Железный город

– Ты должен идти уверенно, но не слишком. Ни тяни ноги за собой, не иди вприпрыжку – не наделяй свой шаг чем-то личным, что присуще только тебе. Они это сразу выявят. Не жестикулируй, пока тебя не попросят конкретно показать направление к какому-либо объекту. Ты должен налегке, используя лишь спокойные выражения, доносить свои мысли. И да, голос: в голосе могут распознать твой характер, из него могут извлечь понимание о состоянии твоей личности и текущих эмоциях. Если ты слишком напряжён, то они явно увидят, что ты стараешься не выходить из образа. Допросы – событие нередкое, случается почти со всеми сотрудниками крупных объектов в Железном городе. Ты не должен проявлять обострение внимания и придавать значимость этому процессу. Лучше будет, если ты станешь имитировать лёгкую раздражительность из-за этого события, будто тебе нужно куда-то спешить по работе, или же ты устал от вечных проверок. Тебе пока что ясно?

Ризот пытался внимательно прислушиваться ко всему сказанному, однако столь громадный объём информации, входящий в голову на протяжении более пяти часов, заставлял его теряться уже даже в простых понятиях. Брауни, с досадой заметив сонливый вид своего товарища, вздохнул:

– Ну ладно. На эти часы пока что хватит. В следующий раз продолжим…

– Ты думаешь, я смогу пользоваться такой информацией так же, как и ты? И в такой мелкий срок?

– Всё, конечно, за раз не усвоится, но на то есть и следующие часы. Я объясняю тебе всё наиболее доходчиво, – он слегка приуныл, опустив голову. – Всё же я надеюсь, что тебе мои знания в итоге не пригодятся. Но а в другом случае… будешь слушать.

Как оказалось, Брауни тоже существенно утомился, зевнув. Это его заставило с неким прищуром осмотреть себя:

– Что-то не пойму… Опять хочу спать, что-ли.

– Ну, мы уже долго сидим тут… И ты так распинался, объясняя мне все свои секретики.

– И разве это то, от чего можно уставать?

Брауни отчётливо помнил моменты, когда ему хотелось выйти из своего тела и спрятаться куда-нибудь. Пульсируя, вспоминалась грубая боль ног, что все ещё продолжали идти. Безумно раздражало осознание, что тело чисто физически было способно функционировать, однако это наперекор шло с моральным самочувствием.

– Уставать можно от чего угодно. Вот, к примеру, я тоже хочу спать – просто потому, что долго слушал твою сложную информацию. Но ты ни себя, ни меня не назвал бы слабым, верно?

– Насчёт себя – сомневаюсь.

Ризот покачал головой и, поджав губы, подошёл к коляске Брауни:

– Значит, что и я тоже ничего из себя не представляю.

И тот подвёз агента впритык к лавочке у стены, которая походила на диван из-за одеяла на ней.

– Располагайся, – совсем протяжно зевнул инженер, оставив Брауни там.

– Всмысле?

– Тебя домой я уже не довезу, – сказал Ризот, поднимаясь по лестнице в свою оборудованную около мостов комнатку.

И у себя в квартире инженер прошёлся по выключателем – погасли, щёлкнув поочерёдно, все лампы в цехе.

Агенту всё-таки ничего не оставалось, кроме как лечь в эту “постель” и поскорее заснуть. Но перед тем, как он сомкнул глаза, подкрадывалось симпатичное осознание того, что он спал в доме Ризота. Наконец, разогнав всякие смущающие разум мысли, Брауни провалился в сон.

Прошло долгое время, и механик стал просыпаться, потягиваясь на кровати. Он аккуратно, чтобы не задеть провода и выключатели, расставленные по комнате, на ощупь вышел на мостик и стал спускаться по лестнице. Брауни ещё спал, а вот инженер уже поддался своей привычке вставать раньше всех. Он вышел из ангара и направился в лазарет, проходя через станцию – интересовало состояние Айбо. Уже на месте у входа стояли несколько человек, в том числе и Винсент. Ризот приблизился, осматривая помещение снаружи: посреди пустой палаты в постели лежал врач. Ближе инженер не осмеливался подходить: после случившегося было неловко даже смотреть в сторону Айбо.

– До сих пор спит? – тихо спросил Ризот у Винсента.

– Нет, – пожимал тот плечами, тоскливо смотря на врача, – проснулся, но что с того толку… Ничего не говорит, только пялится в никуда. Пойди, – взглянул он на пришедшего, – может на тебя как-нибудь отреагирует. Он же тебя последним видел.

Ризот ослушаться не мог. С каждым приближающимся шагом в голове громко, содрогая ноги, стали проявляться воспоминания прошлой истерики, что не посчастливилось лицезреть. Казалось, что доктор вот-вот разгневается, увидев инженера, после чего жестоко набросится.

Но ничего не случилось.

Айбо совершенно спокойно, даже можно сказать, с чистым безразличием лежал в постели. Однако во взгляде заметно выявлялось что-то неподвижное, странное для живого человека. И, несмотря на эту странность, он неслышно, почти незаметно дышал, продолжая существовать. Привычная белая роговица глаз потухла, и её последнее сияние оставалось в скромном месте. Тонус кожи по всему тусклому лицу растерял свои качества, а губы обсохли. Он не реагировал ни на что, и даже пришедший Ризот не оправдал надежд.

– Он и не ел?

– Даже не пьёт, – шептал кто-то из толпы у входа, – проснулся – и ничего.

Каждый из Сопротивления уже давно стал чувствовать вину за происходящее с единственным доктором в группировке. Все оставляли проблему, происходящую с Айбо, на самотёк, не обращая внимания на внутренний ужас в нём. И уже было поздно осознавать, что все приходили к Айбо, но никто не к самому человеку, что играл роль доктора. Дальнейший выбор был за врачом: только он решал после поправки, стоит ли продолжать заниматься своим делом, либо же оставить всех на произвол судьбы и сгинуть где-то в Железном городе. При условии, конечно, если он поправится и будет способен что-то решать.

Ризот уже выходил из палаты с опущенной головой, как вдруг его схватил за руку Винсент:

– Ты видишь, что происходит, – уверенно тот смотрел на инженера с каким-то печальным огнём в глазах. – Готовься.

И отпустив руку, он позволил Ризоту уйти к себе вновь.

В этот раз станция стала выглядеть тускло и совсем уныло, будто из скромных улиц города пришла ненавистная серость. Численность здоровых людей на бульварах заметно сократилась, ведь остальные (раненые) находились в своих домах. Инженер прошёл дальше.

Под уличным фонарём были замечены две знакомые фигуры: сразу выделялся Мадлен, одетый в мешковатые клёш-штаны чёрного цвета и обтягивающую майку с короткими рукавами, из которой выходил капюшон; рядом с ним мрачно стоял Грейп в военной форме, спрятав руки в карманы. На лице второго, молчаливого, виднелись повязки, прикрывающие один глаз.

– Привет, Ризот, – заметил Мадлен проходящего рядом. Он говорил в последнее время тише и серьёзнее, без какого-либо пафоса, что мог проскальзывать раньше. – В госпитале всё так же?

Услышав фразу своего товарища, адресованную куда-то во вне, Грейп опешил, поворачиваясь в сторону инженера видящей стороной. После он тоже поприветствовал его, помахав дружелюбно рукой.

Ризот подошёл к тем поближе:

– Знали, что уже проснулся?

– Да.

– Тогда всё так же.

Оба в ответ печально вздохнули, Мадлен продолжал:

– В последний раз я видел нашу станцию такой пустой со времён основания Сопротивления. Но ещё большей жути накидывает то, что здесь на самом деле не пусто.

Здесь, кроме малочисленности людей, была ещё и слишком заметная тишина. Она отличалась от любой другой тишины, что когда-либо расстилалась на территории базы Сопротивления – она была обеспокоенной. Если кому-то удавалось прислушаться, то он мог заметить тихие, болезненные стоны и обречённый шёпот внутри палаток и квартир. Они сразу не раскрывались для слушающего, однако со временем прояснялось, что таких шёпотов было около сотни.

– Нужно искать нового человека, который станет заниматься делами врача.

– Надо бы… Винсент уже, уверен, думает над этим. Айбо ещё не скоро встанет на ноги. Это уже точно понятно. И я думаю, что он больше не притронется к своей работе…

Ризот, поникнув в мыслях, слабо метал взгляд по тёмным улицам. Загорелась вдруг глупая, ни на что не пригодная идея, которая заставила его печально сказать:

– Почему-то мне кажется, что мы говорим о замене не врача, а о замене Айбо в целом… Будто опять ничего не видим.

– Уже поздно что-либо разглядывать.

– Так же будет и со следующим доктором, если он вообще будет…

– Наверняка мы выделим на это больше людей. Обучим одного человека, и пусть он создаст свои копии. Странно, правда, почему Айбо не делал это…

– Он делал.

Мадлен вопросительно взглянул на Ризота, опустив бровь:

– Разве?

Ризот молча кивнул головой, собираясь уходить:

– Только об этом говорить уже тоже поздно.

Вдруг из-за угла выбежал взволнованный Винсент:

– Брауни пропал! – переводил тот дыхание. – Где он?!

Ризот слегка отстранился, испугавшись резкого появления начальника станции, после чего успокоил его:

– Он у меня дома.

– Ага, – тот кивнул и начал бежать в сторону цеха, после чего остановился, вопросительно обернувшись на инженера. – А что он делает у тебя дома?

– Живёт, – как-то глупо ответил Ризот. Потом он вдруг обдумал контекст своих слов и поспешил перефразировать. – Передаёт мне знания для предстоящего задания, то есть.

– Тогда ладно, – принял он совсем привычный официальный вид, поправляя пальто – значит, распоряжение выполняется. Это хорошо.

– Это насчёт его вступления в агентство? – уточнял Мадлен.

– Да, – Винсент возвращался в обратную сторону, – вы тоже можете донести ему что-нибудь важное.

– Что ж, – скрестил он руки на груди, направив на инженера ироничный прищур, – получается, скоро ты будешь одним из нас, да?

Грейп смотрел на Ризота так, будто заранее соболезновал ему.

– Напрямую в горячие точки города Винсент тебя не отправит, так как это в стопроцентной вероятности будет бессмысленно. А вот если под прикрытием в тыл объекта, то это уже другое дело.

– А можешь рассказать про город? Уже и забыл, какого там…

– Лучше и не вспоминать. Сперва может показаться, что там гораздо привлекательнее за счёт простора, который везде тебя окружает. Да, это действительно так, однако в самом деле это те ещё катакомбы, просто с невидимыми стенами и ловушками. Ты даже не заметишь, как за твоим подозрительным поведением тут же будет проводиться слежка, если ты где-то ранее частично раскрыл себя.

Мадлен остановился и, обдумывая следующие фразы, жалостливо смотрел на Грейпа.

– Поэтому мы не берёмся за это дело. Очень легко подставить всю группировку, если за тобой вышли следаки. У нас не столько сложная, сколько опасная работа, которая направлена на прямое уничтожение выбранных объектов. Ну ладно, – кивнул Мадлен, отпуская Ризота, – тебе об этом подробнее расскажет Брауни. Что с нас-то взять.

И механик, попрощавшись со всеми, поспешил возвратиться в цех. По пути он захватил две банки консерв с вилками.

Уже дома его ждал в одиночестве Брауни, укутанный в одеяло:

– Что с Айбо?

Ризот подсел на диван, открыв тому банку консерв и отдав вилку:

– Улучшений нет. И, скорее всего, не предвидится.

– Он что, – скорей агент начал есть, изрядно проголодавшись, – ещё спит?

– Нет, но разницы в этом никакой. Лежит – смотрит в потолок. Всё.

Инженер тоже аккуратно открыл свою еду и приступил к трапезе. Оба в тишине поели, не отвлекая друг друга.

Прожевав один из последних кусков мяса, Ризот донёс:

– Винсент будет искать нового врача. Но к самому моменту его работы я, скорее всего, уже буду на задании.

– Оно-то понятно, – доедал уже Брауни, отложив пустую консерву, – обучаться медицине долго. И тяжело. Но сейчас я должен успеть тебе всё рассказать.

– О шпионаже?

– Ну конечно, о чём же ещё. У меня ведь нет с собой интересных и весёлых историй.

– Но ведь разговаривать можно не только об этом, – проглотил он кусок. – Разве в каждом разговоре мы что-то вспоминаем?

– И о чём же со мной можно поговорить?

– Вот ты теперь сказал, – тихо водил он вилкой по пустой консерве, – и я теперь не уверен, что знаю. Но мне было бы интересно послушать о твоих мыслях. О чём-то. Неважно, на самом деле.

– Какой же от этого будет прок?

Ризот отложил куда-то банку и повернулся к Брауни, чуть вскинув бровями:

– Просто интересно.

Инженер удобно уселся на диван, облокотившись на спинку. Он думал о многих вещах в своей голове, которые давно хотел прояснить:

– Разве тебе не хотелось когда-то просто поговорить? О чём-то своём. Личном. Не про задания, не про город… Не то, что тебе нужно говорить, а то, что ты хочешь сказать. Мы ведь и правда живём в постоянной борьбе, изматываем себя полностью. Делаем и говорим только то, что имеет “прок”. Не замечаем ни своих проблем, ни других… Мне постоянно казалось, что никто, кроме меня не может испытывать чувства. Но Айбо… – Ризот помотал головой, закрыв болезненно глаза. – Я понял, что мы скрываем то, что чувствуем где-то глубоко. Каждый.

Брауни молчаливо смотрел куда-то вниз, спокойно слушая собеседника. Он ответил совсем нескоро, после чего поднял недоверчивые глаза на инженера:

– Это так некстати.

Фраза прозвучала так отчуждённо, что заставила Ризота мысленно отпрянуть от агента. Брауни, кажется, не был готов или действительно не хотел говорить о чём-то сокровенном. Он требовал своим видом отступить от этой странной темы, что возникла между делом. И Ризот отступил.

Оставшиеся часы до сна двое в некотором подавленном состоянии выясняли неоговоренные условности в деятельности шпионов. Брауни рассказывал о многих аспектах психологического строения образов, которые Ризоту нужно было моментально одевать и менять, попадая в разные ситуации.

И под конец они разделились: Ризот снова поднялся к себе в комнату на мостике, а Брауни остался внизу. Инженеру приходила мысль о том, что агенту в цехе могло быть холодно, однако решение этой проблемы ему уже казалось некстати.

В неловких переживаниях сон прошёл по-своему нормально – наступил новый ход часов.

Ризот, поднявшись как обычно раньше, вышел из цеха, не поднимая агента. Ему больше не хотелось беспокоить его по каким-то пустякам, заставлять думать о чём-то отличном от миссий, заданий и шпионажа.

Инженер вышел на спящую станцию, по серым бульварам зашёл через улицы в лазарет. Там уже никого не было – кровать Айбо переставили в его комнату. Надеялись, что хоть так он сможет прийти в себя, если покинет ненавистные стены госпиталя.

Но уже Ризот вошёл в комнату врача – у стены на кровати лежал он.

Весь тощий.

За это время шероховатыми трещинами покрылась засохшая кожа, веки уже приопустились, глаза сильно помутнели. Волосы, будучи в отвратительном состоянии, опали в нескольких местах, а где-то и вовсе поседели. И похудели совсем близко к костям щёки. Он уже не дышал.

У постели, уткнувшись головой в одеяло, сидел на коленях Винсент. Около стены, облокотившись на неё, стоял Грейп с невозмутимым лицом. В те часы покидали этот мир и остальные раненные, так и не дождавшись своей помощи. На станции оставалось людей всё меньше.

Наконец Винсент, всхлипнув, твёрдо произнёс:

– Пойдём, – поднялся он с колен и направился к выходу, – направлю вас на следующие объекты.

Предательство

Ризот был впервые отправлен в город в качестве агента.

Мадлена, в свою очередь, привлекли к выполнению диверсионных задач в районе машинного отдела.

Новичку ранее не приходилось находиться здесь при исполнении миссии, но когда-то в далёком прошлом, ещё до членства в Сопротивлении, ему были известны и доступны все здешние "красоты" как любому жителю. Каждая серая улица и людный бульвар входили в образ обыденности на протяжении всей жизни. И в этом всём не было ничего странного, ведь так здесь было всегда. Разве может в этом мире быть что-то не так, если иных картин видения просто не предоставляется? Но оказалось, что таких картин насчитывалось значительно больше, чем можно было себе представить: всё по причине существования многих авторов, чьи художественные произведения вселяли вдохновение в сердца читателей и зрителей. Они, руководимые чем-то внутренним, принесённым из храма, представляли в своей крошечной вселенной самые разнообразные виды реальности, пейзажи которых отличались от настоящего мира. И Ризот тоже, будучи воодушевлённым вместе с ними, предавался разным идеям о большей свободе, которая могла по-настоящему прийти к каждому человеку.

Но такие мысли Центурий уже упразднял. Перед его взором свобода, какой могли быть наделены все живущие здесь, представлялась угрозой, что необходимо было ликвидировать. Ассасины неоценимо помогли ему в этом, безжалостно уничтожая устрашающе многочисленные восстания. Более того – они также несли в себе идею о “единых” людях, что были избавлены от нелепой способности к копированию.

Ризот, облачённый в деловой костюм номера 446, вышел из тёмного проулка в открытые улицы города – всюду его, едва замечая, тут же окружило течение горожан. И он тоже, чтобы ничем особо не отличиться, пошёл в ту же сторону с ними. С продвижением к пункту назначения пока что, видимо, придётся повременить: агента теперь не покидало странное ощущение того, что лишняя спешка и прямое наступление к объекту может показаться слишком подозрительным. Стоило даже просто привыкнуть к здешней обстановке, чтобы можно было вести себя намного уверенней, чем он есть сейчас.

А здешняя обстановка так и не поменялась с того момента, как Ризот покинул это место: каждый городской километр, каждый бульвар был пропитан серым однообразием. Вся масса людей была увлечена в свои размышления и фантазии, абсолютно точно игнорируя глазами всех себе подобных – они, неважно уставившись чуть ли не себе под ноги, лишь с помощью бокового зрения корректировали себе маршрут, минуя приближающиеся силуэты по встречному движению. Долго создавать такой взгляд Ризоту не пришлось, ведь он ходил так всегда, вдаваясь в свои планы по созданию технологий.

Наконец движение толпы рассеялось по своим развилкам, и Ризот прекратил движение на автобусной остановке, аккуратно взором бросаясь из стороны в сторону.

– Извините, – вздыхал, запыхавшись, кто-то за спиной у Ризота, – этот автобус, – поднял он руку по направлению к соответствующему транспорту, что уже уходил с остановки по дороге вдаль, – это рейс Дизель-Гребной Вал? Я не вижу…

Агент взглянул на трассу повнимательнее и после кивнул головой – опоздавший, нахмурив обидчиво брови, рухнул на скамью и тяжело вздохнул. Затем он достал из своей сумки газету с последними новостями и беззаботно, расслабившись, стал читать.

– Помнится мне, – вмешался Ризот, – здесь на соседней улице есть переход в метро, там пролегает схожий маршрут… Кажется, на Винтовой вы выйдете ближе всего.

Незнакомец только поправил бумагу, разогнув уголок, а после без отвлечения бросил:

– Да, но это уже не важно.

– Как?

– Ну вот так.

– Вы же так спешили, – Ризот говорил сдержанно и тоже без увлечения, просто имитируя у себя надобность проникнуть в среду обитания жителей через подвернувшуюся беседу.

– Надоело постоянно метаться из одного конца города в другой – пусть увольняют.

– И вам эта работа не нравится?

– Забот с ней больше, чем нужно. Понимаете, – он убрал газету на колени, и положил на неё бледные руки, – я знаю, что мои мысли здесь неуместно говорить кому попало, но мне больше некому. Я засыпаю с мыслью о том, что всего-то через восемь часов нужно будет добираться до Гребного Вала, а просыпаюсь, думая о том, что мне нужно бежать сейчас к остановке как можно скорее. На самой работе я, собственно, ничего и не думаю помимо своих поставленных задач, а после неё мне стоит переживать о том, как это бы побыстрее добраться домой и заснуть.

Он прекратил и покачал головой, после чего посмотрел измученно на 446:

– У всех оно так? – дальше опоздавший опять поник головой. – Я об этом несколько минут назад задумался и вот… Здесь сижу. Какое-то деструктивное поведение напало на меня, честное слово…

Ризот безучастно осматривал городской квартал, одновременно с беседой подбирая более подходящие маршруты к цели:

– Было довольно смело такое говорить кому-то. Неужели настолько всё безысходно?

– Это, думаю, нетрудно представить, раз мы все в одной лодке.

Совсем тихо незнакомец с горечью о чём-то подумал, незаметно для себя сворачивая газету к какую-то трубку. Следующие фразы донеслись от него с жалким скрипом:

– Но при всём этом я не хочу, чтобы меня обновили… Я чувствую, что эта мысль не возникала ранее во всех моих версиях памяти, что были до этой, прошлой, позапрошлой и так далее.

– Зачем же держать такую мысль в голове? Это явно больно, незаконно и попросту бессмысленно…

– Вот смысл, – перевёл он взгляд на 446, поспешив того перебить, – он как раз есть. Теперь мне кажется, что это единственное, что имеет ценность для меня сейчас. Это так живо.

Перед собой Ризот видел довольно занимательную ассоциацию – грамм отделяется от тонны. Это знакомое чувство заставило его улыбнуться.

– Смешно? – разочаровался незнакомец. – Да. Наверняка это всё невсерьёз для вас. И мне, наверное, не стоило вовсе говорить такие откровения вслух. Ой-ой… это я зря…

Незнакомец неловко сложил (вышло так, что смял) газету побыстрее в сумку, после чего поспешил с вещами уходить, бросая себе вслед:

– И хорошо, что у нас над головой купол… Разве имеет там место быть что-то другое? Наоборот – очень хорошо, когда есть какое-то отграничение от… неизвестно от чего. От неизвестности, да… Взять от всей бесконечности только нужный себе кусок… систематизировать это пространство под себя…

И наконец скрылся совсем далеко за поворотом у дома.

Ризот понимал, что вскоре этого человека настигнут. Наверняка неизвестный раскрыл себя на самом видном месте, которое постоянно прослушивалось и просматривалось специальными людьми, отвечающими за безопасность. Раскрывать себя, а тем более вести его к себе на базу – это было тем же самоубийством, как если бы он просто потянул всех за собой в пропасть.

Но стоило отметить, что это была лишь одна из причин такого проявления безразличия: неясная слабость и сомнения заполонили его, подвергнув неуместным мыслям. Ризота несколько отягощали увлечённые и длительные разговоры с кем-то кроме Брауни: зачастую он приходил к странному осознанию, будто даже самые пылкие и искренние слова всех людей Железного города не смогут сравниться с хладнокровным молчанием настоящего шпиона.

Он даже раздражительно покачал головой, отмахнулся от этих мыслей, затем пошёл к пешеходному переходу. Но и там, пребывая уже на другой стороне трассы и направляясь по нужному маршруту, Ризот заметил какого-то человека, что больше всех походил на Брауни. И агент взглядом, продолжая идти в свою сторону, жадно впитывался в его. Тот это заметил и, ответив взглядом со стороны, с немым недоумением проводил уходящего Ризота.

Ещё одна ассоциация возникла в голове, правда она уже не была занимательной: виднелись близкие линии, протекающие вдоль параллельных прямых, которые никогда не пересекутся.

В своё время Ризот уже скрылся в толпе, продолжая идти вдоль бульвара – среди вершин серых домов, поднимая голову вверх, можно уже было заметить вдалеке стоящую башню. Почти пришёл.

Но что-то инородное опять заполонило сознание агента, и теперь он нечто вспоминал. Этими воспоминаниями были слова Айбо, сказанные когда-то очень давно – они приходили к нему во время глубоких размышлений о Брауни:

– Знаешь, – облокотился врач на свой стол в тёмной палате, – со временем я выяснил многие физические и биологические устройства структуры нашей Вселенной. Нашего Железного города, – Айбо едва покачал головой, бросив взгляд, в котором виднелось усердие, – я потерял нить повествования, по которой шёл изначально… Масштаб общей картины возрос до такой степени, что я пришёл не к тому выводу, что всё в этом пространстве может быть объяснено – я пришёл к тому, что ничего абсолютно невозможного не существует.

И эти слова его успокаивали. Ризот интерпретировал их по-своему, прибегая к представлениям о существовании бесконечно другого Железного города, где расклад реальности между ним и Брауни существовал в ином варианте.

Но теперь всё было наконец отброшено – перед агентом стояла башня Центурия. Всё такая же безумно широкая, неумолимая и тридцати этажная, как остальные, расположенные на других кварталах. Тёмные стёкла покрывали каркас этого громадного здания и прятали от чужих глаз всё происходящее внутри. Трудно было представить, сколько человеческих тканей, расплавленных до экстремальных температур и резко охлаждённых до твёрдости, понадобилось, чтобы остеклить тут всё.

Номер 446 беспрепятственно вошёл в вестибюль, предъявив охране свой пропуск. Теперь нужно было действовать наверняка: миссия заключалась в установлении боезарядов в вентиляционных шахтах на всех этажах. С помощью технических манипуляций были созданы специальные, почти незаметные бомбы, которые можно спрятать под деловым фраком. Агент спокойно вошёл в лифт, однако уже в кабинке вместе с ним отправлялся на последний этаж ещё один человек: