Меч Российской Империи и тайная война оккультистов

— Думать о приятном? — пошутил Николай. По отсутствию реакции понял, что шутка неуместна.

— В каком смысле? — не понял старший.

— Ну, обычно так говорят — думайте о приятном…

— Где говорят? — уточнил Курьер.

— Понял, проехали. Тогда подумаю о моем бедном смартфоне. Как он без меня сейчас…

Парень повернулся спиной. Закрыл глаза. Попытался почувствовать необычные ощущения. Что делал Курьер — он не видел. Лишь легкий ветерок пробежал по волосам, что могло указывать на движение рук за спиной.

— Какое-то время они вас не увидят, — пообещал мужчина. — Этого хватит. Потом защита ослабнет. Но и вы наберетесь силы. Только будьте готовы к тому, что и обычные люди могут вас не замечать. Смотрите по сторонам, чтобы не попасть под лошадь или не получить дверью по голове.

— Под лошадь? И дверью по фейсу? А у вас весело! — заметил Николай.

— Не спорю, — чуть устало согласился Курьер.

— Человек в черном — кто? — поинтересовался парень.

— Это не человек. Хотя снаружи и похож на человека, — пояснил Курьер. — Скоро вы сами всё поймёте. Уже начинаете «видеть», раз заметили «шаровую молнию» и исчезающих людей. Ведь обычные люди этого не видят.

— Так это были глюки что ли? — осторожно спросил Николай.

— Как бы понятнее объяснить. Например, есть агенты полицейского управления. И есть преступники. Есть агенты Творца или Светлых Сил. И есть агенты античеловеческих, Темных Сил. Думаю, аналогия понятна?

— Враги рода человеческого? — догадался парень. — Тёмные опера?

— Вот именно! Тёмные опера — это так точно, что даже забавно! — рассмеялся Курьер. — И те, и другие, работают «в поле» или как еще говорят, «на земле», на последней миле.

— Они что, сильнее Бога? — на всякий случай уточнил парень.

— Нет, конечно, — невозмутимо ответил Курьер. — Они не сильнее. Они без Бога одичали и выродились.

— Почему он их не уберёт? — задал законный вопрос молодой человек.

— Как это не странно, они нужны, чтобы людям было с чем сравнивать. Это точка отсчета. Иначе, сломалась бы вся система координат, — пояснил Курьер.

— Тогда мы на какой стороне? Мы какие опера? — на всякий случай уточнил Николай.

— Светлые опера, конечно! Можно сказать, мы Воины Света! — улыбнулся Курьер. — Любая сила, любая магия, по характеру нейтральна. Вопрос в том, как её использовать. Это как топор: им можно заготовить дрова, чтобы в доме было тепло, а можно отрубить курице голову.

— Это просто. То есть нарубить дров – это добро. А с курицей – зло, — нашел логику парень.

— Не все так просто и все относительно. Для этого и нужны точки отсчета и сравнения, — ответил старший.

— Чего ж тут относительного? — не согласился Николай. — Убийство — однозначное зло. А дров порубить, вообще нейтрально и даже хорошо!

— Важен контекст! Если заготовить курицу нужно, чтобы накормить голодных детей? А дров нарубить, чтобы сделать костер, скажем, для Жанны Дарк или Джордано Бруно? Тогда что добро, а что зло? — словно препод на экзамене поинтересовался Курьер.

— Ну вы завернули, — поник парень.

— Доброй ночи-с.

Странное происшествие не имело продолжения. Стучали колеса. Пыхтел паром паровоз, временами издавая протяжные гудки, неизвестно кому предназначенные. Скрипел и покачивался фонарь на крючке.

Николай откинулся на спинку дивана и задремал.

— Поезд прибывает на Николаевский вокзал! – громко объявлял проводник, продвигаясь по коридору. — Поезд прибывает, господа! Николаевский вокзал! Прибываем!

За окном замедлял движение крытый перрон вокзала Петербургско-Московской железной дороги. Обнаженные железные фермы, крыши и боковые стены с широкими арочными окнами, создавали строгий и простой интерьер. Несмотря на позднее время на перроне стояли люди, ожидавшие прибывающий поезд. Извозчики и носильщики деловито суетились возле вагонов первого и второго классов, поджидая небедных, но припозднившихся пассажиров. Большие вокзальные часы в башне на привокзальной площади показывали два часа ночи. Вокзал казался темным и неприветливым.

Через минуту поезд остановится, но что будет потом — Николай не знал. Впрочем, неведомо это было и Курьеру.

Глава 2

Послание предков

Угрюм почувствовал холодное касание на лице, открыл глаза и увидел два глаза на темном расплывчатом фоне. Он сфокусировал зрение и лишь тогда узнал собачью морду. Псина осторожно нюхала человека, касаясь его мокрым носом. Из открытой пасти с высунутым языком шел пар.

Мужик не сразу понял, где он, почему и откуда взялась собака. Он почувствовал оглушительный холод и боль. Вероятно, животное приняло человека за мертвого. И, едва он открыл глаза, испугалось и убежало прочь. Главарь увидел заснеженную мостовую. Она была так близко, будто увеличилась в размерах и поднялась к самому лицу. В голове всё качалось, как палуба во время шторма. Мужик пошевелился. Но, оказалось, что силы покинули тело — подняться самостоятельно не смог.

Сколько Угрюм лежал — неизвестно. Он приподнял голову и увидел, что лежит на краю мостовой, а снег припорошил его полностью. Мужик сделал еще одну попытку подняться, но тело не слушалось, как после пьяной гулянки.

— Что за наваждение? — прошептал главарь. И вдруг всё понял. Начала возвращаться память, а с ней и картина предшествующих событий. Перед глазами встал тот человек с усиками — это неприятное лицо не забыть никогда. Вытащил пистолет. Потом выстрел.

— Зачем он стрелял? Я же не угрожал, — сам себе прошептал Угрюм.

Главарь с трудом приподнял голову и попробовал оглядеться — нет ли поблизости Игната. Но дружка не было. Только вьюга и темнота.

— Игна-ат! — позвал подельника ослабшим голосом. Но ответа не было. — Игна-ат!

Угрюм услышал дальние звуки. Кто-то подгонял лошадь. Вот и скрип снега под копытами. Звуки стали громче и хорошо различимы. Главарь приподнял голову и увидел приближавшиеся сани, запряженные светлой лошадью. Человека в санях не видно, но он все время подгонял лошадь, а та не хотела ускоряться.

— Помоги! — изо всех сил прокричал Угрюм, с усилием подняв руку. Лошадь сбавила ход. Вероятно, человек его заметил.

— Эй! Кто там? — раздался осторожный голос.

— Помоги! — повторил Угрюм, пошевелив рукой. Сани подъехали и остановились. На мостовую выбрался худощавый человек в церковном облачении, обошел лошадь и наклонился к просящему.

— Чего тебе, мил человек? — спросил он, подозревая, что пьяный не дошел до дома. — Зачем лежишь? Не ровен час замерзнешь! Давай, вставай! Сейчас подсоблю.

— Ты кто? – с подозрением и строго спросил Угрюм, опасаясь иностранцев. — Чего в такой час едешь? Ты русский?

— Так ведь… иерей я — отец Георгий из храма Николы Чудотворца, — сообщил человек. — Тот, что на Большеохтинском кладбище, бывшем Георгиевском. Русский, конечно! Не бывал, что ли?

— Дружка у вас хоронили — знаю, — успокоился главарь и прошептал. — Подстрелили меня, отче. Помоги схорониться1[33]!

— Господи Христе! — испуганно перекрестился священник, торопливо посмотрев по сторонам. — Да кто же грех такой на себя взял?! Не уж то разбойники?

— Лиходеи2[34] сущие! — сообщил Угрюм. — Нерусские они. Тёмные люди.

— Басурмане3[35], значит! — догадался батюшка. — Давай, полезай в санки то!

С помощью отца Георгия главарь приподнялся, держась за край саней, и перекинувшись через него, упал на расстеленную солому. Священник дернул поводья и лошадь пошла. Лишь тихонько позвякивала сбруя. Перебравшись на правый берег Невы, сани двинулись в сторону речки Чернавки и вскоре въехали в кладбищенские Святые ворота4[36], отделявшие мир живых от мира мертвых. Повернув направо, сани объехали маленькую каменную церковь и остановились у входа в притчу5[37].

— Давай, мил человек, помогай мне, а то тяжелый ты, не поднять! — произнес священник, помогая раненому обхватить себя за шею. — Как величать-то тебя?

— Угрюмом зовут, — ответил мужик, цепляясь за спасителя. Отец Георгий довел человека до кельи, уложил на кровать, зажег керосинку. — Больно мне, отче! Горит всё! Пить хочу!

— Потерпи, я сейчас, — заверил батюшка. — Жена то у тебя есть? Родственники? Может сообщить кому о тебе?

— Один я. Дай воды, отче — очень пить хочется, — попросил раненый.

Отец Георгий вышел и вернулся с металлическим ковшом. Угрюм жадно припал к воде и пил, пока не напился.

— Много не пей! Погоди, я печь затоплю, и будет хорошо, — приговаривал священник, проворно забрасывая дрова и щепки для растопки в печь. Огонек разгорался, оранжевое пламя лизало печь. — Погоди, сейчас чай нагрею. Ты давай, скидывай тулуп то. Посмотрим, сильно ли тебя басурманин покалечил.

Кое-как удалось снять с Угрюма верхнюю одежду. Священник принес теплой воды, задрал человеку окровавленную рубаху и оглядел спину. После этого, протер мокрой тканью спину, но кровь продолжала сочиться.

Батюшка закрыл рану сложенным вчетверо старым женским платком. Принес откуда-то длинную полотняную ткань, разорвал вдоль и, подсунув под Угрюма, закрепил повязку самодельным бинтом.

— Сильно тебя, — расстроился отец Георгий. — Не знаю, как помочь. Боюсь вред принести. До заутрени6[38] за лекарем съезжу. Пусть посмотрит и мазь наложит. А я помолюсь за тебя.

— Спасибо, — произнес главарь. — Мазь не поможет – там пуля. Худо мне, а до утра далеко. Боюсь я… Никогда ничего не боялся, а теперь боюсь!

— Крещеный ты, аль нет? — уточнил священник, встретившись взглядом с полными страха глазами мужика. В них отражалось пляшущее пламя, но не было надежды.

— Крещеный, а то ж, — подтвердил Угрюм.

— Желаешь ли исповедаться и приобщиться Святых Тайн? — спросил отец Георгий.

— Причасти, отче — худо мне… — согласился мужик, тяжело дыша.

— Господь всем чадам своим дает сподобиться Святого Причащения, — ответил священник. — Никто не остается без милости Его. Во время Таинства Елеосвящения человеку прощаются все его грехи невольные, по незнанию совершенные. Прощаются и те, в которых он забыл покаяться на исповеди. Но грехи, утаенные намеренно, потянут на дно, как камни на шее.

Священник неторопливо готовился к таинству. В печке трещали дрова. Свет от керосиновой лампы освещал бледное лицо разбойника. Отец Георгий не торопился, поскольку знал по опыту, что тяжелобольные редко умирают в полночь, а чаще отходят к Господу к утру.

— Скажи, сколько мне осталось? — спросил Угрюм. — Больно, мне очень!

— Время смерти в руках Божиих. И лишь в скрижалях Небесных записано число дней нашей жизни, — ответил отец Георгий. — Завтра придет лекарь и вылечит тебя. Не думай.

— Не вылечит, — твердо сказал мужик. — Грешен я, отче. Бес меня попутал! Сам себя не помню!

— Расскажи о грехах твоих, облегчи душу, — привычно произнес священник, присев на лавку возле кровати.

— Я человека убил невиновного, видать разум помутился, — изливал душу Угрюм, и вдруг — заплакал навзрыд, словно ребенок. Отец Георгий увидел поразительное и трогательное зрелище. Суровый мужик и разбойник обливался слезами раскаяния, что нечасто бывало даже в последние часы умирающих. Происходило что-то возвышенное и глубоко нравственное, вряд ли знакомое Угрюму по всей его прошлой жизни. Будто на него опустилась Божественное озарение. Мучения души привели к разительному преображению, которое случается только при приближении смерти.

Ясно и твердо Угрюм повторил за священником молитву «Верую, Господи, и исповедую», принял Святые Тайны. И поменялся лицом, расплылся в изумленной улыбке и произнес:

— Вижу ангелов, которые за мной пришли! Отче, смотри, как светятся их крылья, как они благоухают!

Взглянув на лицо мужика, сиявшее необыкновенным светом, отец Георгий заметил поразительные изменения, произошедшие всего за минуту. Напряжение, боль и страх ушли, лицо светилось счастьем. Руки сложены на груди. Суровый убийца выглядел сущим праведником и не мог лгать. А значит, все что он сказал – правда, и это совершенно очевидно.

— Благословляю! — произнес батюшка и осенил умирающего крестным знамением. Угрюм затих со счастливой улыбкой на устах, продолжая смотреть на окруживших его ангелов широко открытыми глазами. Воздух кельи наполнился цветочным благоуханием, словно ароматом свежего цветочного ладана. — Неисповедим промысел Твой, Господи! — волнуясь, произнес видавший виды кладбищенский священник, пораженный увиденным. Он уверился, что только что стал свидетелем Божественной Благодати, снизошедшей на отъявленного, но раскаявшегося грешника. Это и есть главное чудо Церкви — чудо Преображения, когда как птица Феникс «из пепла» рождается новый человек. Родился и ушел к Богу.

Священник закрыл новопреставленному глаза.

***

После заутрени отец Георгий рассказал священникам о небывалом случае, провел отпевание, и еще до обеда, предал тело земле. На сколоченном из грубых досок кресте батюшка написал имя и дату смерти. Остался лишь холмик из мёрзлой земли, припорошенный свежим снегом.

***

Рано утром у дома номер четырнадцать по Новгородской улице остановились сани. Появился Тони. Он вошел в дом и, стуча в квартиры, окнами выходившие на мостовую, представлялся репортером газеты «Санкт-Петербургские ведомости». Всем жителям дома худой господин с усиками задавал одни и те же вопросы — видели ли они, что случилось вчера около их дома? Куда подевался тот разбойник, напавший на приличных людей, но неосторожно обращавшийся с пистолетом и ранивший сам себя? Видели ли они что-то еще, что может помочь полиции или будет интересно читателям газеты?

Но, никто ничего не видел, хотя звук выстрела слышали несколько человек. Темное время суток и метель не позволили жителям дома разглядеть, что же случилось на улице. Тем более никто не видел участников происшествия и куда все девались потом.

С одной стороны, Тони успокоился, ведь его никто не видел. С другой, куда же исчез мужик. Ведь пуля в него точно попала, и он упал. Значит рана серьезная. А трупа нет. Не мог же он встать и уйти домой!

Раздираемый сомнениями господин вышел на улицу и столкнулся с дворником, одетым в ватник и теплую шапку. Он только закончил скрести наледь на мостовой и отправился смазывать постным маслом с сажей чугунные ворота с отбойниками.

— Милейший! — остановил его Тони. — Хочешь выпить?

— Да кто ж откажется! Наливай, барин! — согласился дворник — холостой русский крестьянин, хлебнувший воинской службы, награжденный крестами и медалями. Заработанные в столице деньги он посылал родственникам в деревню, но, по настроению, иногда, не прочь немного выпить.

— А скажи-ка мне, видел ли вчера, пьяного, что лежал на мостовой? — спросил господин.

— Видел, конечно! Хотел подойти… — замялся дворник.

— Так чего не подошел? — оживился Тони.

— Виноват, барин! Да к нему поп на санях подъехал, не успел я подойти, — сообщил дворник.

— И куда пьяный делся? — настаивал господин.

— Так, ишь ли7[39] — поп его и увёз! Ты давай, наливай, раз обещал! — торопился мужичек. Ему еще воду, да дрова разносить по квартирам.

— Что за поп? Откуда он взялся? — заинтересовался Старший Магистр.

— Не знаю я… Я в церковь не хожу! Когда мне ходить! Это в деревне моей церковь рядом стояла. А тут город!

— Ладно, ладно! В какую сторону поехали сани? — допытывался Тони, чтобы найти ориентир.

— Так вон, тудысь ведь! — показал дворник. — А выпить то… Дай, барин, на полуштоф!

— На, бери тридцать копеек, — облагодетельствовал господин. — Гуляй!

Обрадованный дворник зажал монеты в руке и удалился. Вряд ли сегодня он будет убирать снег или посыпать дорожку песком с такой радости то.

Тони поехал в указанном направлении, заезжая в каждую церковь и спрашивая, не к ним ли вчера привезли его работника. Но, никто ничего не знал и не видел, и след исчезнувшего мужика не находился…

Иностранцу повезло. Услышав разговор, к Старшему Магистру подошли два землекопа с лопатами.

— Утром мы копали могилу… — опасливо вертя головой, заговорил долговязый, небритый мужик.

— Хорошо, — поощрил его Тони. — И что?

— По разговорам, ночью новопреставленного вроде бы подобрали на дороге, — встрял второй землекоп и воткнул лопату в снег, чтобы не мешала.

— Очень хорошо! — произнес Старший Магистр, приведя собеседников в недоумение.

— Чего ж хорошего-то, барин? — произнес мужик, переминаясь с ноги на ногу. — Преставился ведь человек-то!

— Это я про другое, — ответил Тони. — Что еще говорят?

— Так ведь — больше ничего! — ответил второй землекоп. — Дай, барин, на опохмелку!

— Где же вы копали могилу? Тут? — вытягивал слова иностранец.

— Зачем тут? На Большеохотском кладбище, барин! — сообщил мужик, держа лопату, как лыжную палку.

— А не слышали, что за священник привез мужика? — допытывался Старший Магистр, словно вошь под рубаху лезла.

— Так дашь на опохмелку?

— На, держи! — недовольно ответил Тони и бросил в широкую потертую ладонь несколько монет.

— Спасибо, барин! — обрадовался второй землекоп. — Так ведь, как же не слышали то! Это ж наш батюшка привез, отец сердешный — Георгий!

Настроение Тони улучшилось, хотя по его лицу прочитать это было невозможно. На радостях иностранец дал каждому еще по пять копеек — остаграмиться и помянуть усопшего. Не ожидавшие внезапной радости мужики откланялись и торопливо побежали «на поминки». Тони же поехал в посольство.

***

На встречу с православным священником вместе с Тони поехал и Мориер, пожелавший убедиться в надежности информации.

— Не верьте русским священникам, — поучительно произнёс профессор, когда черная карета подъезжала к кладбищу. — Они проповедуют День. А мы предпочитаем Ночь. И между нами не может быть примирения.

Карета остановилась перед воротами.

— Сэр, они глупы, как все русские! — усмехнулся Старший Магистр и, отворив дверцу, спрыгнул на заснеженную землю. — Они думают, что их Бог несет им счастье, а на самом деле, он приводит их к страданиям!

— Христиане считают, что отречение, аскеза и самопожертвование — есть эталон добродетелей, за которые Бог погладит их по головке и поведет за собой прямо в Рай. Но мы то с вами знаем, что настоящий Рай находится в Аду или где-то поблизости! — громко рассмеялся Мориер, неторопливо слезая с подножки. Подававшие голоса птицы настороженно притихли.

— Впрочем, страдания людей дают нам богатый урожай энергии, которую мы можем использовать по своему усмотрению! — произнес Тони.

— Очень скоро, у нас будет много этой энергии! А у славянских народов — много страданий! — подвел итог профессор. Знал ли он это в точности, или только предполагал, Старший Магистр не успел спросить. — Идите, идите, Тони, а я покурю.

Старший Магистр повернулся к воротам, и вздрогнул, услышав рядом низкий громкий голос.

— Подайте, барин! — попросил оборванный мужик, протягивая красную от мороза руку. Но иностранец пробежал мимо, не взглянув на него.

— Что б тебя!.. Иди, у Бога своего попроси! Он подаст! — огрызнулся Мориер.

— А у вас, барин, другой Бог. Злой! — многозначительно произнес скиталец, посмотрев иностранцу в глаза, и поспешил удалиться.

Приблизившись к церкви, Тони подозвал ошивавшегося там мальчишку, замотанного в телогрейку не по росту.

— Позови священника Георгия, — велел он строгим голосом. Мальчишка попятился, но перечить не стал. Он старательно перекрестился на входе, и вошел в храм. Через некоторое время дверь открылась, вышел человек в черном одеянии.

— Кто меня спрашивал? — спросил отец Георгий, осматривая людей, стоявших возле храма.

— Вот, он, батюшка! — ответил пацан, указав на Старшего Магистра. Лицо незнакомого господина, похожее на маску покойника, привлекло внимание священника. Очень неприятное лицо. Но виду Георгий не показал. Разные люди к нему приходят, кто на исповедь, а кто за причастием. У батюшки глаз наметан на разных людей.

— Здравствуй! Я спрашивал, — отозвался Тони и, ледяным ветерком повеяло от него.

— Что стряслось, аль преставился кто? — уточнил отец Георгий.

— Преставился, преставился! — грубо ответил Старший Магистр. — Вчера на Новгородской улице ты подобрал мужика. Мне надо знать, где он?

— А вы кто ему будете, мил человек? — спокойно поинтересовался священник. Что-то настораживало в опрятно одетом, господине. И, вдруг, духовным зрением уловил едва заметные изменения на лице. Показалось, что из-под бледной кожи незнакомца на него взглянула козья морда. Да не простая, а страшная, с огненно-красными глазами. Подобное отцу Георгию только однажды довелось видеть, когда в храм на отчитку8[40] привели бесноватого. Но чтобы так явно увидеть маску Тьмы — этого не было. — Так кто вы ему будете?

— Он работал у меня, да исчез вчера, — легко соврал англичанин.

— Работал, говорите? А как же величали вашего работника? — спросил Георгий. По лицу иностранца пробежало замешательство.

— Угрюмом зовут! — с раздражением ответил Старший Магистр. — Давай, говори уже!

— Царствие Небесное вашему работнику, — спокойно сообщил священник и, положив руку на крест, висевший на шее, поставил его между собой и незнакомцем, как щит. Гость чуть отошел. — Почил он ночью. Почил. Убили его. От раны и почил. Не дождался лекаря.

— Зачем же ты покойника подобрал? — недоверчиво спросил Тони, заглядывая в самые глаза.

— Подобрал я его живого, — пояснил священник. — А он и почил.

— Где он? — с подозрением поинтересовался Тони, ни капли не удивившись ни смерти, ни самому факту убийства. Священник заметил, как дрогнула и исчезла маска, спрятавшись под тонкой бледной кожей.

— Да ведь похоронили сегодня, — сообщил отец Георгий, не выпуская из кулака наперстного креста.

— Кто-нибудь это видел? — словно полицейский выспрашивал англичанин.

— Все видели! Мужики же ему яму копали. Диакон помогал гроб опустить, — перечислил священник и почувствовал, что крест наперстный теплеет на морозе! Не от тепла человеческих рук, как могло быть, а самостоятельно и беспричинно!

Может почудилось.

— Покажи могилу! — отчего то нервничал господин, не доверяя словам православного.

— Пойдемте, только тулуп одену, — согласился отец Георгий, заметив, как незнакомец кому-то махнул. От ворот к нему направился грузный человек с бакенбардами на одутловатом лице. Сразу видно, знатного рода. Священник быстро заглянул в церковь и вышел в накинутом на плечи тулупом.

— Здравствуйте! — громким дребезжащим голосом произнес Мориер. Священник повел незнакомцев за собой и, почувствовал жар на спине. Взгляд профессора даже через одежду обжигал спину. Батюшка вида не подал, лишь замедлился и поравнялся со странным человеком, стараясь идти рядом, а не впереди, чтобы не поворачиваться к нему спиной. Проходя возле собачьей будки, священник заметил, как общительный и резвый, обычно, пёс поджал хвост и спрятался. — Шарик, шарик! — позвал Георгий, но тот не вышел.

— Далеко еще идти? — нетерпеливо спросил Тони.

— Вон, с краю — видите свежая могила раскопана! Считай, пришли уже, — отозвался отец Георгий, духовным зрением распознав опасных людей. — Чего это пёс от вас прячется?

— Не люблю собак, — с нескрываемой неприязнью, холодно ответил Старший Магистр. — А они не любят меня!

— Видимо вы тоже не любите братьев наших меньших? — улыбнулся батюшка, взглянув на профессора.

— Каких братьев? — недовольно переспросил Мориер, не поняв или не расслышав вопроса.

— Собачек, кошечек, — пояснил священник.

— А почему я должен их любить? — недоуменно уточнил Великий Магистр. Георгий лишь пожал плечами.

Приблизившись к свежему земляному холмику Тони прочитал дату и имя на грубом деревянном кресте. Осмотрел землю. Принюхался, как зверь. В это время Мориер стоял молча, не проронив ни единого звука, но священник кожей чувствовал исходившую от него опасность, будто дальние отголоски Ада.

Поблизости громко крикнула птица. Профессор поднял голову, но птица вспорхнула испуганно, и улетела. Постояв несколько минут молча, словно поминая покойника или прислушиваясь к шуму ветра, Тони спросил:

— Перед смертью этот человек говорил что-нибудь?

— О чем же он мог говорить, если умирал, — с сожалением ответил Георгий.

— Перед смертью люди разное болтают! — раздраженно огрызнулся Старший Магистр. — Про одну вещь говорил?

— Нет, не до разговоров ему было. Не разговаривал он уже, — ответил отец Георгий.

— А где живут его родственники, его друг? Они же приходили на похороны?

— Никто к нему не приходил. Одни храмовые люди были, — вздохнул батюшка. — Ни родни, ни друзей у него, видать, нет.

— У него осталась моя вещь, я хочу её найти, — напирал Тони.

— Когда я его подобрал, он был без чувств. Крови много потерял и замерз, — соврал отец Григорий, сообразив, что эти незнакомцы не те, за кого себя выдают. Сожаления о смерти «работника» у господ не было. И про убийство они знают хорошо, а потому не удивляются.