Железный город

Двое пришедших, лежавшие бок о бок на полу, переводили дыхание:

– Ну, – поднимался Ризот, скромно улыбаясь, – я за Айбо.

И он, продолжая отрывисто дышать, выбежал из тоннеля на станцию. Перешёл несколько поворотов, минул пару квартир, и уже, успокоившись, стоял перед лазаретом. Ризот вошёл в помещение с некоторой радостью, но тут же озадачился.

В госпитале было пусто. В виде исключения сидел на стуле Айбо в центре палаты, будучи повёрнутым спиной ко входу. Он смотрел куда-то в стену совсем нейтрально.

– Айбо? – неловко сделал маленький шаг Ризот, чуть недоумевая. – А где все? Я там принёс Брауни… Он в ужасном состоянии.

Айбо только продолжал неподвижно сидеть. И ответил он не сразу:

– Я всех выписал.

Ризот ещё подождал следующую фразу от врача насчёт Брауни, однако её не последовало.

– Айбо, – совсем уже растеряв уверенность, напоминал Ризот, – там Брауни…

Резко врач вздохнул, дёрнув головой. По его телу проносится стала дрожь, которую он пытался унять. Сквозь тяжесть и усилия он тянул:

– Что там, – оборвалась опять речь. – С Брауни.

Пуганное недоумение Ризота продолжало возрастать, сбив его с толку. Он, понимая очередной неподходящий момент для выяснения чувств врача, по-детски сказал, позабыв конкретику:

– Ему плохо…

Айбо хмыкнул.

– А мне… – повернулся он лицом к вошедшему, обнажив свои покрасневшие, обезумевшие глаза. – Не плохо?

На его лице застывшими ручьями виднелись слёзы.

– Вас всех, – твёрдо он прошипел, дёрнувшись ненормально – без остановки. Без помощи. С колен поднимать. Кости вправлять. Связки ваши разорванные восстанавливать. Пальцы в глубокие ранения засовывать, чтобы пули достать. Раны эти ваши от мутантов штопать. Причинять дикую боль каждому, чтобы дать ему шанс жить дальше. Слышать крики, бесконечные и уже невыносимые…

Его взгляд совсем переменился на изумлённый. Айбо раскрыл глаза максимально, протянув брови кверху в обречённом виде:

– И себя… – охнул он истерично и больно, приблизив пальцы к глазам, – Копировать. Чтобы из своей копии… органы, нужные для вас, достать.

Веки вразнобой задёргались, брови гневно опустились, выжав из глаз новые слёзы. Отчасти ему было неловко говорить об этом, неприятно и стыдно. Но, видимо, молчание доставляло намного большую боль.

Вдруг какое-то прогнившее крепление слетело внутри врача, и он резко задышал. Его глаза налились уже красным; голос совсем, подобно волнам, колыхался в истерике. Перед Ризотом не стоял Айбо, какого он знал на протяжении своей жизни.

– Понимаешь, я, – то противно скрипел он тонким высоким голосом, то орал подобно громадному зверю, – я не чувствую, что я действительно человек. Я не вижу, чтобы меня кто-то воспринимал не как предмет интерьера… Я! Я существую! Здесь! Вместе с вами! Такой же, как и…

Нарыв эмоций оказался столь мощным, что не уже не давал дальше ему словесно доносить свои мысли. Остались только крики. Руки Айбо безумно вцепились в собственную голову и нервно закрыли её от всего мира. Вены на руках болезненно выступили, насытились цветом. Было видно даже издали, как его тело бешено и неестественно затряслось. Дальше оно с ударом сильно бросилось об пол, полностью поникнув. Больше в госпитале не издавалось ни звука.

Шок не давал Ризоту даже приподнять брови или сильно раскрыть глаза. Он медленно, делая новый шаг только спустя минуту, попятился назад.

Взгляд, оставаясь на месте, уходил в пустоту.

– Ну что ты встал у входа, – закопошился где-то рядом кто-то, – зайти стесняешься?

– А что с ним?

– Айбо?

– Я тут привёл ещё раненных… Айбо?

Некоторые прохожие стали входить в лазарет, пытаясь поднять с пола врача. Кто-то, смеясь и проверяя пульс, говорил:

– Да дышит, дышит! Ничего с ним не сделается.

– А ты, Ризот… – они утихли, уже серьёзно взяв во внимание вид своего друга. – Что случилось? С ним что-то не так?

