Выжги меня из памяти!

Cъёмная двухкомнатная квартира на улице Грекова, где мы обустраивали жизнь с Натальей, сейчас показалась тесной и чужой. Больше не было шума тёплого Средиземного моря, аромата вековых сосен и южных цветов. А главное — не было Юрия. Моё сердце, только-только привыкшее к его нежности, теперь ныло от сосущей, пустой тоски.

Вечером, когда сумки и чемодан были задвинуты по углам, а за окном сгустилась плотная московская темнота, мы обессиленно сели на крошечной кухне. Никакого отельного изобилия, «хомячьего рая» и ярких ликёров со льдом у неонового бассейна. На столе исходили густым паром две керамические кружки с травяным чаем из чабреца и мяты. Нам обеим нужно было как-то успокоиться.

Я лениво мешала ложечкой сахар, глядя, как за окном качаются ветки деревьев. На душе было ветрено и сквозняк гулял по углам.

— Знаешь, Крис... — тихо нарушила молчание Наталья, обхватив ладонями горячую керамику. Мы так и не включили свет, и в слабом отсвете уличных фонарей её карие глаза казались непривычно большими, полными грусти. — Я сейчас зажмуриваюсь и до сих пор чувствую этот запах. Хвои, раскалённого песка... И как Андрюха мой смеётся, когда хитрые воробьи-эмигранты у нас пахлаву таскали. Кажется... мы совершили самую большую глупость, сбежав оттуда...

— Мы поступили правильно, Наташ, — глухо отозвалась я, хотя внутри всё кричало об обратном. Каждая клеточка кожи до сих пор помнила бережные прикосновения Юрия на пирсе, его тело… — Курортный роман должен остаться в прошлом. Я запру эти две недели внутри, как тёплый средиземноморский снимок, и буду доставать его в самые серые дни, чтобы просто согреться. Ты сама это говорила. В Москве нас просто раздавила бы реальность. У него мебельная фабрика, он успешный мужчина. А я? Изломанная бывшим мужем женщина, преподаватель с кучей долгов.

При упоминании долгов я невольно потянулась к сумочке и достала аккуратный конверт с наличными. К счастью, сегодня утром на зарплатную карту упал долгожданный аванс. Днём, пока Наталья дремала после перелёта, я успела добежать до банка, снять рубли и обменять их на доллары. И теперь бережно пододвинула деньги по столу к подруге.

— Вот. Здесь первая часть, Наташ. Как и обещала. Я буду отдавать постепенно, с каждой зарплаты и репетиторства. До цента верну, ты же знаешь.

Наталья бросила взгляд на конверт, тяжело вздохнула и отодвинула его обратно.

— Крис, перестань. Я же сказала, мне не горит. У нас одна квартира на двоих, мы как сёстры уже. Зачем ты торопишься? Тебе самой сейчас жить на что-то надо, в университет выходить, вести занятия.

— Нет, Наташа, возьми, — упрямо настояла я, чувствуя, как внутри всё горит от злости на собственную беспомощность. — Если бы не твоя святая сибирская душа, я бы вообще в эту Турцию не улетела. До сих пор бы в Москве сидела и локти кусала.

Мы обе замолчали. Между нами без слов повис тот кошмарный день двухнедельной давности, когда путешествие едва не оборвалось, даже не начавшись, — день, показавший, что бывший муж умудрился тайно набрать на моё имя кучу микрокредитов.

— Если бы не ты... — прошептала я, смахивая пальцем набежавшую слезу. — Я бы никогда не увидела Юрия. Никогда не узнала бы, что можно дышать полной грудью, без страха. Тимур выжег меня изнутри, оставил ни с чем, а ты подарила мне этот шанс.

— Да ладно тебе, Кристинка, — Наталья тепло улыбнулась, наконец забирая конверт и пряча его в карман халата. — Главное, что мы всё-таки вырвались. Подумаешь, двое суток потеряли. Зато какое потом было время! Ласковое море, парашюты... И наши мужчины.

Она сделала глоток чая, и её лицо снова подёрнулось грустью.

— Только вот... как они там сейчас? Наверное, Юрке твоему передали письмо. И Андрею моему... и свисток аниматорский тоже. Мне тошно от самой себя за этот обман, Крис. Кажется, они нас возненавидели.

Я промолчала, уставившись в стол. Тоже презирала себя за этот трусливый побег. Юрий был слишком честным, слишком надёжным, а я поступила с ним как воровка.

Чай допивали в тишине. За окном Медведково укрывала дождливая ночь. Завтра предстояло вернуться к серым московским будням, к работе и репетиторству, храня в душе лишь горько-сладкие воспоминания о средиземноморском рае. И ни я, ни Наталья даже не подозревали, что Москва — город круглый, а у настоящих мужчин слишком упрямый характер, чтобы так просто отпустить любовь.

Глава 50. Замёрзший курьер

Октябрь ворвался в Москву колючими, пронизывающими ветрами и свинцовыми тучами. В Высшей школе экономики учебный год набрал обороты: потоковые лекции, семинары, горы студенческих работ. Я завалила себя делами, стараясь занять каждую минуту, — лишь бы не сойти с ума от тоски по Юрию.

В сумерках я возвращалась на улицу Грекова, кутаясь в тёплое пальто. Медведково казалось серым, унылым болотом, где время едва двигалось. Мы с Натальей продолжали прилежно делить быт, обе старательно делая вид, что «всё нормально». Только похудевшая, притихшая подруга больше не напевала на кухне, а её карие глаза стекленели, стоило по телевизору начаться какому-нибудь фильму про море. Турция превратилась в воспоминание, смываемое осенними дождями.

В тот вечер пришлось плестись домой около восьми. Измотанная после трёх пар английского и двух часов репетиторства, я едва переставляла ноги. Ветер дул такой сырой и хлёсткий, что лицо совсем онемело. Единственное, чего хотелось, — горячей ванны и крепкого травяного чая.

Поднявшись на наш этаж, повернула ключ в замке и толкнула старую, обитую дерматином дверь. Из глубины коридора долетел знакомый, расслабляющий шум воды из ванной — Наталья, как обычно, отмывалась после смены. Но стоило мне шагнуть на коврик в прихожей, как я замерла. С кухни доносился какой-то странный, тихий шорох.

«Господи, неужели воры?» — пронеслось в голове. Я аккуратно, стараясь не шуметь, сбросила сапоги, покрепче перехватила зонт с металлическим наконечником и на цыпочках двинулась по узкому коридору к кухне.

Резкий шаг внутрь с наставленным, словно оружие, зонтом — и всё внутри застыло. Пальцы ослабли, мокрый нейлон едва не выскользнул на пол. Уставший за последнее время мозг наотрез отказался воспринимать реальность.

На нашей крошечной кухне, прямо у старенького холодильника, спиной ко мне стоял парень. И он, верный своей турецкой привычке, был... голым. Вообще.

Андрей. Тот самый аниматор из «Грин Макса». Он увлечённо изучал содержимое кастрюли со вчерашним супом. Со времён прошлой — весьма неловкой — встречи в номере отеля его фигура не изменилась: поджарый, худощавый, с узкими бёдрами и длинными ногами. Разве что роскошный южный загар успел поблёкнуть под московским небом.

От моего вздоха Андрей подпрыгнул, словно его кто-то ущипнул, и резко обернулся, округлив и без того огромные голубые глаза.

— Ой! — вскрикнул он, точь-в-точь как тогда в Турции, и судорожно вцепился в висевшее рядом вафельное полотенце, пытаясь прикрыться. Белобрысый губошлёп в долю секунды залился такой краской, что его лицо, уши и шея слились по цвету с солёными помидорами на тарелке. — Кристина... Кристиночка, здравствуйте! Извините, я... мы... я просто погреться!

В этот момент шум воды в ванной стих. Дверь распахнулась, и из пара выплыла растрёпанная, счастливая Наталья в махровом халате. На её лице читалось такое сытое кошачье довольство, что мне всё стало ясно без объяснений.

— О, Крис, ты уже пришла? — Наташка осеклась, переведя взгляд с пунцового Андрея с полотенцем на меня с зонтом наперевес. На пять секунд коридор затопило густой, неподвижной тишиной.

— Наташ, у меня дежавю, — выдохнула я, опуская зонт и устало потирая переносицу. — Скажи мне, у вас с Андреем это фишка такая? Экскурсионная программа «Голый аниматор в естественной среде обитания»? Почему, как только я возвращаюсь, твой мужчина прыгает передо мной без трусов, а ты выходишь из душа?

Андрей, воспользовавшись моментом, вжался в стену и осторожно, боясь выпустить из рук полотенце, протиснулся мимо меня в комнату. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком.

— Криська, ну не сердись! — Наташка тут же подскочила ко мне, её глаза лихорадочно блестели, а на щеках горел румянец. Она схватила меня за руки и зашептала взахлёб: — Я знаю, как это выглядит, но ты дослушай! Ты просто представь, как он здесь оказался! Я сама до сих пор в шоке!

Резко отвернувшись, подруга дрожащими руками поставила чайник на плиту и выдала всё как на духу.

Оказывается, в Турции она сболтнула Андрею, на какой улице живет, но не назвала ни дом, ни квартиру. Вернувшись в Москву, тот не придумал ничего лучше, как устроить засаду. Целую неделю он каждый вечер, ровно к шести, приезжал в Медведково и караулил Наталью у стеклянных дверей метро.

— Представляешь, Крис? — шептала Наташка, смахивая слезу. — На улице холодища, ветер, дождина хлещет, а он стоит у метро часами, мёрзнет, синий весь, в лёгкой куртке... Семь дней караулил! Даже в выходные… И сегодня дождался. Я выхожу со станции, уставшая, злая, а навстречу — он. Замёрзший, нос шмыгает, но улыбается во весь рот! Ну как я могла его там оставить? Привела домой бедолагу, он насквозь продрог. Напоила горячим чаем, а потом... ну, Крис, мы как обнялись... В общем, потеряли голову. Сама понимаешь… после долгой разлуки — у меня внутри всё просто горело! Он согрелся, побежал в душ, а вещи его — мокрые, грязные — я сразу в машинку закинула. Вот Андрюшка и вышел на кухню суп искать в чём мама родила, пока я домывалась. Кстати, он работу в Москве нашёл — курьером устроился.

Я сидела за столом, и внутри накатывало живой морской волной воспоминание о далёком береге. Этот легкомысленный Андрей, над которым мы подшучивали в Белеке, совершил упрямый, взрослый поступок. Нашёл, дождался, выстоял на московском ветру. Их лето не умерло — оно приехало вслед за ними в вагоне метро прямо в спальный район.

— Ладно, сибирячка, — я легонько толкнула Наташку локтем в бок. — Прощаю вашего экскурсовода. Иди выдай курьеру штаны, а то замёрзнет парень на нашей северной кухне.

Наташка счастливо рассмеялась и убежала. Я осталась одна, лениво помешивая чай. Радость за подругу понемногу утихала, и из темноты ужом вновь выползло чувство одиночества, чтобы сдавить сердце. Андрей смог. А Юрий? Неужели он так легко вычеркнул меня из жизни? Я ещё не знала, что упрямство в этой семье передаётся по наследству.

Глава 51. Toyota на Покровке

Октябрьская прохлада оседала на лобовых стёклах припаркованных машин липкой водяной пылью. Очередной день на кафедре высосал из меня последние силы: три потоковые лекции по деловому английскому, стопка контрольных и тесты по грамматике, от которых рябило в глазах. Я шла по мокрому асфальту, глубже пряча нос в воротник пальто. Мимо пробегали студенты, а внутри — всё казалось вычеркнутым красной ручкой, будто в чужом черновике.

Вчерашнее возвращение Андрея перевернуло всё вверх дном. Я была искренне рада за Наташку, порхавшую теперь по комнате и ласково отчитывавшую своего блондина. Но чужое, обретённое вопреки всему счастье слишком остро напоминало о моей собственной потере. О Юрии. О его руках, державших меня над бездной Средиземного моря, и о трусливой записке — моей попытке собственноручно перечеркнуть наше будущее.

Я вышла за ворота университетского кампуса, направляясь к трамвайной остановке, как вдруг взгляд зацепился за крупный силуэт тёмно-серого кроссовера. У самого бордюра, поблёскивая под дождём, стояла новенькая Toyota RAV4. Стоило мне поравняться с ней, как автомобиль тронулся и, мягко наехав на край тротуара, перегородил путь. Я замерла, собираясь высказать водителю-наглецу всё, что думаю о такой парковке, но... передняя дверь распахнулась, и из салона вышел мужчина с огромным букетом тёмно-бордовых роз.

Юрий.

Мой разум на секунду отключился. Я застыла посреди тротуара. В суровых декорациях осенней столицы этот мужчина выглядел ещё крупнее и строже, чем на деревянном постаменте в отеле. Плотное чёрное полупальто подчеркивало разлёт его широких плеч. Тёмные волосы были аккуратно зачёсаны назад, а на лице играла едва заметная, тёплая улыбка, согревающая Покровку.

Юрий сделал несколько шагов навстречу и остановился в метре от меня. От него исходило то самое тепло, спасавшее меня когда-то на пирсе в Белеке, и октябрьский ветер вдруг отступил.

— Здравствуй, Кристина, — низкий голос лёг между нами, словно прогоняя осеннюю сырость. В нём не было злости — только спокойная, твёрдая уверенность мужчины, вернувшегося за мной.

— Юра... — едва смогла вытолкнуть я из пересохшего горла.

Пальцы, сжимающие ручку сумки, задрожали. Накопленные обида, страх и гордость исчезли. Я сделала шаг вперед и уткнулась лбом в его пальто, ловя знакомый запах. Юрий нежно обнял меня свободной рукой, прижимая к себе.

— Ты... как ты здесь оказался? Откуда знаешь, где я работаю?

— Ты сама рассказала про Вышку во время прогулки под соснами, забыла? А найти расписание преподавателя на сайте — задача для первокурсника, — он прижал меня крепче. — Ты правда думала, что глупая записка меня остановит? Что я прочитаю и просто вернусь на фабрику пилить доски?

— Я... я думала, так будет лучше. — Вытерев нос о плотную шерсть его пальто, я попыталась отстраниться: страх после измены бывшего всё ещё никуда не делся. — Юра, пойми, Москва — это не Анталья. Здесь всё по-другому. У тебя своя жизнь, бизнес... А у меня съёмная комната на окраине и куча проблем. Я боюсь. Боюсь снова поверить и остаться ни с чем.

Юрий не дал договорить. Он передал мне букет и крепко, надежно прижал к себе обеими руками.

— Посмотри на меня, — негромко сказал он мне прямо в макушку. — Хватит строить баррикады, профессор. Сдавайся. Я искал тебя не для того, чтобы отпускать из-за твоих страхов. Всё, каркас собран, Кристина. Намертво. Садись в машину, нужно согреться.

Я подняла голову, встретилась взглядом и поняла, что спорить больше не хочу. Да и сил не осталось. Мы сели в тёплый, пахнущий кожей салон Тойоты, и кроссовер плавно тронулся с места, увозя нас с Покровки.

В этот вечер Москва словно сбавила безумный темп, подстраиваясь под нас. Юрий припарковал машину в одном из переулков у Тверского бульвара, и мы пошли пешком, укрывшись под его огромным зонтом. Город вокруг шумел, взрывался автомобильными гудками и спешил, но под нашим куполом было тихо. Жёлтые кленовые листья, тяжёлые от сырости, бесшумно падали на капоты машин, а неоновые вывески кофейных витрин дрожали и расплывались в глянцевых лужах.

Шаг в шаг, почти соприкасаясь плечами. Юрий перехватил мою ладонь и спрятал в глубокий карман своего пальто — там было тепло, и его пальцы крепко переплелись с моими. В прохладном воздухе столицы мне то и дело чудился неуловимый, солоноватый привкус Средиземного моря — словно Белек отказывался отпускать нас и дышал в спину сквозь московскую изморось. Мы говорили обо всём подряд: о глупых турецких конкурсах, о строгости его отца, о моих первокурсниках. Юрий негромко смеялся, и этот звук согревал сильнее любого горячего чая. Напряжение, державшее в тисках последний месяц, медленно растворялось.

Удивительно, как странно закольцевалась история. Ещё недавно я замерзала от одиночества в Медведково, слушая сумбурный рассказ Наташки о её безумном аниматоре. А теперь мы все четверо оказались здесь, в одной умываемой дождями столице. Упрямые мужчины своего не упустили: один неделю дежурил у дверей метро на окраине, второй — перегородил дорогу у ворот университета в центре. Их порода не умела отступать, и прямо сейчас, шагая по мокрой Москве, я была этому искренне рада.

Глава 52. Общие шрамы и философия дерева

Дождь за окном маленького кафе в переулках Тверского бульвара то затихал, то принимался стучать по стеклу с новой силой. Внутри было тепло, пахло кофе, корицей и сухими дровами — в углу тихонько потрескивал настоящий камин. Мы расположились за уединённым столиком в глубине зала. Я лениво грела пальцы о большую кружку с облепиховым чаем, чувствуя, как внутри разливается давно забытый покой.

Юрий сидел напротив, расслабленный и домашний. Он снял пальто, оставшись в мягком тёмном джемпере, подчёркивающем широкие плечи. Большие ладони покоились на столе. Стоило мне взглянуть на его пальцы, как к щекам приливал деликатный румянец — тело слишком хорошо помнило каждую секунду нашего турецкого лета.

Разговор незаметно свернул на то, о чём у моря говорить не хотелось. Прошлое требовало ответов.

— Знаешь, Юра... — тихо начала я, глядя на плавающие в чашке жёлтые ягоды. — Я ведь в браке очень хотела детей. С ума сходила, когда видела на улице коляски. Мне казалось, ребёнок скрепит семью, даст новый смысл... Но Тимур был категорически против. Стоило завести об этом разговор — он взрывался. Кричал, что дети помешают карьере, свяжут нас по рукам и ногам, сожрут весь бюджет. Твердил: «Надо сначала встать на ноги, купить квартиру, сделать имя!». Ему просто не нужна была семья.

Юрий внимательно слушал. Его челюсти упрямо сжались, выдавая глухое раздражение. Он молча накрыл мои пальцы своей рукой и слегка сжал их, возвращая мне ощущение реальности.

— Твой бывший — дурень, Кристина. Я тебе это ещё в Турции говорил, — тихо, но весомо ответил он. — Мужчина, ломающий женщину ради своих амбиций, ничего не стоит. Я тоже всегда хотел детей. Очень хотел. И у меня ведь есть свои шрамы.

Я удивлённо подняла глаза. На курорте он казался молодым, крепким кедром, внутри которого просто не могло быть скрытых трещин.

— Ты был женат? — тихо спросила я.

— Был, — Юрий горько усмехнулся и откинулся на спинку стула, переводя взгляд на пламя в камине. — Несколько лет назад мы жили в Нижнем Новгороде. Там была моя первая мебельная фабрика, плод наших с отцом совместных трудов. Я вкалывал со школы, жил на этом производстве. Женился, как думал, по любви. Но довольно быстро выяснилось, что жене от меня нужны только деньги, тусовки и статус. О детях она и слышать не хотела — берегла фигуру. А потом всё рухнуло. Мою фабрику кто-то поджёг. Производство сгорело дотла. Осталось пепелище...

Я молча смотрела, пытаясь представить, каково это — в один миг потерять всё, что строил годами.

— И как жена? — спросила, уже зная ответ.

— Собрала чемоданы в тот же день, как только поняла, что бизнес кончился, а впереди неопределённость, — Юрий иронично прищурился, но во взгляде не было застарелой обиды. Просто констатация факта. — При разводе умудрилась оттяпать нижегородскую квартиру и приличную часть накоплений. Бросила меня на руинах. Тогда я забрал остатки денег, продал старый склад, погрузил в машину личные вещи, чертежи и уехал в Пушкино. Начинать всё сначала. С нуля.

— Господи, Юра... — я крепче сжала его тёплую руку. — Как же ты выстоял?

— У меня осталось главное, — Юрий посмотрел на ладони. — Руки и голова. Деньги никогда не были целью, лишь ресурсом. Мне с детства хотелось создавать нечто прекрасное. А я люблю дерево. Люблю чувствовать его фактуру, тепло, запах. На новой фабрике в Пушкино сразу отказался от дешёвого ширпотреба. Мы работаем только с массивом, качественным металлом, камнем. Каждая вещь, выходящая из цеха, доведена вручную, в неё вложена жизнь. Кое-что — настоящее произведение искусства. И знаешь, сейчас очередь на три месяца вперёд. Люди устали от одноразового хлама и дурновкусия. Они чувствуют, когда мебель сделана добротно.

— Чтобы со временем она становилась винтажной, увеличивая ценность? — я заглянула ему в глаза. — Чтобы с ней не хотелось расставаться, а передавали по наследству, как в старых английских домах?

— Именно, — Юрий мягко улыбнулся, и его пальцы крепче сжали мою ладонь. — Ты нашла самый правильный образ. Дерево ведь живое. Оно, в отличие от пластика, умеет красиво стареть. С годами хорошая мебель только набирает благородство, покрываясь патиной и шрамами времени. Прямо как мы с тобой.

Я слушала, смотрела на его руки и понимала: этому человеку я верю. Передо мной сидел не просто успешный предприниматель, а тот, кто сумел на руинах прежней жизни заново выстроить свой мир. Контраст с Тимуром, умевшим только брать и требовать, казался космическим.

— Ты удивительный, Юрий, — прошептала я.

— Обычный, Кристина, — он наклонился через стол и коснулся губами моих пальцев. — Просто точно знаю, чего хочу. И сейчас мне нужно, чтобы ты была рядом. Без страхов и оглядки на прошлое. Только ты и я.

Позже, когда мы ехали сквозь дождливую октябрьскую ночь в Медведково, я смотрела на бегущие по стеклу капли и думала о его словах. Дерево пускает новые побеги даже после пожара, становясь лишь крепче. Возможно, наши шрамы действительно были нужны для того, чтобы совпали линии наших судеб. Москва за окном больше не казалась серой и унылой. Изломанные изгибы её Садовых и Третьих колец словно нарисовали на карте наши собственные годовые кольца, закольцевав историю. Среди миллионов чужих, зашторенных окон я наконец нашла свой приют, где меня ждало настоящее, живое тепло.

Глава 53. Сибирская шишечка и две полоски

Осенний быт на улице Грекова закрутился в новом, сумасшедшем ритме. Возвращение мужчин перевернуло нашу размеренную медведковскую жизнь. Юрий почти каждый вечер встречал меня после работы, и в его уютной «Тойоте», укутанная надёжной заботой, я забывала о проблемах. Но если наши отношения напоминали спокойное, глубокое течение, то в соседней комнате у Наташки с Андреем ежедневно искрило, как оголенные провода под дождём.

Андрей, как и следовало ожидать, вскоре переехал к нам — просто перетащил свой вечный рюкзак в комнату Натальи и остался, как будто тут и родился.

В тот вечер я пришла домой пораньше, добравшись на метро. Едва разувшись в прихожей, услышала доносящийся с кухни возмущенный голос подруги, то и дело прерывающийся её же сдерживаемым смехом.

— Андрей, ты издеваешься надо мной?! — гремела Наташка, сердито звеня кастрюлями. — Тридцать один год мужику! Устроился в курьерскую службу на свою голову! Я тебя просила забрать мой заказ из ателье на Бабушкинской? Просила! Каким образом ты умудрился уехать на этом своём самокате к чёрту на рога, скажи мне, о повелитель двух колёс?!

Я с улыбкой заглянула на кухню. Наташка в своём неизменном тёплом халате стояла у плиты, грозно уперев руки в бока. А за столом, поджав ноги под табурет и нежно заглядывая ей в глаза, сидел взъерошенный Андрей. Рядом на стуле сиротливо примостилась его огромная курьерская термосумка.

— Ну, Наташ, ну Шишечка моя сибирская, не бухти! — Андрей широко улыбнулся и примирительно вскинул руки. — В этом вашем приложении навигатор заглючил! Он мне показал кратчайший путь. Я еду, ветер в харю, Москва блестит, думаю о тебе... Очнулся — хоп, вокруг какие-то серые дома, промзона, и указатель «Алтуфьево». Я же не виноват, что у вас тут районы так похожи!

— Какая я тебе Шишечка?! — Наташка резко повернулась к нему, хотя в её глазах уже вовсю прыгали весёлые чертята. Она шутливо замахнулась на него полотенцем. — Я тебе сейчас уши оборву, навигатор ты комнатный! Курьер несчастный, все кроссовки уже сбил. Нет, ну назвал бы там… зайкой, или белочкой, а то придумал позывной «Шишечка сибирская»!

— Самая настоящая Шишечка! — Андрей вскочил, обхватил Наташку за талию и уткнулся носом в её шею. — Сибирская, пахучая, сладкая моя Шишечка. Ну прости своего дурака, а? Я всё исправил, в ателье завтра к девяти утра лично пешком добегу.

Наташка попыталась для приличия пару раз дёрнуться, но куда там — обмякла в объятиях, тихонько фыркнула и запустила пальцы в его взъерошенные волосы.

— Ладно уж, горе моё луковое... Иди руки мой, ужинать будем, — проворчала она с такой безграничной нежностью в голосе, что вся кухня словно согрелась. Андрей действительно обожал её. Он мог быть трижды раздолбаем, путать адреса и ветки метро, но то, как он смотрел на Наташу, как называл её то «шишечкой сибирской», то просто «моя шишечка», не оставляло сомнений — парень влип по-крупному.

Я тихонько проскользнула в свою комнату, чтобы не мешать влюблённым, и прикрыла дверь. Радость за подругу до сих пор вызывала улыбку, но стоило мне остаться наедине, как навалилась странная, тягучая слабость.

В последние несколько дней тело вело себя непривычно. Постоянно клонило в сон, ритуальный утренний кофе в ВШЭ вдруг начал казаться отвратительным на вкус, а от любимых духов накатывала резкая тошнота. Сначала я списывала всё на смертельную усталость, осеннюю акклиматизацию после Турции и стресс от занятий. Но сегодня, когда по календарю в телефоне в сотый раз перепроверила даты, вместо мыслей осталась лишь одна, оглушительная догадка.