. Резко, больно, в одно и то же место. Я упал на четвереньки, зажмурился, закусил губу, чтобы не кричать.

— Ты гадёныш! — орал он. — Червяк!

Я плакал. Не от боли. От того, что он никогда не назовёт меня сыном.Потом он велел снять окровавленную майку и пойти в душ. Мать не должна была ничего знать. Я должен был всё время ходить в майке с длинным рукавом. Даже в жару.

Вода горячая. Почти кипяток. Не чувствую.

Спина горит. Там, где ремень. Полосы набухли. Кожа натянута. Вот-вот лопнет.

Руки дрожат. Не от холода. От того, что снова не смог ответить ему.

Дверь открывается. Мама. Не стучит. Никогда.

— Нейт, я за вещами.

Голос усталый. Будничный. Как будто вчера ничего не было.

Я стою спиной. Не оборачиваюсь.

Она замолкает. Дыхание сбивается. Шаги замедляются. Останавливается. В шаге.

Чувствую её взгляд. На спине. На полосах. На синяках — жёлтых по краям. Она смотрит. Долго. Слишком долго.

— Нейт что это?

Голос тихий. Почти шёпот.

— Упал с велосипеда.

Молчание. Я слышу её дыхание. Частое. Рваное.

— Нейт, посмотри на меня.

Не могу. Увидит глаза. А в них — правда.

— Я сказал: я упал с велосипеда.

Голос ровный. Слишком ровный.

Она стоит. Молчит. Я чувствую, как она борется. Как внутри неё что-то ломается.

Потом — тихо:

— Хорошо.

Шаги. Дверь. Тишина.

Вода течёт. Горячая. Я смотрю на руки. Дрожат.

Она не поверила. Но ничего не сделала.

Потому что верить — значит признать. Что её муж — монстр. Что её жизнь — ложь. Что она сама — соучастница.

Я закрываю глаза.

С этого дня — я перестал ждать.

Она не спасёт меня. Никогда.

Я один.

Мне пятнадцать.

Я уже ростом с отца. Я мог бы ответить ему. Но теперь мать стала на его сторону. Она думала, я просто подросток и огрызаюсь. От этого было больнее вдвойне. Я не боролся со злом снаружи — зло было внутри. И мать теперь — часть его.

Я заворачиваю после школы за знакомый угол. Ребята-старшеклассники барыжат травкой. Мне неинтересны ровесники — они все вылизанные, с золотой ложкой в жопе. Здесь я свой. Мы курим травку, прячемся от копов.

Рик — самый тощий барыга. На два года старше меня, но он уже пять лет не ходит в школу. Он предлагает мне таблетки.

— Они лечат не болезни, — говорит он. — Они лечат то, что внутри. Он указал пальцем на свою грудь.

Я закинул таблетку в рот. Проглотил. Голова стала ватной. Мир перестал болеть. Я закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал, что могу дышать.

Мне двадцать.

Таблетки и порошок стали частью моей жизни. Я на дне. Только она спасала. Но в один из таких дней я сорвался. Всё пошло по кругу.

Я лежу на матрасе. Вокруг — эти утырки. Главный из них — Рик. Он вертит ложку над зажигалкой. Жидкость пузырится. Он облизывает губы — мерзко, медленно.

— Рик, — говорю я. — Мне нужны таблетки. Или порошок.

Я весь в поту. Слова еле тянутся.

— Извини, чувак, — отвечает он. — В наличии только героин. Сейчас с поставками проблемы. Есть ещё травка.

Чёрт. Грёбаный героин. Нет. Ни за что в жизни.

— Рик, у тебя же есть чёртовы заначки! — кричу я. — Я знаю!

— Нет, чел.

Он вставляет иглу в вену. Дёргает поршень. Кровь смешивается с мутной жидкостью. Тело повисает. Глаза закатываются. Игла остаётся в руке.

— Эй! — кричу я. — Не кидай меня здесь!

Он меня уже не слышит.

— Ты чёртов урод! — ору я. — Найди мне дозу!

Молчание. Меня трясёт.

Я смотрю на шприц в его руке. На дне — остатки героина. Капля. Мутная. Белая.

Она — твой якорь

Я не знаю, сколько прошло сеансов. Время здесь текло иначе. Словно его не существовало.

Док заходил ко мне каждый божий день. Садился на стул напротив, открывал папку, смотрел поверх очков.

— Итак, — сказал он. — С плохими воспоминаниями мы разобрались.

Я усмехнулся. Но внутри ничего не дрогнуло.

— Как насчёт хороших? — спросил он. — Вы не обязаны делиться со мной. Но если захотите — расскажите.

Я подумал: нет. Таким делиться я не смогу. Не с ним. Не с кем-либо. Я молчал. Он ждал. Минута, две, пять. Тишина в комнате становилась плотной, как вода.

— К вам применяется методика якоря, — сказал он наконец.

— Якоря? — я усмехнулся. — Я не корабль.

Он посмотрел на меня. Спокойно. Сквозь очки.

— Теперь вы обязаны вспомнить счастливые моменты из вашей жизни.

— Это бред, — ответил я. — Какие счастливые моменты? Вы моё дело видели.

— Видел, — сказал он. — Доверьтесь мне.

— Зачем?

— Потому что иначе вы не вылезете. Будете жить — но не здесь. Внутри своей головы.

Я замолчал. И закрыл глаза.

В голове всплыли картинки. Сначала — расплывчатые, как старые плёнки. Потом — чёткие, до боли.

Мне шесть или семь. Я сижу на заборе. Девочка в жёлтых сапожках поливает цветы из лейки. Она смеётся. Я не знаю, как её зовут. Но с тех пор, как отец начал меня бить, я убегал к этому забору. Смотрел на неё. И становилось легче.

Мне двенадцать. Я впервые решился подойти к ней. За все эти шесть лет наблюдений. Я знал, что её бабушка умерла. Видел, как она плачет, как её успокаивают люди в чёрном. Она не знала моего имени. Я запомнил её навсегда.