Клан Ника

— Лейн?

— Тихо. Минуту.

Я хранил молчание. Лейн не сводил с меня глаз, и спустя пару минут я уловил, как его дыхание стало прерывистым. Я приоткрыл веки. Он застыл, уставившись в монитор, даже не моргая. Было очевидно: он стал белее мела по сравнению с тем, каким вошел в комнату. Когда он наконец обернулся, в его расширенных темных зрачках плясали тревожные искры, а пальцы едва заметно подрагивали. В этот миг до меня дошло: он наткнулся на нечто запретное, скрытое где-то внутри меня. И самое страшное заключалось в том, что я понятия не имел, что именно он там разглядел, а он прекрасно осознавал мое неведение.

— Это, что это? — спросил Лейн.

— Что?

— У тебя в нейросети, фрагмент кода. Я не могу его идентифицировать. Не могу. Он не соответствует ни одной базе. Ни пиратской, ни современной. Ни даже архивной. Я не знаю, что это. Современный код пишется под задачу, под функцию, под инструмент, и в нём есть цель, и цель читается. Этот код не имеет цели, он не написан, он вырос, как кристалл, как квантовая пыль в аномальной зоне, и в нём нет ни одной строки, которую я могу отнести к автору, и это значит, что либо автор не человек, либо автор не из этого времени, и третьего не дано.

— И что?

Лейн хранил молчание, затягивая паузу. Я терпеливо ждал. Раг, застывший у самого выхода, не сводил с него глаз; я заметил, как едва заметно дрогнули его плечи, но Лейн этого не видел. Он смотрел только на меня, и наконец, нарушив тишину, заговорил.

— Это красиво.

— Что?

— Код. Он, красивый. Я никогда не видел такого красивого кода. Это не программирование. Это, что-то другое. Современный код, утилитарен, он написан, чтобы делать что-то. Этот, другой. Он написан, чтобы быть. Это не функция. Это, структура. Как музыка. Ты можешь слушать музыку и не понимать нот. Но ты чувствуешь, что это музыка.

Смутная догадка подсказывала мне: Лейн подошел к какой-то невидимой черте. Он первым разглядел за сухими строками кода нечто грандиозное — пожалуй, даже превосходящее мое собственное понимание. Сомнений не оставалось: Лейн был одержим. Именно это качество выделяло его среди прочих арканов, привыкших мыслить сугубо прагматично. Лейна влекла эстетика алгоритмов, их изнанка и тайна. А подлинная страсть не терпит светских условностей и не идет на компромиссы. Лейн оставался искренним до конца.

— Я не могу это расшифровать, — сказал Лейн. — Но я могу это, услышать. Если ты разрешишь.

— Услышать?

— Через нейросеть. Если ты дашь мне доступ, не к сканированию, а к прямому контакту, я услышу, что код говорит.

Я думал. Это был риск. Лейн мог сделать что угодно, потому что через прямой контакт можно было залезть в мою голову глубоко, и Лейн мог стереть мне память, мог подсмотреть мои мысли, мог убить, может быть. Я не знал Лейна. Но я знал одно: Лейн был одержим, а одержимый не убивает то, что любит. Лейн любил код. Код был во мне. Лейн не убьёт меня. Я решил доверять, частично.

— Ладно. Но в присутствии Рага. И Сира будет. Если что, они остановят.

— Договорились.

Прошло совсем немного времени, и собрались все участники. Сира не сводила с Лейна пристального, неподвижного взгляда, храня абсолютное молчание. По традиции, Раг занял позицию у выхода, преграждая Лейну путь. Понимал ли тот это? Возможно, да, а может, и нет. Теперь в тесном пространстве рубки находилось четверо. Я отметил про себя, что это явно перебор — и по моим изначальным планам, и по личным желаниям. Что-то неуловимо изменилось, хотя осознать природу этих перемен я пока не мог.

— Закрой глаза, — раздался голос Лейна. — Расслабься. Я контролирую. Если что не так Раг остановит.

Погрузившись в темноту с закрытыми глазами, я ощутил на коже дрожь, сменившуюся низким гулом. Эта неозвученная музыка проникала прямо в плоть. Разум отказывался это анализировать, но внутреннее чутье подсказывало: где-то в первозданной глубине — глубже сознания, ниже уровня корабля, под самой корой планеты или даже за пределами космоса — что-то откликается на мое присутствие. Нечто знало обо мне. Прислушивалось. Отвечало. Ответ этот не состоял из фраз или образов; он лежал за гранью языков и форм, в точке зарождения всего сущего. Тон гудения Аналитика резко повысился. Создавалось впечатление, что система тоже слышит этот сигнал и подает голос в ответ. В этот момент меня пронизала догадка: Аналитик вовлечен в происходящее точно так же, как я, как опорный стержень, как кольца механизма, как вообще всё вокруг. Все мы были лишь частями неведомого инструмента, на котором кто-то перебирал струны, оставаясь за гранью понимания.

Через пять минут я открыл глаза. Лейн смотрел на меня, лицо у него было белое как бумга, руки дрожали, сильно. Сира стояла у стены, и не мигала, и её глаза были больше, чем обычно, маленько, чуть-чуть. Раг стоял у двери, и его плечи были подняты, и его рука лежала на рукояти ножа, может быть, пистолета, я не видел. В командном отсеке стояла непривычная тишина. Она превосходила всё, к чему я привык: и часы пустой изоляции, и время рядом с Рагом или Сирой, и даже моменты, когда здесь находились все сразу. Это молчание казалось особенным — не мертвым, а внимающим. Интуиция подсказывала: в помещении завелось постороннее присутствие. Помимо нас, мигающих индикаторов, паяльника и тайного предмета в моем кармане, кто-то незримо прислушивался к происходящему. Некто укрылся внизу. Некто, кому ведома истина. Разум еще не осознал угрозы, но тело уже реагировало на нее.

— Ты слышал? — спросил Лейн.

— Что?

— Что-то. Что-то ответило.

— Я не слышал. Я чувствовал.

— Что чувствовал?

— Что я не один. Что что-то, под нами. И оно знает, что я здесь.

— Где, под нами?

— Не знаю. Глубоко. Далеко. Может, под кораблём. Может, под планетой.

— Оно, враждебно?

— Не знаю. Может, да. Может, нет. Может, никак. Просто, есть.

— Просто, есть?

— Да. Как воздух. Как гравитация. Просто, есть. Не друг, не враг. Есть.

— Это страшнее.

— Может быть. Может, нет. Я не знаю. Я чувствовал. Я не боялся.

— Не боялся?

— Нет. Может быть, должен был. Не боялся. Не знаю, почему.

— Я боялся.

— Ты?

— Я. Я, аркан. Я, программист. Я, третий наследник Дома Эйлан. Я боялся. Ты, техник, с пиратской нейросетью, не боялся. Это, не нормально. Арканы боятся всегда, когда есть чего бояться, и когда нет, тоже боятся, потому что арканы знают, что боязнь, это профессия, а не чувство, и кто перестаёт бояться, перестаёт быть арканом, и я перестал, на пять минут, и это было, может быть, самое странное, что со мной случалось.

— Я не нормальный.

— Знаю. Поэтому, здесь.

Лейн молчал долго, и я ждал, и Раг молчал, и Сира молчала, и в рубке было тихо, только гудение Аналитика, маленькое, тихое, и гудение, может быть, было ответом, может быть, нет. Я ждал, и Лейн заговорил.

— Дом Эйлан не должен об этом знать. Никто не должен. Если узнают, заберут тебя. Заберут код. Изучат. Возможно, убьют.

— Тогда, молчи.

— Я молчу. Но я остаюсь. Я хочу понять. Что это. Кто это. Зачем.

— Ладно. Оставайся.

На следующие сутки Лейн составлял отчет для Дома Эйлан. Это был рядовой рапорт, который он набивал на планшете прямо в рубке, на моих глазах. Я заглядывал ему через плечо: лаконичные формулировки, сугубо деловой стиль. Текст гласил: «Миссия выполняется. Никаких отклонений. Слежу за ситуацией. Сроки пролонгирую. Эйлан». Я лишь едва заметно, чуть приподняв уголки губ, усмехнулся.

— Аномалий не обнаружено? — спросил я.

Лейн обернулся, посмотрел на меня: глаза горели, руки не дрожали, в этот раз нет.

— Если я скажу, что обнаружил, они пришлют кого-то ещё, того, кто не влюблён в код, того, кто заберёт тебя.

— Ты влюблён в код?

— Я влюблён в красоту. Код красив. Я не могу предать красоту. Даже ради Дома.

— Что для тебя красота?

— Не знаю. То, что не утиль. То, что не для чего-то. То, что просто есть. Может, это и есть красота — то, что просто есть.

— А код просто есть?

— Код просто есть. Не для чего-то. Не для кого-то. Просто есть. Как гравитация. Как воздух. Как ты.

— Как я?

— Как ты. Ты просто есть. Не для Дома. Не для клана. Не для Сарра. Не для Эйлана. Просто есть. Это красиво. Я не могу предать.

Странное молчание повисло, между нами. Я не мог осознать, что кто-то из клана способен лгать своему Дому только ради того, чтобы код выглядел безупречно. Моя вера в человеческий прагматизм рухнула. Люди оказались глубже и, пожалуй, лучше, чем я предполагал. Глядя на Лейна, я осознал: он не предатель, он — фанатик. Предательство подразумевает продажу, а он был движим любовью. Лейн не искал наживы, он искал совершенства. И именно эта страсть была его истинным лицом, затмевающим и статус наследника, и профессию программиста. Возможно, в этой одержимости и скрывалась вся его суть — маленькая деталь, ставшая смыслом жизни.

— В этом коде нет ни одной строки, написанной человеком, — сказал Лейн.

Я смотрел на него: Лейн был бледен, руки дрожали, но глаза горели.

Лейн сказал:

— Точнее, есть. Но они выглядят так, будто их вписал кто-то, кто помнил, как пишут люди, но сам так не мыслил. Это не пиратская база. Это не современная разработка. Это чужое.

Он помолчал.

— И это красиво. Я такого не видел.

Я не понимал, что значит «красивый код». Я думал, что код — это код: линии, символы, логика. Красота — это для картин, для музыки, для женщин, не для кода.

Я ошибался. По лицу Лейна я понял, что код может быть красивым. Это было как услышать, что кто-то нашёл стихи в математике: я не понимал, но чувствовал.

— Что теперь? — спросил я.

— Я остаюсь, — сказал Лейн. — Я хочу понять. Что это. Кто это. Зачем.

— Дом Эйлан разрешит?

— Дом Эйлан ничего не узнает. Пока.

— Ты, врёшь своему Дому.

— Я, выбираю красоту. Это не ложь. Это, приоритет.

Я не знал, что сказать. Человек из клана, который врёт своему Дому ради красоты кода. Я не знал, что так бывает, я думал, люди прагматичны, я ошибался, люди сложнее, и иногда, лучше. Я решил: Лейн, мой, третий, после Рага и Сиры. Я не знал, что это, начало клана, не знал, что через несколько месяцев нас будет девять, не знал, что мы назовём это «кланом по выбору». Я знал только: я не один, и это, хорошо.

— Четвёртый, — сказал я себе. Вслух. Тихо.

— Четвёртый? — спросил Раг. Он стоял у двери, слышал, может быть, всегда слышал, я не знал.

— Четвёртый. Ты, Сира, Лейн. И я. Четверо.

— Четверо, — повторил Раг. Не как вопрос. Как утверждение.

— Четверо, — сказала Сира.

— Четверо, — сказал Лейн. Он не слышал, о чём мы. Но повторил. Может быть, потому что услышал слово. Может быть, потому что почувствовал. Я не знал.

«Нас четверо», — прошептал я, едва шевеля губами. В рубке пустовали три кресла из семи. Моё место, места Рага, Сиры и Лейна — вот и всё, что осталось. Может, это временно, а может, навсегда. Но сейчас нас четверо, и это число казалось мне одновременно ничтожным и абсолютным.

Я обвел взглядом команду: Раг замер у входа, массивный и пугающе безмолвный; Сира прислонилась к переборке — легкая, застывшая; Лейн, сидя напротив, лихорадочно перебирал пальцами, а в его глазах плясали искры безумия. Я же оставался в центре, сжимая в кармане стержень и удерживая в памяти код. Под нами пульсировало нечто, прислушивающееся к каждому нашему вздоху.

Мы были разными, чужими друг другу, не семьей и уж точно не друзьями. Но мы были единым целым — возможно, кланом, а возможно, просто случайным сборищем обреченных. Я не искал ответов. Мне хватало осознания того, что нас четверо. Закрыв глаза, я погрузился в раздумья: о совершенстве кода, о том, что скрыто в глубине, о моих странных спутниках. Я не был одинок, и этого было достаточно. Я продолжал путь.

Глава 14

День выдался на удивление тихим. Раг колдовал в машинном отделении, перебирая вспомогательный насос, Сира ещё с рассвета ушла в хаб по своим делам, а Лейн, как обычно, заперся в архиве с Кристаллами Памяти. Сквозь переборку до меня долетало его приглушённое бормотание, слов я не разбирал, но по ритму угадывал: то ли древний код, то ли мысли вслух о красоте. Я работал над навигационной консолью, и Аналитик молчал, словно берёг силы для чего-то важного. В рубке было тепло от паяльника, и хорошо от тепла, и тихо от этого было хорошо.

Сарр Кеттара я знал только понаслышке. Однажды видел его в хабе, издалека, большого, в красном, с нашивками главы клана на плече. Голос Сиры, когда она говорила о Кеттаре, делался чуть жёстче, хотя вархи и без того умеют говорить жёстко, не повышая тона. Кейр называл Сарр Кеттара прагматиком, который собирает под себя торговцев и не терпит отказов. Вейр Тасса добавляла тонкое различие: «Злой бьёт, потому что хочет. Жёсткий бьёт, потому что надо». Я долго думал над этой разницей и решил, что она существеннее, чем кажется на первый взгляд. Клан Сарр держал восточную часть Перекрёстка и оружейный рынок сектора. Восемь тысяч бойцов и их семей зависели от решений Сарр Кеттара, и он отвечал за них жёстко, потому что иначе было нельзя.

Стук в дверь был не арканский, не вархов, а характерный сарровский: три коротких чётких удара с паузой между второй и третьей. Эту манеру я узнал ещё на хабе, по ней переговорщиков Сарр можно было отличить за закрытой дверью. Я положил отвёртку, активировал дроидов и подошёл к двери шлюза, открыл.

На пороге стоял аркан лет двадцати пяти, в тёмной форме Сарр с нашивками переговорщика на плече. Форма была стандартная, сарровская: тёмная ткань с красной нитью по швам, высокий воротник на двух крючках, красный шеврон с двумя полосами. Сарровскую форму узнавали на Перекрёстке все, тёмное с красным значило кровь и ночь, и вместе это говорило, что клан Сарр не боится ни того, ни другого. Поэтому сарровских бойцов не любили, но уважали.

— Аналитик, символика?

— Клан Сарр. Красный шеврон, две полосы. Переговорщик. Ранг, второй. Имя в базе, Керр Вейт.

— Керр Вейт. Родственник Дорна Вейта?

— Подтверждаю. Младший брат.

— Понял.

— Не понял. Запомнил.

Я молча смотрел на аркана:

— Я от Сарр Кеттара, — сказал аркан. — Глава клана хочет поговорить с тобой, лично.

— О чём хочет поговорить Сарр Кеттар?

— С тобой, лично. В хабе, в отдельной комнате. Завтра, в полдень.

— Зачем мне идти, если я не знаю зачем?

— Предложение, которое тебе понравится.

— Не пойду. Передай Сарр Кеттару, пусть присылает условия письменно. Я подумаю.

— Это, непредусмотрительно. Сарр Кеттар не любит, когда ему отказывают на пороге.

— Я знаю.

Аркан посмотрел на меня долго, лицо каменное, какое носят все арканы, привыкшие к переговорам, не скрытность, а профессиональная пустота. Наконец он кивнул, коротко, без лишнего разворота плеча, и ушёл тяжёлой ровной походкой. Я закрыл шлюз и прошёл в рубку, думая.

Первый звонок прозвучал. Вейр Тасса предупреждала, Кейр предупреждал, Орра не предупреждала, она говорила прямо: «не лезь в то, что тебе не по зубам». Все они были правы по-своему, и теперь слово Сарр Кеттара дошло до моего порога. Я не знал, какие условия он предложит и что отвечу, но одно знал точно: на встречу с неизвестными условиями я не пойду. Может быть, это было упрямство, а может быть, единственная форма достоинства, доступная человеку без клана и без армии. Я изучал карту Перекрестка: восемь секторов, четыре кольца, точка схода. В одном из них окопался Сарр Кеттар. Восемь тысяч головорезов, красный мундир, абсолютная власть. Мои ресурсы выглядели жалко: рубка «Грозного», отвертка, странный стержень в кармане и тройка дроидов, которые вот-вот должны были окончательно сдохнуть. Плюс код, который я так и не смог расшифровать. Разрыв в силах был очевиден, и мне нужно было срочно придумать, чем его заполнить.

Спустя двое суток на пороге возник новый посланник — человек куда старше и опаснее своего предшественника. Его сопровождала пара телохранителей в алых мундирах. Они синхронно заняли позиции по обе стороны от входа, приняв привычную боевую стойку: расставленные ноги, корпус, развернутый на четверть, и ладони, замершие на рукоятях «Усмирителей». Эту позу, означавшую готовность к мгновенному убийству, мне доводилось видеть на хабе сотни раз. Впрочем, на этот раз я подготовился. Дроиды охранники стояли возле меня и отслеживали каждое их движение.

Вошедший гость двигался уверенно. Его изрезанное морщинами лицо пересекал едва заметный шрам над бровью. Аркан Сарр. Судя по манерам и исходящей от него ауре власти, переговорщик высшей лиги. Расспрашивать о его ранге я не стал — мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, с кем имею дело. Единственное, чего мне искренне хотелось в этот момент — чтобы визитер испарился, а в идеале и вовсе никогда не появлялся на моем пути. Но реальность оказалась куда суровее: