Выжги меня из памяти!

Страх постепенно испарился, оставив лишь острое, пьянящее... нет, скорее отрезвляющее чувство свободы. Я раскинула руки в стороны, ловя потоки ветра, и громко, счастливо рассмеялась.

— Юра! Это невероятно! — кричала я, запрокидывая голову назад и жадно глотая струи воздуха, словно пила родниковую воду.

— Я же обещал, что мы снимем все твои зажимы, — его руки сжались на талии ещё крепче, притягивая к себе, и я почувствовала, как губы коснулись моей макушки.

«Ты летишь, Кристина. Наконец-то летишь. В этот безумный миг, зависнув между небом и морской бездной, прижатая к самому лучшему мужчине на свете!» — я отчётливо поняла: прошлое, предательство бывшего, московские обиды — всё это стёрлось, сгорело и выжглось из памяти. Я была счастлива. Мы купались в облаках, пока катер внизу послушно тащил наш купол, а впереди оставалось ещё несколько дней рая на четверых. Смех срывался с губ, ветер целовал лица, и казалось, этот праздник жизни не закончится никогда.

Глава 46. Горькое решение

Сказка имеет отвратительное свойство — всегда заканчиваться, уступая место обыденной, приземленной реальности. Искрящийся рай на четверых, наполненный шёпотом Средиземного моря, полётами под куполом и безудержным хомячьим разгулом, незаметно подошёл к финальной черте. До трапа на Москву оставалось всего три дня. И именно это знание отравляло каждую секунду некогда безоблачного счастья.

В тот вечер после ужина атмосфера неуловимо изменилась. Мужчины отлучились: Андрея вызвал старший менеджер отеля по поводу сценария гала-шоу, а Юрий, нахмурившись, снова ушёл на дальнюю аллею. Таможня в порту вновь выкинула фокус, потребовав пакет документов, и директору пришлось срочно раздать указания фабрике и поставщикам.

Мы с Наташкой остались вдвоём. Вместо привычного весёлого места у бассейна она настойчиво потащила меня в самый уединённый угол лобби-бара, где в полумраке играл тихий лаунж, навевающий лёгкую грусть. На ходу Наталья решительно перехватила проходящего официанта и заказала два самых крепких коктейля.

Когда на стеклянном столике появились бокалы, я удивлённо посмотрела на подругу. Вся её привычная бодрость, залихватский задор и амплуа весёлой хохотушки испарились как капли воды с лежака под турецким солнцем. Наталья сидела, ссутулившись, лениво помешивая трубочкой лёд, а карие глаза, ещё утром искрившиеся от счастья, сейчас казались непривычно тусклыми, словно стеклянными, напоминая её взгляд в Медведково.

— Наташ, ты чего? — я обеспокоенно коснулась её руки. — На тебе лица нет. С Андрюхой поссорились?

Подруга не ответила. Лишь сделала судорожный глоток прямо через край бокала, шумно выдохнула и вдруг... закрыла лицо ладонями. Её плечи мелко затряслись. Послышался глухой всхлип.

Я опешила. Бронебойная, сильная Наташка, вытаскивавшая меня из депрессии после предательства бывшего, сейчас плакала в углу лобби турецкого отеля.

— Наташа, господи, да что случилось? Не пугай меня! — я пересела на диван, крепко обнимая за тёплые плечи.

— Всё, Крис... Конец. Спектакль окончен, гасите свечи, — она отняла руки от лица, явив размазанную тушь и покрасневшие, полные горьких слёз глаза. — Больше не могу, Кристинка. Сердце на части рвётся. Эти две недели... самый лучший сон в моей жизни. Но скоро придётся проснуться.

— Ну почему сон? — попыталась успокоить её я, хотя внутри неприятно заворочался колючий комок предчувствия. — Мы ведь все летим в Москву. Юрий поедет в Пушкино, Андрей тоже вернётся домой к матери после сезона... Сможем встречаться.

— Встречаться? — Наталья горько, почти истерично усмехнулась и покачала головой, вытирая дорожки слёз тыльной стороной ладони. — Крис, сними розовые очки преподавателя! Посмотри правде в глаза. Ладно ты и Юрий — вы взрослые, состоявшиеся люди, у вас там может что-то и склеится, хотя ты сама до смерти боишься после Тимура снова обжечься. Но я и Андрей? Это же курам на смех!

Она судорожно вздохнула, слизывая с губы солёную слезу, и продолжила, срываясь на хриплый шёпот:

— Ему тридцать один. Шалопай, аниматор, вечный мальчик с ветром в голове. Вся жизнь — конкурсы у бассейна и пляжные дискотеки. Мне тридцать пять, Кристина! Тридцать пять! У меня в Москве сложная, пахотная жизнь, съёмная комната, куча проблем, работа от зари до зари. Я взрослая баба, изголодавшаяся по женскому теплу, просто ослепшая здесь от молодого подтянутого тела и красивых глаз. Дорвалась, за дни отдыха выжала из курортного романа всё, что могла. Но тащить этот детсад за собой? Зачем? Чтобы спонсировать очередные «бизнес-идеи» или ревновать к каждой встречной студентке? Отельная сказка должна остаться здесь, на волнах и песке Средиземного моря. Иначе в Москве она превратится в грязную, уродливую бытовуху. И будет больно. Намного больнее, чем сейчас.

Я слушала исповедь, и каждое слово, словно удар кувалды, падало на сердце. Весь мой напускной оптимизм рассыпался в прах. Ведь в глубине души я понимала — Наташка права. Сурово, безжалостно права.

Я вспомнила Юрия. Вспомнила его скульптурное тело, широкие плечи, уверенный взгляд и статус успешного владельца фабрики — и саму скрутило от парализующего страха. «А ведь я действительно до смерти боюсь, — пронеслось в голове. Я отодвинула бокал. — Юрий слишком успешен. Слишком идеален, силён и напорист. А я? Только-только начала зализывать раны после грязного развода. Живого места нет, сердце еле держится на ментальных ниточках. Если сейчас поверю Юрию, впущу его в московскую жизнь, а потом окажется, что для него это тоже было просто ярким приключением между отгрузками китайских станков... Я же просто не выживу. Сдохну под тем самым забором, как обещал Тимур».

Мы сидели обнявшись на мягком диване лобби-бара, две взрослые девчонки из Медведково, и обе тихо оплакивали внезапное, такое яркое и такое обречённое счастье. Лаунж-музыка казалась теперь реквиемом по несбывшимся надеждам.

— Что ты предлагаешь, Наташ? — глухо спросила я, вытирая салфеткой глаза.

Наталья решительно выпрямилась. В глазах, сквозь пелену слёз, вдруг проступила упрямая, жёсткая сибирская порода.

— Рубить надо, Крис. Резать по живому, не дожидаясь перитонита, — твёрдо произнесла она, хотя губы всё ещё заметно дрожали. — Если будем прощаться в аэропорту, со всеми этими слезами, обещаниями «писать и звонить», обе сломаемся. Мужчины начнут нас удерживать, Юра включит пушкинского танка, Андрей начнёт клясться в вечной любви... И мы завязнем в этой лжи. Курортная любовь должна умереть красивой. Прямо здесь, на пике.

— И как мы это сделаем? — мой голос сорвался на писк.

— Уйдём по-английски. Тайно, — Наталья повернулась ко мне, уткнувшись лоб в лоб, и перешла на заговорщический шёпот. — Наш тур заканчивается через три дня. Пойдём на хитрость. Завтра сообщим, что улетаем на два дня позже. Они поверят и расслабятся. А сами... сами мы тайно соберёмся и улетим в Москву своим утренним рейсом. Без прощаний. Без финальных поцелуев. Оставим только записку. Так будет честно. И так будет легче для всех.

Я посмотрела на неё, чувствуя, как внутри всё протестует, кричит от боли и несправедливости. Мне хотелось вскочить и броситься к Юрию, уткнуться в его тёплую, надёжную грудь, забыв обо всех этих логических доводах. Но горький опыт прошлого и суровый шёпот подруги победили.

— Хорошо, — едва слышно выдохнула я, словно заживо хороня самую прекрасную главу моей жизни. — Давай сделаем так. Обманем их и сбежим.

Мы подняли бокалы с крепким коктейлем. Стекло тихо, поминально звякнуло в полумраке лобби. Горькое решение было принято. И обратного пути больше не было.

Глава 47. Обман и побег

Приводить в исполнение приговор собственному счастью — едва ли в мире есть пытка изощрённее. Это всё равно что заталкивать в чемодан живую, бьющуюся любовь и намертво затягивать молнию. Весь следующий день мы с Натальей были похожи на актрис: внутри — пепел, а к лицам словно приросли фальшивые, сияющие улыбки.

Спектакль начался сразу после обеда под пляжным тентом, где мы лежали все вместе. Море, будто предчувствуя скорую разлуку, лениво катило лазурные волны на горячий песок, безмолвно уговаривая нас остаться, пока мы, пряча глаза за тёмными очками, отсчитывали часы до побега.

— Ребят, у нас тут новости... — как бы между прочим начала Наталья, крутя в руках трубочку от мангового коктейля. Она держалась так беспечно и расслабленно, что я мысленно поаплодировала её выдержке.

— Нам сегодня турагент в мессенджер скинула уведомление. Наш рейс в Москву вылетает без изменений — аж через четыре дня. Прикиньте, у нас впереди ещё целых четыре дня расслабона и кайфа.

Андрей от этой новости едва не подпрыгнул на месте. Его лицо озарилось таким искренним, детским восторгом, что мне на секунду стало до боли стыдно за нашу ложь.

— Да ладно?! Серьёзно?! — закричал он, сгребая Наташку в охапку и шумно целуя в обе щёки. — Я почему-то думал, что в запасе лишь пара дней! Натаха, это же знак свыше! Лучший подарок! У меня как раз через два дня будет полноценный выходной, я выпрошу у шефа машину, и мы рванём в старый город, в Калеичи! Я тебе такие места покажу, закачаешься!

Юрий отреагировал спокойнее, но строгие черты лица заметно разгладились. Тёмные, пронзительные глаза потеплели, встретившись с моими с такой безграничной нежностью, что предчувствие разлуки тут же осело на языке горьким привкусом. Он протянул огромную, горячую ладонь, накрывая мои пальцы, и слегка сжал их, делясь успокаивающим теплом. Контраст между его мощным телом и той бережностью, с которой он коснулся меня, едва не заставил признаться. Слово уже готово было сорваться... но я поймала его вместе с судорожным вдохом, так и не выдав главного.

— Это прекрасная новость, Кристин, — негромко произнёс он, внимательно всматриваясь в моё лицо. — Мне как раз дядя из Пушкино звонил — на фабрике очередную партию станков успешно разгрузили, модернизация идёт полным ходом, так что могу выдохнуть. Всё оставшееся время я полностью посвящу тебе. Приготовлю для нас кое-что особенное. Мы обязательно успеем сплавиться на байдарках по местной горной речке. Ты даже не представляешь, как я рад.

Я вымученно улыбнулась, чувствуя, как дыхание перехватывает от подступивших слёз. Мне хотелось закричать, упасть к нему на грудь, признаться во всём и умолять запереть меня в номере, а ключ выбросить в море. Но воспоминание о безжалостном шёпоте Наташки, твердившей, что красивая сказка должна остаться здесь, иначе в Москве нас раздавит уродливая бытовуха, намертво удерживало на месте. Мужчины поверили. Они расслабились, радуясь, что впереди у нас куча времени и грандиозные финальные сюрпризы. Обман сработал идеально.

Позже, в предзакатный час, когда солнце плавно опускалось к горизонту, окрашивая небо в багровые тона, мы вчетвером лениво качались на волнах у самых буйков. Разговор тёк легко, разбавленный шутками и общими воспоминаниями, но я то и дело ловила себя на том, что жадно, до головокружения запоминаю этот момент: тепло скользящей по коже воды и горьковато-солёный вкус Средиземного моря на губах.

Над нами один за другим пролетали разноцветные купола парасейлинга. Привязанные длинными тросами к катерам, они высоко парили в безоблачном небе. Время от времени пилоты на лодках сбрасывали газ, катер замедлял ход, и парашют плавно опускался к самой воде прямо возле нас. В этот миг ноги летящего туриста мягко, без брызг погружались в воду, прежде чем лодка снова прибавляла скорость.

Я смотрела на них, и перед глазами оживали воспоминания о нашем полёте, когда мы точно так же восторженно взмывали ввысь вдвоём с Юрием. Как я зажмурилась от страха, а он крепко держал меня, обещая, что не отпустит...

Мои мысли оборвал резкий всплеск. Андрей, до этого тихо качавшийся рядом с Натальей, вдруг сорвался с места. Мощными, размашистыми гребками он рванул наперерез очередному снижающемуся куполу. Катер как раз притормозил, и над водой плавно опустилась какая-то грузная туристка.

Андрюха подплыл и мёртвой хваткой вцепился обеими руками в лодыжки испуганной незнакомки.

В ту же секунду она заверещала на весь пляж так, словно её утаскивал на дно Кракен. Пилот катера резко выжал газ. Трос натянулся, парашют мощно взмыл вверх, увлекая за собой не только визжащую женщину, но и прицепившегося к ней Андрея.

— Андрюха, отпускай! — бешено заорал Юра, но брата уже подняло метра на три над водой.

Секунду он болтался в воздухе, забавно перебирая ногами, а затем с громким хохотом разжал пальцы и с оглушительными брызгами плюхнулся в воду прямо за буйки.

Женщина на парашюте, продолжая истерически кричать, стремительно улетала в закатное небо, а из воды наконец показалась мокрая голова Андрея. Откинув назад солёную челку, он вальяжно, с видом героя-победителя подплыл к ошарашенной Наталье.

Я хохотала, чувствуя, как на мгновение отпускает душная тоска. Андрей — он и есть Андрей. Безбашенный аниматор, который просто не умел жить скучно, превращая каждый день в весёлую детскую игру.

Наступил следующий вечер. Последний вечер в раю. Завтра на рассвете, пока Юра и Андрей ещё будут спать, за нами приедет трансфер, и мы тайно ускользнём из отеля.

Словно сговорившись, мы с Натальей улучили момент и без мужчин уплыли к буйкам. Море было тихим, почти скорбным, ласково баюкая нас на тёмно-лазурных волнах. Сюда приплыли прощаться — со сказкой, с этой обжигающей любовью и с робкой надеждой когда-нибудь всё-таки вернуться.

Подруга ухватилась за канат буйка, разжала мокрую ладонь и показала мне зажатую в пальцах турецкую лиру.

— Дар Средиземному морю, — тихо сказала она. Её глаза блестели от подступающих слёз. — Чтобы обязательно вернуться.

Наталья резко взмахнула рукой, и монетка, блеснув в закатных лучах, с тихим всплеском скрылась где-то вдали, в глубокой синеве. Убрав со лба мокрую прядь, подруга повернулась ко мне и грустно улыбнулась:

— А ты какую монету ему подаришь?

Я молча разжала кулак. На ладони, ловя отсветы уходящего солнца, лежало золотое обручальное кольцо. Моего бывшего мужа…

Наталья округлила глаза и подалась вперёд, сделав короткий гребок:

— Кристин... и тебе совсем не жаль?

— Такого прошлого — ни капли, — твёрдо ответила я, глядя на металл, который больше не имел надо мной власти. — Я приношу морю самую дорогую жертву. В благодарность за этот отдых. За то, что оно подарило мне Юрия и показало, каково это — любить и быть любимой.

Я замахнулась и изо всех сил швырнула кольцо в воду. Оно улетело далеко, тихо нырнув в глубину и оставив лишь быстро растаявшие круги.

«Пожалуйста, — мысленно взмолилась я, глядя туда, где только что утонуло моё прошлое. — Придумай что-нибудь. Помоги нам. Сделай так, чтобы я не потеряла Юру».

Но наступило то самое время… День отлёта. Ровно в пять утра, когда отель ещё не проснулся, мы с Наташкой бесшумно сползли с кроватей. Это было похоже на замедленный кошмар. В полумраке номера мы на цыпочках метались от шкафа к тумбочкам, судорожно и беззвучно собирая вещи. На дно сумок и нового, купленного Натальей чемодана летели сарафаны, купальники, солнцезащитные кремы — всё то, что ещё вчера было частью нашего беззаботного рая. Я укладывала бирюзовое платье, в котором была на пирсе во время своего исцеления с Юрием, и руки крупно дрожали. Каждая вещь казалась теперь живой, пахнущей его парфюмом, солёной водой и кокосовым маслом. Каждая деталь напоминала о том, как его горячие ладони медленно, невероятно нежно снимали с меня московские зажимы.

Перед самым выходом я села за круглый столик. Пальцы еле удерживали ручку. На маленьком отельном бланке со штампом «Грин Макс» я быстрыми, прыгающими буквами написала всего несколько строк для Юрия:

«Юра, прости нас. Мы улетели. Так нужно. Курортная сказка должна остаться на курорте, иначе реальность её разрушит. Спасибо тебе за то, что оживил моё сердце. Не ищи меня. Кристина».

Я запечатала листок в конверт и размашисто подписала имя адресата. Наталья сделала то же самое для Андрея, приложив его аниматорский свисток, который он в спешке забыл у нас в прошлый раз.

В шесть утра мы покинули номер. Отель спал. В холле горел приглушённый свет. Дежурный менеджер сонно принял электронные ключи и послания для мужчин, зафиксировав выезд.

Когда большой автобус трансфера мягко подкатил к стеклянным дверям отеля, Белек стряхивал дрёму освещаемый первыми лучами восходящего солнца. Огромные вековые сосны казались исполинскими стражами, подпирающими небо. Воздух был густым, влажным, пахнущим хвоей и олеандрами — тем самым фирменным турецким коктейлем, который я полюбила всей душой.

Автобус плавно тронулся, выворачивая со двора «Грин Макса» на гладкое шоссе в сторону аэропорта Антальи. Я прильнула лбом к холодному стеклу, глядя, как стремительно удаляются освещённые корпуса, где в одном из номеров сейчас безмятежно спал ничего не подозревающий Юрий. Внутри меня всё разрывалось от боли так, что казалось, ломаются рёбра. Мы совершили трусливый побег. Уходили по-английски, спасая израненные души от будущего разочарования, но в эту секунду я чувствовала себя самой несчастной женщиной на планете.

Глава 48. Слёзы над Антальей

Аэропорт в утренние часы напоминал огромный, бездушный конвейер. Бесконечный гул голосов, объявлений о вылетах и грохот чемоданных колёс сливались в сплошной давящий шум. Мы с Натальей двигались как два биоробота — на автопилоте прошли регистрацию, сдали багаж, проштамповали паспорта на контроле. Всё это время не проронили ни слова. Каждая из нас была заперта в своей личной, удушливой камере одиночества и боли.

Наташка шла, низко надвинув на глаза капюшон купленной толстовки. В её руках была намертво зажата бутылка с водой, которую она крутила с такой силой, что пластик хрустел. Весь былой задор подруги, сибирская удаль и разбитная уверенность бесследно исчезли, оставив лишь ссутулившиеся плечи и бледное, осунувшееся лицо.

Когда мы наконец прошли по длинному, стеклянному рукаву и ступили на борт тяжёлого пассажирского лайнера, меня накрыло окончательно. Запах салона — этот специфический коктейль из кондиционированного воздуха, дезинфектора и кожаных кресел — вернул в реальность. Всё. Курортная сказка оборвалась. Пятизвёздочный рай в Белеке, «Грин Макс», вековые сосны и лазурные волны остались там, за бортом этой огромной машины, которая через несколько минут унесёт нас обратно в пасмурную, суетливую Москву, в тесную съёмную комнату в Медведково.

Наши места оказались у самого иллюминатора, прямо над белым крылом. Наташка молча пропустила меня к окну, а сама грузно опустилась на соседнее кресло, застегнув ремень безопасности. Слева через проход нам улыбалась щекастая девчушка, сидевшая рядом с матерью и державшая в руках розовый чупа-чупс.

Лайнер задрожал. Мощные двигатели глухо зарычали, и огромная машина медленно, нехотя отвалила от терминала, выкатываясь на рулёжную дорожку.

Я прильнула лбом к прохладному двойному стеклу. За ним расстилалась залитая утренним солнцем взлётная полоса. А вдали, на самом горизонте, сквозь лёгкую дымку величественно громоздились синие силуэты Таврских гор. Чуть левее, невидимое за серыми ангарами терминала, раскинулось оно — Средиземное море. Я гладила пальцами иллюминатор, мысленно касаясь всего, что оставалось там, снаружи.

И именно в этот момент, когда самолёт замер на самом старте взлётной полосы, готовый совершить решающий разбег, — в ушах зазвенело роковое «ты меня никогда не увидишь». Невидимая нить, связывавшая нас с этим берегом, натянулась до предела и с беззвучным звоном лопнула.

Первой не выдержала Наталья. Из её груди вырвался такой жалостный, глухой, разрывающий сердце всхлип, что я вздрогнула. Моя сильная, бронебойная подруга судорожно уткнулась лицом в ладони, и плечи затряслись. Из-под пальцев с ярким неоновым маникюром — наведённым так тщательно ради свиданий с Андреем, — хлынули слёзы.

— Крис... Господи, Криська... Что же мы наделали... — задыхаясь от рыданий, прохрипела она, и голос сорвался на беспомощный детский писк. — Зачем я это придумала? Зачем мы сбежали как воровки? Он же проснётся... Андрюшечка мой проснётся, передадут ему этот чёртов свисток с письмом... Он же не поймёт, Крис! Подумает, что я поиграла с ним и бросила! А я ведь... я ведь люблю его, дурака такого! Сердцем прикипела так, что дышать не могу! Сколько лет в этой Москве одна куковала, стены в Медведково зубами грызла, а тут... тут живая была! Две недели женщиной себя чувствовала! Зачем мы улетаем, Крис?! Зачем?!

Каждое её слово, каждая слеза заставляли моё сердце кровоточить так, словно его отдали на растерзание хищным птицам. Я смотрела на эти мучения, и глаза застлала горячая пелена. Лавина сдерживаемых эмоций, страха, раскаяния и безумной любви накрыла меня с головой.

Я повернулась к иллюминатору, и по щекам тоже безудержным потоком хлынули горькие, обжигающие слёзы. Разревелась в голос, не стесняясь сидящих вокруг пассажиров, бортпроводников и всего мира. Весь преподавательский апломб, вся логика и защита Высшей школы экономики рассыпались в прах. Я рыдала, размазывая тушь по лицу и чувствуя, как внутри всё трясёт от невыносимой тоски.

Перед глазами, прямо там, на взлётной полосе, стоял образ Юрия. Мощного, монументального мужчины. Я до мельчайших деталей помнила вкус его губ, настойчивых и умопомрачительно нежных. Помнила, как его огромные ладони медленно, сантиметр за сантиметром, бережно снимали с меня все зажимы, выжигая из памяти грязное предательство бывшего. Юрий ведь вернул меня к жизни. Он заставил сожжённое, изломанное сердце снова робко и счастливо стучать.

«Юрка... Юрочка мой... — кричала душа, пока я беззвучно задыхалась от плача, прижавшись лбом к стеклу. — Прости меня, мой хороший! Прости, что испугалась! Обманула, предала твою честность, ушла по-английски, оставив эту жалкую записку... Я ведь струсила! Испугалась твоей силы, твоей успешности, испугалась снова поверить мужчине и опять остаться у разбитого корыта! И что в итоге? Сама, своими руками задушила самое большое, настоящее счастье».

Самолёт внезапно оглушительно взревел. Многотонная машина сорвалась с места и с нарастающей скоростью понеслась по бетонной полосе. Нас мощно вдавило в спинки кресел. Здания аэропорта, пальмы и вывески превратились за стеклом в одну сплошную, размытую пёструю ленту.

Лайнер мягко оторвался от земли и круто взял курс вверх, в пронзительно-синее турецкое небо. Белое крыло качнулось, закладывая вираж над Анталийским побережьем.

Мы с Наташкой, вцепившись в ладони друг друга, плакали навзрыд, не в силах остановиться. Пальцы сплелись так крепко, что ногти до боли впивались в кожу. Мы обе смотрели в иллюминатор, где далеко внизу стремительно уменьшалось, превращаясь в крошечную бирюзовую каплю, шёлковое Средиземное море. Игрушечные корпуса отелей Белека, зелёные шапки вековых сосен «Грин Макса» — всё это таяло в облаках, уходя от нас навсегда.

Глядя на наш безутешный надрыв, не выдержала и девчушка слева. Выронив изо рта розовый чупа-чупс, она испуганно надула губы и вдруг громко, тоненько заголосила на весь ряд, размазывая кулачками слёзы по пухлым щёкам. Мать бросилась её успокаивать, прижимая к себе, но малышка только сильнее всхлипывала, вторя нашему горю. Так и ревели втроём на весь салон: две взрослые женщины и ребёнок.

Мы летели в Москву уверенные в том, что совершили самую страшную, непоправимую ошибку в жизни. Мы думали, что оставили своё счастье там, на турецком берегу, и больше никогда — слышит Бог, никогда в жизни! — не увидим Юрия и Андрея. Лайнер пробил плотный слой облаков, Белек скрылся из виду, оставив нас наедине с горькой и такой заслуженной потерей. Курортная часть романа была завершена… Мы возвращались домой.

Глава 49. Медведковские будни и долги прошлого

Москва встретила набычившимся, свинцовым небом и моросью — после знойной Антальи такое приветствие казалось издевательством природы. Из средиземноморского лета сразу в осень, пусть и календарно стоявшую на середине августа, — такой переход всегда даётся с трудом. Но когда ты улетаешь из рая, размазывая слёзы по щекам, возвращение в реальность бьёт под дых с утроенной силой.

В Медведково всё оставалось прежним: типовые многоэтажки, припаркованные впритирку машины и мокрый асфальт спального района. Тёплая толстовка, натянутая ещё на выходе из аэропорта, едва спасала от резкого, пронизывающего насквозь ветра.