– Да устал он, наверное, – предполагал кто-то ещё, – очень сильно. Вот сейчас отоспится и снова за работу. Только вот куда раненых… Они-то долго ждать не могут.

Ничего. Ризоту не хотелось ничего. Ни рассказывать – они не поймут; ни объяснять – они не станут слушать. Растворились вопросы, голоса, и инженер повернулся ко всем спиной, направившись в цех. Им всегда было наплевать на истинные чувства Айбо – так есть ли смысл в том, чтобы пытаться донести их сейчас? Стоило признаться, что и Ризот, Брауни, и Винсент, и Мадлен с Грейпом не обращали никакого внимания на настоящего Айбо. Никто не ставил его у себя на значимое место, оставив лишь искреннюю благодарность за спасённую жизнь. Но помощь ведь могла прийти и не от прямых товарищей в Сопротивлении. А вот, например, от определённой группы людей, которая бы специализировалась на моральной поддержке в этих вопросах. Усмиряла бы тревожность, оказывала поддержку и дарила бы самое тёплое чувство того, что ты не один. Что тебя поймут.

Однако в Железном городе обсуждения, решения и, более того, выставления на показ своих сокровенных и личностных проблем считались совсем неприемлемым, нелепым поступком жалкого человека, что не смог справиться со всем в одиночку. Высмеивались моменты, когда кто-либо проявлял слабость и просил о поддержке; не воспринимались всерьёз люди, которые считали, что что-то внутри, помимо мнения и интеллекта, имеет значение. И это обесценивание вошло в привычку у населения Железного города, переняв её людям, что укрылись под катакомбами.

Инженер вошёл в свой цех. Постоял, ни о чём не думая, а потом и вовсе, подойдя к панели у двери, закрыл ворота в ангар. Опустился на пол, оставив ноги в расслабленном положении, и прильнул к стене. Поначалу он хотел спрятаться и отгородиться от переживаний, но потом заметил, что их вовсе не было. Тогда и ничего делать не нужно. Как всё просто сложилось. Шло время, ничем не обременённое. И всё-таки Ризот находил что-то схожее в судьбе Айбо со своей, но лишь немного. Катастрофическим отличием являлось то, что врачу приходилось постоянно работать на изнеможении, видеть смерть пациентов, убивать собственные копии и возиться в человеческой изнанке. В это же время Ризот видел перед собой лишь бесконечные гайки, механизмы, технологии. И в то же важное отличие стоило занести тот факт, что инженер творил, создавая работающее нечто, пригодное к использованию. Айбо же являлся тем самым предметом, которого постоянно использовали – вот он и износился. В остальном они, скорее всего, были в одинаковой мере отграничены от общества.

В дверь постучались. Ризот подобрался к панели управления не сразу, но в итоге всё-таки открыл пришедшему. За разъезжающимися воротами стоял Мадлен в очередном худом пальто белого цвета, внутри которого вылезал шипами искусственный мех. Его ноги укрывались в узких латексных штанах с бессмысленными, но интересными застёжками на декоративных молниях. На всей этой одежде, сверкающей стилем, совсем незаметно показывалась скромная повязка на месте огнестрельного ранения. И она, придавая образу модника ещё более экстравагантный вид, была украшена различными медальками и заколками. Даже у Ризота стало теплее на душе: хоть кто-то остаётся неизменным в этом сером мире, наполненном лишений.

– Это всё начинает меня всерьёз беспокоить, – сказал Мадлен, подозрительно рассматривая сидящего у стены, – Когда я встретил Брауни (которого несли в лазарет, между прочим), то он мне рассказал о твоём обещании, и о том, что ты будто скрылся… А в самом лазарете возятся с Айбо. Он спит? Вид у него какой-то… Никогда его таким не видел.

Мадлен вошёл в цех, стуча своими чёрными ботинками на скрытом каблуке:

– И там говорят о тебе, что ты ушёл без объяснений. Я теперь вообще ничего не понимаю. И ворота эти… – окинул он взглядом вход в цех, попутно рассматривая это место. – Почему ты закрылся именно сейчас? Что происходит?

Ризот не испытывал неловкости, что могла возникнуть от подозрений со стороны товарища, не искал оправданий. Вместо этого он вообще не счёл нужным привести какие-то объяснения. Инженер смотрел на стилягу совсем спокойно, и спустя какое-то время, словно родной, спросил:

– Мадлен, – тянул он долго, томно вздыхая, – находил ли ты когда-то смысл жизни? По-настоящему.

Мадлен лишь переступил на одном месте, скрестив руки на груди. Взгляд по-прежнему оставался неподкупным для философских размышлений. Интересовала реальность.

– Если мы живём, отдавая себя другим… Существуем в одних страданиях без намёка на сострадание извне. Когда никто даже не подозревает о твоих настоящих проблемах, и когда все видят в тебе только опору… Разве есть смысл в такой жизни. Да – ты полезен для других, но нужен ли ты такой себе?

Мадлен совсем недовольно нахмурился, медленно покачав головой:

– Что ты такое несёшь?

– Айбо, – отделил он, после чего перевёл взгляд куда-то в глубину цеха, – вызвал во мне такие мысли.

– Из-за этого он так уснул? – вздохнув, Мадлен присел рядом с Ризотом, невзирая на боязнь испачкать свой наряд. – Почему же ты тогда не поддерживал Айбо в те моменты, когда он нуждался в этом? Я, к примеру, или Грейп не могли много с ним разговаривать, чтобы понять его настоящего. Мы постоянно на заданиях. Брауни тоже. Но где был ты? Да – на бесконечной работе в ангаре, но совсем рядом.

– Я, – неловко запнулся он, – думал, что всё в порядке. Я и представить не мог, что для него эта работа будет таким бременем.

– Такая работа будет бременем для всех. Но мы опять же не взяли это в расчёт. Ладно, вот проснётся Айбо, вот тогда мы ему и станем помогать. Грейп, думаю, точно теперь будет с ним как на привязи.

– А что с Грейпом?

– Ему пришлось хуже, чем мне. Теперь он видит только одним глазом. И потерял голос…

Мадлен вдруг сбросил напряжённость своего лица, сменив его на что-то тоскливое:

– Почему-то думаю, что мне будет грустно без его “ребята”…

И теперь на глазах выступили слёзы, какие он тут же смёл рукой. Шмыгнув носом, он постарался унять проявление чего-то родного из своего сердца, но потом перестал бороться:

– Вот ты спрашиваешь меня о смысле жизни, да… Рассказываешь, что не видишь причин просто существовать без понимания и опоры… И я с тобой полностью согласен, – нахлынули сильные чувства, заставив Мадлена одной рукой прикрыть лицо, совсем опечаленное и уже заплаканное, – мои друзья… вы… Я ведь жду вас, когда возвращаюсь с заданий… В этих серых норах без вас я бы просто с ума сошёл. Ваши шутки, разговоры со мной и придают здешним местам смысл. Для всей моей жизни.

Мадлен с каким-то облегчением выдохнул, после чего довольно посмотрел на Ризота:

– Ну как? Ты что, совсем так не думаешь?

– Вряд ли, – засомневался и о чём-то странно вспоминал инженер. – Разве я могу так…

– Неужели у тебя никого нет, кто бы делал твой смысл жизни? Есть же мы…

И тут Ризот вспомнил.

Он, не дослушав речь Мадлена, бросился бежать из цеха. Зашёл к площади на станции, минул двор и обежал улицы. Запыхавшись, смело открыл дверь в квартиру Брауни. Тот был у себя.

– Ризот? – приподнялся он с кровати, ойкнув от проснувшейся боли в спине. – Ты где был?

– Я, – переводил вошедший дыхание, подойдя к кровати и присев на неё, – сейчас не хочу об этом говорить. Как ты?

– Ну, – лёг он обратно в постель, показывая перевязки, – плохо. Не сможет Винсент отправлять меня на задания, пока Айбо не вылечит.

– В лазарет никто ещё не идёт, как я вижу.

– Да. Решили дать ему покой: так называемое пространство для уединения. Иначе – зачем я тут лежу. А ты прибежал уже оттуда?

– Нет, – со смущённой улыбкой Ризот отвернулся, – почему-то не подумал о том, что тебя положат в палату. Нет. Точнее, – он слегка напрягся, вспоминая нужные слова, – не думал ни о чём, кроме дома, в котором можешь быть ты.

Повисла неясная пауза, порождённая молчанием двоих. Брауни неловко пожал плечами, отводя взгляд в сторону:

– Ладно, – сказал он неуверенно, промедлив, – ты только поэтому прибежал?

Ризот едва повернул голову к Брауни, не смотря ему в глаза, после чего стал что-то обдумывать. Спустя немного времени он предложил:

– Я подумал, что такому человеку вроде тебя, привыкшему к вылазкам, может быть смертельно скучно вот здесь… – он окинул глазами тёмную комнатушку и направил палец в сторону повязок агента. – В таком положении долгие часы.

– Ты угадал.

– Вот почему бы тебе тогда, – проговорил он растерянно, сомневаясь в собственных словах, – не провести это время со мной.

Ризот где-то внутри себя понимал, что Брауни не откажется от этой просьбы. И тот действительно не отказался, одобрительно кивнув головой:

– С тобой, я думаю, точно можно разделить одиночество.

Инженер фыркнул, имитируя весёлую обиду:

– Ты намекаешь на то, что я профессионал в своём существовании, как изгой?

– Ну конечно, – вполне серьёзно тот сказал, приоткрыв глаза пошире, – и я совсем не считаю это чем-то стыдным. Ведь не общество всегда было скептично к тебе – наоборот, ты был скептичен к нему. Это добровольное изгнание отличается от того, на которое не можешь повлиять.

– Тебе так же, напомню, живётся здесь. Не в точности как мне, конечно, – довольно и чуть выделываясь, Ризот смахнул взгляд куда-то в левый бок на пару секунд, – но ты тоже не спешишь быть душой компании, когда остаёшься здесь.

Брауни уже аккуратно снова присел на кровать, придвинувшись ближе к другу:

– Мне всегда кажется, – сейчас он стал говорить чуть неуверенно и неловко, – что времени постоянно не хватает на передышку между заданиями. Постоянно думаю, что лучше бы настроиться на следующую вылазку, чем забыться в каких-то разговорах, которые могут отвлечь… Знаешь, думать о чём-то кроме своей работы так…

– Неловко, – подхватил тот, без сомнений вглядываясь в глаза Брауни.

Тот это заметил и значительнее повеселел:

– Наверное, мои травмы после падения – это к лучшему. Наконец-то я могу остаться здесь надолго, – но после он задумался, чуть опустив голову. – Хоть это и скажется негативно на нашем продвижении к цели.

– Ты сделал всё, что мог. И даже заплатил за это своим здоровьем. Уж точно не стоит себя винить…

Брауни вдруг опомнился, растерянно посмотрев на Ризота:

– Послушай, ты ведь сейчас не в цехе…

– Да, – недоумевал он.

– Сколько мне помнится – ты никогда не был на самой станции так долго. Рядом с людьми. Со мной.

Ризот тоже осознал что-то странное, удивлённо раскрыв глаза. Он осмотрел комнату и себя в ней, поспешно задышал:

– Наверное, я забылся… – он, краснея, нескладно стал тараторить, поднимаясь с кровати и приближаясь к двери. – Что-то вот знаешь… Мне действительно нужно вернуться в ангар, у меня не закончена одна машина… Две. Да, две, – он скрылся за дверью, бросив напоследок фразу перед тем, как закрыл её снаружи. – Ты лучше отдохни пока. Поспи.

И Брауни, хоть и в самом деле был уставшим, хотел остановить Ризота. Однако перебить того словом уже не хватало сил.

И оставив раздумья на следующий второй десяток часов, агент мирно улёгся в постели. Проспал он, измождённый, действительно очень много, не предаваясь каким-либо снам и, тем более, не переживая моменты случайных пробуждений в сонное время. Это был первый раз за всю жизнь, когда ему удавалось так приятно поспать без подсознательного напряжения.

Брауни наконец открыл глаза, с ужасом обнаружив, что он до сих пор лежит на кровати: он ведь наверняка должен быть уже на каком-то задании. Агент попытался встать с кровати и тут же громоздко упал на пол, застонав от проснувшейся боли по всему телу. Он ещё долго не мог сообразить причину своего состояния, однако потом к нему снизошло понимание.

Двери в комнату открылась – высунулась чья-то встревоженная голова. Вошедший, увидев происходящее у кровати, тут же бросился помогать, показав свой комбинезон на теле.

– Ты чего, Брауни, – бережно поднимал агента Ризот, перетаскивая его на кровать, – приснилось что?

– Нет… Думал, что на задание идти нужно. Что уже очень задерживаюсь.

– А по чему ты понял, что задерживаешься?

– Я выспался.

Это приятное чувство, что изначально казалось нереальным и скрывалось за пеленой страха, оказалось вдруг таким, к которому легко было привыкнуть.

– Надо же, – с удовольствием он разлёгся на кровати, выбирая позу, в которой меньше всего болит, – каким бредом мне это показалось в начале. А ты что, – обратился Брауни уже к Ризоту, – рядом проходил, что так быстро пришёл?

– Да…

Но Ризот врал. Он укрывал от товарища то, что на самом деле заснул где-то около двери и проспал, истощённый яркими чувствами, наравне с ним.

– Слушай, – снова заговорил Ризот, – я бы мог показать тебе свои изобретения в цехе более подробно. И мог бы сделать что-нибудь просто для тебя. Ну, это из того, что я в общем-то могу предложить…

– Хорошо. Только вот, – заёрзал он на кровати, понимая, что не может встать, – как я пойду? Переломы ведь…

Ризот молча осмотрел тело Брауни, что-то уже воображая в голове:

– Я что-нибудь придумаю.

И вновь поспешно скрылся за дверью. Инженер вскоре добрался к цеху, пройдя в станцию. Вдруг он заметил внутри ангара человека в пальто, что стоял на одном из мостов у потолка:

– Ну как успехи? – услышал Винсент приближение Ризота, продолжая осматривать творения.

– Привет, – вздохнул инженер, – да так, всё потихоньку…

– Честно скажу – я думал, что ты здесь находишься всегда. Но в итоге мне пришлось ждать твоего возвращения где-то час. Что-то произошло?

Ризот заколебался, после ответив:

– Я проведывал Брауни.

– Необычно, – повернулся уже Винсент к Ризоту, после чего направился к лестнице, выходящей из моста вниз, к полу. – Не припомню такого случая, чтобы ты был так озабочен чем-то помимо изобретений в цехе.

– Я тоже не ожидал этого, – слегка он поник.

– Но, впрочем, – продолжал тот спускаться по лестнице, – это хорошо, что ты начинаешь делать что-то отличное от изобретений.

– В каком смысле?

– Я это склоняю к тому, – Винсент уже стоял перед Ризотом, серьёзно сообщая, – что боеспособных агентов осталось совсем немного. Грейп частично лишён зрения и коммуникации, Брауни вообще самостоятельно передвигаться не способен. Мадлен ещё держится, но его одного будет мало.

– Но ведь Айбо…

– Знаю, знаю. Если он всех “починит”, то будет как нельзя кстати. Но на данный момент наш доктор ещё даже не проснулся. Мы, если что, проверяли – он действительно спит. Наверное, – усмехнулся он, – отсыпается за всех нас. Я, короче говоря, рассматриваю твою кандидатуру.

– Но как? – напрягся Ризот, недовольно нахмурив брови. – Я ведь даже на дозоре не был!

– Задание, на которое я тебя планирую отправить, не предполагает особых навыков ведения боя. Считай это шпионажем.

– Но всё же… Я всегда был здесь, разрабатывал механизмы и прочее… Я не понимаю. Разве отправить других не будет более целесообразно?

– Постовые занимаются защитой станции и патрулированием близлежащих тоннелей. Сейчас очень много тратится времени и сил на изучение новых путей… Да и, к тому же, самый лучший шпион сейчас в отставке, и он может тебя всему научить.

– Но почему именно меня?

– Вы, насколько я знаю, стали довольно хорошо общаться в последнее время.

Ризот только промолчал. С этим он спорить уже не мог.

– Подумай над этим хорошенько, – направлялся Винсент к выходу, – я введу тебя в курс дела, если ситуация не нормализуется.

И механик с неприятным осадком внутри остался в цехе один. Было ясно, что отказаться от официального задания Сопротивления не только попросту невозможно, но и бессмысленно, ведь оно уже согласовано с мыслями основателя. Ризот, смахнув пока что все мысли о призыве, всё же решил сделать для Брауни кресло на колёсах, способное передвигаться самостоятельно или при помощи второго. Он собрал нужные детали, взял откуда-то подходящие колёса и всё надёжно скрепил. Управился тот не более, чем за час.

Уже вернувшись в квартиру Брауни, тот значительно обрадовал его:

– Уже подумал, что ты снова меня бросил.

– Никогда.

После он показал ему своё изобретение, и под удивления агента стал его аккуратно усаживать в кресло. После они выехали на станцию. Брауни сомневался:

– Никогда бы не подумал, что моя жизнь приведёт меня к этому – кататься в коляске. И мне кажется, что это выглядит довольно… Жалко, что-ли.

– Только идиот подумает, что это жалко. Ты проделал такой путь, пожертвовал очень многим, и в итоге жизнь обошлась с тобой так жестоко. С этим пока что ничего не сделаешь.

– На самом деле, – бросил он взяд на Ризота, – не так уж и жестоко.

Проехали пару улиц и наконец достигли цеха. Ризот завёл агента в дальний угол своего обителя, куда никто, кроме инженера, не заходил.

– Разве я пойму что-нибудь в твоих механизмах?

– Я покажу тебе то, что будет понятно каждому.

И в скромном месте на полу, около стен, виднелось игрушечное поле боя. Иногда, отвлекаясь на какие-то потусторонние мысли, Ризот мастерил себе фигурки из металла. Это, если можно так выразиться, было вызвано желанием развлечь себя в перерывах между бесконечным творением механизмов, оружия и машин. В итоге это привело к тому, что он создал две полноценные армии, что сражались между собой: у одной стороны были разнообразные пулемёты и строилась целая застава, а у другой, не столь оснащённой техникой, имелось значительное превосходство в численности. Ризот совсем не ожидал, что столкнётся с таким развлечением – точнее, он даже не думал, что ему вообще понадобится развлечение. Но иногда, во время прогулок по комплексу, куда инженер тоже любил захаживать, ему мерещилось чьё-то очень сильное влияние. Оно ему нечто предсказывало, что впоследствии и побудило Ризота, вдохновлённого услышанным, создать сюжет в виде игры.

Инженер ранее никому специально не показывал свои маленькие творения для души – никто их и не мог увидеть, ведь для этого нужно было захотеть побывать в цехе, как в доме Ризота. Пожалуй, Брауни был единственным, кто проявил сквозь пелену отрешённости настоящего человека.

– А это что за фигурки? – указал агент на двух рядом стоящих солдатиков без шлемов, что сходно стояли друг рядом к другу. Они находились вдалеке от остальной массовки, пребывая в какой-то интимной обстановке.

– А это, – покраснел он и, недовольно приблизившись к двум дезертирам, вернул их на поле боя, – я их ещё не доделал.

– Даже не думал, что у тебя есть что-то такое…

– Однажды я поймал себя на мысли, что мне можно делать почти всё, что только вздумается в глубине цеха. Почти никто самостоятельно не проверяет мои работы, только если я приглашаю осмотреть эффективность очередного механизма или оружия. В остальное время я предоставлен себе.

– И ты… – подбирал Брауни слова. – Играешь ими?

– В каком смысле?

– Ну… Передвигаешь их, обыгрываешь какие-то сцены, допустим…

– Нет-нет, просто ставлю на свои места… Ты, кстати, видел что-то подобное в городе?

– Конкретно такого нет, но есть схожие картины на выставках искусства.

Ещё немного помолчали, разглядывая сцену, затем Ризот замялся.

– Ещё я должен кое-что тебе сказать насчёт ваших заданий. Винсент думает отправить меня в город. В роли шпиона.

Сказанное заставило Брауни гневно удивиться:

– Тебя?! О чём он думал?

– Действовать надо быстро, а Айбо всё ещё не отдохнул… Кто знает, сколько может понадобиться времени на твоё восстановление.

– Ладно, – вздохнул он, почесав голову, – допустим. Тогда я не отпущу тебя без предварительного обучения.

– Да, об этом я и хотел тебя попросить.

И опытный агент раскрыл своему товарищу множество глубоких аспектов своей деятельности, которых до этого никому не смел рассказывать. Внимательно следил он так же и за тем, как Ризот слушал наставления, ведь их понимание не в надлежащей мере могло стоить жизни. Были упомянуты практически все аспекты психологического поведения людей: как следовало реагировать на определённое выражение лица у противника, что мог что-то заподозрить в деятельности шпиона; как стоило адаптироваться под настроение окружающих людей, чтобы не выделяться вообще; как в и в какой конкретной последовательности необходимо вызывать доверие, затрагивая и постепенно выявляя мотивы и оппонента. Долгие часы Брауни выделял и на то, насколько важен психологический контакт, рассматриваемый как процесс установления и поддержания взаимного тяготения общающихся лиц. Ведь если люди проникаются интересом и доверием друг к другу в момент диалога, то деятельность шпиона гарантированно является успешной. Так и с противной стороны: если агент вызовет у окружающих подозрения, какие он не сможет опровергнуть, и если он сам не сможет направить чужие мысли в нужное русло, то миссия автоматически считается проваленной. И так же не забыли про походку – один из самых важных деталей в шпионаже: