Клан Ника

Я положил отвёртку на пульт, достал «Усмиритель» из кобуры, что я купил у Вейр Тассы, положил рядом с рукой, не в руку, а рядом, чтобы был под рукой, если понадобится, подошёл к двери рубки, открыл.

У двери стоял каэр, большой, в тёмной броне, потёртой, местами ржавой, но подогнанной по телу, как вторая кожа, и эта броня была не просто металл, а система: нагрудная пластина с тремя ремнями на спине, наплечники с клеймами клана Торр, набедренные щитки на медной проволоке, и под бронёй обязательно термобельё с вшитыми медными нитями, отводящее пот и распределяющее тепло, без которого каэр давно бы сварился в этом снаряжении. Лицо было широкое, плоское, с тёмными глазами, в которых ничего не читалось, потому что каэры вообще не читаются. В руке он держал пистолет, парализующий, тот же «Усмиритель», что и у меня, но сломанный, с заклинившим спусковым механизмом, и держал его за ствол, как молоток, и для него пистолет был инструментом, не оружием.

— Я Раг, — сказал он. — Торр. Слышал, ты чинишь.

— Чиню. Что у тебя?

Раг протянул пистолет плоскостью ладони вперед, точно собираясь удержать на ней пролитую воду. Я взял, осмотрел: заклинило спусковой рычаг, и я открыл затворную коробку, и внутри был песок, грязь, пыль от ржавчины, было видно каэр не чистил пистолет давно. «Усмиритель» был стандартным парализующим пистолетом, которым на Перекрёстке пользовались все, кто хотел жить без случайных выстрелов: заряд на тридцать выстрелов от одной энергоячейки, радиус поражения до восьми метров, температурный лимит в минус двадцать, при более низких температурах заряд садился на треть. Я достал щётку, ветошь, масло, и чистил долго, молча, а Раг стоял в дверях и смотрел, как я чищу, не на пистолет, а на мои руки.

— Садись, — сказал я. — Долгое дело.

Раг не сел, Раг стоял, пока я чинил, и я собрал пистолет, проверил спуск: мягкий, чёткий, без задержки, и вернул пистолет. Раг даже не стал осматривать устройство — просто перекинул его в пальцах, словно заранее был уверен в моей работе. Каэры вообще мыслили иначе: они убеждались в исправности не глазами, а на ощупь, оценивая тяжесть железа в ладони. Именно за эту способность каэров недолюбливали на Перекрёстке. В конце концов, человеческое слово всегда есть шанс подвергнуть сомнению, но против ощущения металла в руке не поспоришь.

— Давно не чистил, — сказал я.

— Давно, — ответил Раг.

— Почему не чистил?

— Не было щётки. Масло было. Щётки, нет.

— У меня есть. Возьми мою.

Я достал из ящика малую щётку с деревянной ручкой, потёртой от долгого употребления, с въевшимся в дерево маслом, с щетиной, которую я столько раз подрезал, что она стала короткой и жёсткой и чистила лучше любой новой. Протянул. Раг посмотрел, не взял секунду, две, потом взял и положил в карман брони. Я понял в этот момент: каэр не просит, каэр не отказывается, каэр берёт, если считают нужным дать, и я считал нужным дать, и он взял, и это была, может быть, первая сделка, между нами, не измеренная в деньгах.

— Почему не купил щётку?

— Не продают. На Перекрёстке щётки для оружия не продают. Масло, да. Тряпки, да. Щётки, нет.

— Почему не продают?

— Не знаю. Может быть, потому что тот, кто чистит, не тот, кто стреляет. Тот, кто стреляет, не чистит. Тот, кто чистит, не стреляет. На Перекрёстке так. Клан Сарр держит оружейный рынок Восточного сектора, и в их интересах, чтобы у стрелков не было щёток, а у чистильщиков не было оружия: две разные услуги- кредиты в кассу Сарр.

— А ты сам? Ты как?

— Я стреляю. И чищу. Теперь.

— Теперь?

— Теперь. Раньше не чистил. Теперь чищу. У тебя научился.

— Я не учил тебя.

— Ты дал щётку. Это и есть учил.

— Понял.

— Не понял. Запомнил.

— Запомнил.

— Сколько с меня?

— За щётку ничего. За работу три тысячи.

— Почему ничего за щётку?

— Это щётка. Не работа.

— Понял.

— Не понял. Запомнил.

— Запомнил.

Раг достал деньги не из кошелька, а из внутреннего кармана брони, плотной пачкой, перевязанной кожаным шнуром, развязал, отсчитал три купюры, положил на пульт, не протянул мне, а положил. Я взял. Раг повернулся и ушёл без слов, тяжело, медленно, не оглядываясь, и его шаги на пыли почти не звучали. Я закрыл дверь, положил деньги в ящик, сел, взял отвёртку, продолжил работать над консолью. Три тысячи, маленький заказ, может быть, единственный, может быть, нет, я не знал.

Через день он вернулся. Я услышал шаги и уже знал, кто: те же тяжёлые, тихие, неслышные. Я не положил отвёртку, не достал пистолет, подошёл к двери, открыл. Раг стоял у входа с другим пистолетом в руке, тоже сломанным, не «Усмиритель», а другим, побольше, потяжелее, с двойным стволом.

— Аналитик, модель?

— «Молот-2». Каэрское производство. Клан Торр. Серия 4408. Состояние, нерабочее. Предположение, повреждение обоймы.

— Понял.

— Не понял. Запомнил.

Я обратился к Рагу:

— Давай сюда.

Раг протянул пистолет. Я осмотрел: обойма была деформирована, песок и грязь внутри, один контакт отошёл. Я чистил, и правил, и собирал, потом собрал, проверил, вернул. «Молот-2» был оружием, которое клан Торр ставил на периметр своих северных территорий: тяжёлый, с двойным стволом, рассчитанный на ближний бой с пиратскими штурм ботами, и каждый взрослый каэр Торр носил его с восемнадцати лет, как знак совершеннолетия, как клановую метку. В обойму «Молота» клали двенадцать зарядов, по числу боевых постов в каэрском клане, и никто из Торр не помнил, когда и почему это стало правилом, но правило держалось три столетия. Раг принёс свой, личный, с клеймом на рукояти, и отдал мне в руки, не проверив мои намерения, и это было то, что у каэров называется «доверием без доверия».

— Сколько с меня?

— Тоже три.

Раг достал деньги, отсчитал, положил, но не ушёл, стоял. Я ждал. Раг молчал, я молчал, и молчание было длинное, неловкое для меня, привычное для Рага, и я ждал. Каэрское молчание не пустота, оно имеет структуру, оно растёт, оно упирается в стену, и в какой-то момент оно либо ломает стену, либо отступает, и третьего не дано.

— Ты живёшь здесь? — спросил Раг наконец.

— Здесь, — ответил я.

— На «Грозном»?

— Да, на «Грозном».

Раг молчал долго, и я уже начал думать, что он скажет ещё что-то или уйдёт, и он сказал.

— Мой отец рассказывал про этот корабль. Я был мальчишкой, и он рассказывал, что лежит такой крейсер, никто его не трогает. Я спросил, почему. Он сказал, потому что не наш. Я спросил, чей. Он сказал, ничей. Я не понял. Он сказал, поймёшь потом.

— Понял потом?

— Нет. Не понял. До сих пор.

— Что понял тогда?

— Что ничей, это не значит, ничей. Это значит, не наш, не ваш, не их, чей-то, но чей, отец не сказал, или не знал, или знал, но не сказал, и каэры не говорят всё, даже сыновьям.

Клан Торр, из которого Раг ушёл пять лет назад, держал оборону северных территорий Перекрёстка три столетия подряд, и за эти три столетия у них сложилась своя, отдельная от других каэров, манера хранить знания: отец говорил сыну то, что считал нужным, и не говорил того, что считал лишним, и сын узнавал остальное сам, или не узнавал никогда, и третьего не было дано.

— А ты? Ты говоришь всё?

— Нет.

— Почему не говоришь всё?

— Потому что я не знаю всего. И потому что, что знаю, не моё. Отцово. А отцово, это не моё. Пока.

— Пока?

— Пока. Может быть, потом. Может быть, нет. Я не знаю.

— Хочешь, зайди, — сказал я. — Посмотри.

Раг стоял, думал. Я видел, как он думает, не по лицу, лицо было каменное, а по плечам: плечи у Рага были большие, тяжёлые, и когда он думал, они чуть поднимались, чуть, я заметил, и это было, наверное, единственное, что я мог прочитать на каэре.

— Ладно, — сказал Раг. — Зайду.

Я провёл его в рубку, потом в коридор, потом в архив, и Раг шёл за мной, осматривался, молчал. В архиве он остановился, осмотрелся: полка с Кристаллами Памяти Древних, ящик с имплантами, журнал Маэстро на столе, открытый на первой странице. Раг подошёл к полке, взял один Кристалл, тёмный, холодный, тяжёлый, повернул в руке, положил обратно, не сказав ни слова. Кристаллы, найденные мной в трюме «Грозного» два месяца назад, были размером с фалангу пальца, с матовым отливом, и при касании едва заметно теплились, будто в них дремало что-то живое, что не просыпалось без причины, и ни один из тех, кому я давал их подержать, не нашёл что сказать, и Раг не нашёл.

— Что это, не знаю, — сказал я. — Аналитик говорит, артефакт Древних. Но я не понимаю, что это значит.

— Древние, — сказал Раг. — Я слышал. Но не видел.

— Кто тебе говорил о Древних?

— Отец. Мало. Говорил, что есть, что были, что ушли. Не говорил, куда.

— А ты спрашивал, куда ушли?

— Спрашивал. Один раз. Он сказал, не лезь. Я не лез. Пять лет не лез. Теперь, может быть, полезу.

— Почему теперь?

— Потому что увидел. Кристаллы. Журнал. Это не слухи. Это вещи.

— Вещи.

— Да. Слухи, это слова. Вещи, это вещи. Слова можно забыть. Вещи, нет. Если вещь лежит, значит, кому-то надо было, чтобы она лежала. Если кому-то надо было, значит, был кто-то. Если был кто-то, значит, можно понять, кто.

— Логично.

Я показал журнал. Раг сел за стол, открыл, читал долго, перелистывал медленно, страницу за страницей, как будто каждое слово в нём было важное. Я отошёл к ящику с имплантами, достал один, проверил на стенде, работал, положил обратно, достал другой, проверил, работал, положил. Я делал это, чтобы не смотреть на Рага, чтобы дать ему читать, чтобы не мешать.

Раг дошёл до последней страницы, я не видел, я стоял спиной и проверял имплант. Я услышал, что он перестал перелистывать, обернулся. Раг сидел, смотрел на страницу, лицо было каменное, плечи чуть поднялись секунду, две, три. Я не понял, может быть, ему не нравилось, может быть, нравилось. Раг закрыл журнал аккуратно, положил на стол, встал, повернулся ко мне, лицо ничего не выражало, плечи опустились. На последней странице журнала Маэстро стоял символ: четыре концентрических круга с точкой в центре, тот же символ, что я видел на стержне в кармане, на панели модуля, на пломбе на переборке «Грозного», и я не знал тогда, что Раг узнал его, не знал, что у него дома, в бараке клана Торр, на столе лежал точно такой же стержень, парный к моему, и что отец отдал ему этот стержень при уходе со словами, которые Раг помнил, как помнят клятву: «Когда поймёшь, зачем она, вернёшься».

— Хороший корабль, — сказал Раг. — Я приду ещё.

— Приходи. Тут всегда есть, что чинить.

Раг ушёл. Я стоял в архиве, смотрел на закрытый журнал, думал: что-то произошло, я не понимал, что, но чувствовал. Раг не был разочарован, Раг не был впечатлён, было что-то третье, я не знал что. Может быть, он увидел то, что не должен был, может быть, он вспомнил то, что забыл. Я стоял, смотрел на журнал, думал: ладно, может быть, вернётся, может быть, нет.

Я не знал, что дальше Раг вернётся, что он начнёт приходить каждый день, что через несколько месяцев он скажет: «Я ухожу от Торр. И остаюсь здесь.» Я не знал этого тогда, не знал, что Раг увидел в журнале, не знал, что у него дома лежал такой же стержень, как у меня, что его отец дал ему его при уходе, что он пять лет не понимал, зачем, что он понял в тот момент, когда увидел символ, четыре круга с точкой, тот же, что на моём стержне, тот же, что на панели модуля, тот же, что на последней странице журнала Маэстро. Я не знал, я увидел только, что он замер на секунду, потом закрыл журнал, сказал: «Хороший корабль. Я приду ещё», и ушёл. Я не понял, я подумал, может, ему не понравилось, может, он разочарован. Я ошибался, я ошибался все сто. Он не разочаровался. Он испугался. Или встретил. Я не знал, что хуже.

Через два дня Раг вернулся. Я услышал шаги, те же, тяжёлые, тихие, неслышные, открыл дверь. Раг стоял без пистолета, без ничего, просто стоял, и я понял: каэр, который приходит без оружия в чужой дом, приходит с собственным решением, и первые два визита были сделкой, третий был выбором, а выбор у каэров Торр, это не шаг, это обряд.

— Помощь нужна? — спросил он.

— Не откажусь.

— Чем помочь?

— Двигатель малой лодки. Той, что у восточного борта. Заклинило.

— Покажи.

Я повёл Рага к лодке. Малая лодка была старая, ржавая, лежала у борта «Грозного» на каменных блоках, и я работал над её двигателем три дня и не мог понять, в чём дело. Раг осмотрел долго, молча, потом достал из кармана брони малый ключ, не похожий на мои, повернул гайку, что я не мог отвернуть, достал другую деталь, потом третью, положил на камень, осмотрел, кивнул, поднял глаза. Ключ был каэрской работы, из легированной стали, с клеймом клана Торр в виде двух скрещенных молотов, и в секторе Перекрёстка такие ценились дороже золота, потому что держали нагрузку, на которую не были рассчитаны, и передавались от отца к сыну.

— Подшипник, — сказал он. — Разбился. У тебя нет запасного?

— Нет.

— У меня есть. Принесу завтра.

— Принеси.

Раг принёс на следующий день, не один, а с подшипником, и с двумя малыми гайками, и с куском провода, что я не просил. «Может, пригодится», сказал он. Я взял, пригодилось. Мы работали молча час, два, и Раг работал хорошо, не быстро, не медленно, а ровно, как машина, и я не знал, что каэры умеют работать ровно, я думал, они работают рывками. Раг работал ровно, может быть, это был он, может быть, это было его отцовское, и в этой ровности была привычка к труду, и который не ищет награды.

— Где ты этому научился? — спросил я.

— У отца. Он учил. Долго. Я не хотел. Он заставлял. Я учился. Теперь, спасибо.

— Теперь?

— Теперь. Тогда, нет. Тогда, ненавидел. Теперь, спасибо. Разница.

— Большая разница.

— Не большая. Время. Время, это разница. Тогда, ненавидел. Теперь, спасибо.

— А мать?

— Нет матери. Была. Ушла. Рано. Не помню. Отец, один. Воспитывал. Учил. Заставлял. Спасибо ему.

— Он жив?

— Не знаю. Может быть. Может быть, нет. Не писал. Пять лет. Каэры не пишут. Каэры приходят. Или не приходят. У каэров Торр, в отличие от кланов Марак и Дорн, не было обычая передавать письма: если нужно сказать, говорили лично, а если не могли, молчали, и молчание тоже было посланием, и за пять лет Раг получил от отца одно такое послание, пустое, длинное, ни о чём и обо всём.

— А ты придёшь к нему?

— К нему?

— К нему, к отцу.

— Не знаю. Может быть. Может быть, нет. Не сейчас.

— Ладно.

— Не ладно. Но, ладно. Пока.

— Пока.

Через час двигатель работал. Я запустил, прослушал: ровно, гулко, хорошо. Я заглушил. Звук работающего двигателя, который ты собрал сам, всегда кажется тебе лучше, чем он есть, потому что в нём слышно не только металлическое гудение ротора, но и твоё собственное напряжение, отпущенное, и твоё «я смог», и твоё «ладно, продолжим».

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Я давно не работал руками. Забыл, как это.

— Привычка возвращается быстро.

— Да. Как езда на велосипеде.

Я молчал, я не знал, что сказать. Я слышал слово «велосипед» на Земле, здесь, от Рага, от каэра, который, по всем моим представлениям, не должен был знать этого слова. Я улыбнулся, маленько, не широко, маленько.

— Что такое велосипед? — спросил я.

— Не знаю. Я где-то слышал это слово. Откуда, не помню.

— Велосипед, это два колеса, между ними рама. Сидишь, крутишь, едешь.

Раг посмотрел на меня долго, глаза у него были тёмные, и в них ничего не читалось, но в этот раз я увидел, может быть, мне показалось, может быть, нет, я увидел, что он считает, считает что-то, не деньги, не время, что-то другое, может быть, вероятность, может быть, решение, и я ждал, и не торопил.

— Ты с Земли? — спросил Раг.

— Да.

— Я слышал о Земле. Не верил.

— Теперь веришь?

— Теперь вижу.

— Что видишь?

— Что велосипед, два колеса и рама. Что ты говоришь, как человек, что видел. Что ты чинишь, как человек, что знает. Что ты живёшь на корабле, что не наш. Что у тебя в архиве лежат Кристаллы Древних. Что ты не лезешь в них. Что ты чинишь, и продаёшь, и молчишь. Что ты не боишься. Должен бояться. Не боишься. Это, земное. Может быть.

— А каэрское?

— Каэрское, это бояться и идти. Не бояться и не идти. Это не каэрское. Это другое.

— Какое?

— Не знаю. Может быть, ничье. Может быть, Земли. Может быть, Древних. Я не знаю.

— А ты? Ты чей?

— Я Торр. Был.

— Был?

— Был. Теперь, не знаю. Ушёл. Пять лет назад. Не порвал. Ушёл.

— Почему ушёл?

— Долго. Не сейчас.

— Ладно.

— Не ладно. Но не сейчас.

— Когда сейчас?

— Не знаю. Может быть, через неделю. Может быть, через год. Может быть, никогда. Каэрское, когда скажут, не когда хотят, а когда скажут. У каэров Торр было правило, которое я узнал позже: человек не выбирает момент для слов, момент выбирает человека, и если человек говорит раньше момента, слова звучат пусто, а если позже, слова звучат тяжело, и Раг ждал своего момента пять лет.

— А ты, когда скажешь?

— Не знаю. Может быть, через неделю. Может быть, через год.

— Ладно.

— Не ладно. Но, ладно. Пока.

— Пока.

Молчание, длинное, неловкое для меня, привычное для Рага. Я стоял, смотрел на лодку, думал: Раг слышал слово «велосипед», Раг слышал о Земле, Раг не помнит, откуда, может быть, от отца, может быть, от стержня. Я не знал про стержень, не знал, что у Рага дома, в бараке клана Торр, на столе лежал стержень, точно такой же, как у меня, парный, что его отец дал ему при уходе, что Раг пять лет не понимал, зачем, что он понял, когда увидел символ. Я не знал ничего из этого, я узнал через несколько месяцев, когда Раг впервые показал мне свой стержень, когда мы стояли перед входом в Ядро, когда было поздно отступать. Барак клана Торр, где жил Раг, стоял в северной части Перекрёстка, рядом с тремя ремонтными ангарами клана, и каждый вечер Раг возвращался туда, к опустевшему столу, на котором лежал стержень, которого он не понимал, и каждый вечер не прикасался к нему, потому что ещё не пришёл момент.

— Я приду ещё, — сказал Раг.

— Приходи. Тут всегда есть, что чинить.

Раг ушёл. Я стоял у лодки, смотрел ему вслед: тяжёлые, тихие, неслышные шаги, как будто его и не было. Я знал одно: он пришёл, первый, кто пришёл не за имплантами, не за информацией, не за знакомством, а пришёл работать руками, и это, наверное, было что-то, может быть, ничего, может быть, всё.

Я вернулся в рубку, сел в центральное кресло. Семь кресел, одно моё, шесть пустых. Семь кресел рубки «Грозного» были установлены по уставу Конкорда, по числу боевых постов: командир, штурман, оператор щитов, артиллерист, связист, инженер, медик, и я занимал кресло инженера, а шесть других пустовали, и пустовали давно, может быть, столько же, сколько сам «Грозный» лежал в северной пыли, и кресла были стандартные, конкордовские, с подголовниками из потёртой кожи, с регуляторами высоты, которые давно не двигались, и с гравировкой на подлокотниках: «Грозный-7714, экземпляр 4». Я думал об Орре, о её «не лезь один, найдёшь, с кем, приходи». Я нашёл, может быть, может быть, нет. Я знал одно: Раг вернулся дважды, и это, наверное, было начало, не клана, пока не клан, но начало чего-то.

— Пришёл? — спросил я себя. Вслух. Тихо.

— Пришёл, — ответил я. Вслух. Тихо.

— Зачем пришёл?

— Не знаю.

— А ты?

— Тоже не знаю.

— Тогда?

— Тогда подождём.

— Подождём?

— Подождём. Может быть, он вернётся. Может быть, нет. Может быть, скажет, зачем. Может быть, нет. Подождём.

— Орра говорила, не лезь один.

— Орра говорила.

— Орра.

— Орра.

Я замолчал. Я знал одно: Раг вернулся дважды, и это, наверное, было начало, не клана, пока не клан, но начало чего-то. Я не знал, что это, начало клана, я узнал позже, но начало было именно в тот день, в тот вечер, с пистолетом, что я починил, с лодкой, что мы собрали, со словом «велосипед», что Раг слышал откуда-то и не помнил откуда, с вопросом «ты с Земли?» и ответом «да», с семью креслами, и одним моим, и шестью пустыми. Я не знал, что это, начало, я знал одно: я не был один. Может быть, это было мало, может быть, это было всё, я не знал. Я закрыл глаза, не спал, просто закрыл, и думал о шагах, тяжёлых, тихих, неслышных. Я знал одно: я двигался вперёд, я не мог иначе, так я начинал всегда, так я начинал на Земле, так я начинал здесь.

Глава 12

Стук в дверь был тихий, мелкий, привычный, не Рага, тяжёлый и неслышный, а именно тихий, и я услышал его, не положил отвёртку, не достал пистолет, подошёл к двери, открыл. У входа стояла варх, худая, бледная, в тёмном плаще с поднятым воротником, и плащ был не просто ткань, а многослойная система из прорезиненного внешнего слоя и внутреннего кармана, в котором вархи носили то, что не должны были видеть чужие. Глаза у неё были большие, тёмные, не мигали, и вархи не мигают, и никто на Перекрёстке не знал почему.

Вархов я видел на Перекрёстке немного, и главным образом Кейра, того, что наблюдал за мной в хабе в первый день и что потом исчез. Вархов на Перекрёстке было, может быть, двадцать на всех, может быть, меньше, и жили они обособленно, не в секторе, не в клане, не в хабе, каждый сам по себе, иногда собирались, иногда расходились, и никто не знал когда и где, они знали, другие нет, и это было то, что отличало вархов от клановых: клановые знали друг друга, вархи знали всех, разница.

Варх у двери была не похожа на Кейра, Кейр был, может, старше, эта, моложе, может, мне показалось, потому что у вархов возраст не читается, они выглядят на то, что хотят, если хотят на тридцать, на тридцать, если хотят на пятьдесят, на пятьдесят, и эта хотела на тридцать, может быть, я не знал, я знал одно: она была варх, и она пришла ко мне.

— Я Сира, — сказала она. — Сиар. Можно войти?

— Зачем тебе?

— Я продаю информацию. Купи, и узнаешь.

Я молчал, я узнавал стиль. Кейр говорил то же самое, но это был не Кейр, это была женщина, другая, и голос у неё был тихий, ровный, без интонации, как у Кейра, может быть, у всех вархов голос был такой, может быть, только у тех, кто продавал информацию, я не знал. Я отступил в сторону.

— Заходи.

Сира вошла, осмотрелась, не торопясь, и я закрыл дверь. Сира прошла в рубку, осмотрела пульт, карту на нём, журнал в углу, ящик с имплантами, осмотрела, и ничего не тронула, села в кресло напротив центрального, не в центральное, а напротив, и я не сел, я стоял, я ждал. Кресла в рубке были стандартные, конкордовские, с подголовниками из потёртой кожи, с регуляторами высоты, которые давно не двигались, и с гравировкой на подлокотниках: «Грозный-7714, экземпляр 4», и Сира выбрала кресло напротив моего, не рядом, не через рубку, а напротив, и я понял в этот момент, что для варха «напротив» это позиция, с которой удобно наблюдать, и не удобно защищаться, и Сира выбрала наблюдать.

— Что за информация? — спросил я.

— О тебе. Я знаю, кто ты, откуда, чем был, что починил, кому продал.

— Это обо мне. Я уже знаю.

— Но ты не знаешь, кто ещё знает. Я знаю. Плати, скажу.

— Сколько?

— Пять тысяч.

— Тысяча.

— Три.

— Две.

— Ладно. Две.

Я достал деньги, отсчитал две купюры, положил на пульт, не протянул, а положил. Сира посмотрела на деньги, не взяла секунду, две, потом взяла, убрала в складку плаща, и я не знал, куда именно, потому что вархи прятали деньги, как будто их не было, как и всё остальное, и в плащах у них было не меньше десяти потайных карманов, и каждый был снабжён экранирующей нитью, не дававшей сканерам увидеть, что внутри, и это знали все, кто пытался обыскать варха, и никто не находил, и вархи уходили, и деньги уходили с ними.