Клан Ника

— Четыре имени, — сказала Сира. — Вейр Тасса. Сарр Кеттар. Эйлан-старший. Дорн Вейт. Эти четверо знают о тебе, больше, чем другие. Кто-то из них захочет с тобой поговорить, кто-то, может быть, нет. Я не знаю, кто. Я знаю, что знают.

— Сарр Кеттар. Эйлан-старший. Дорн Вейт. Я не слышал этих имён раньше.

— Запомни. Они слышали твоё.

— Кто они?

— Сарр Кеттар, глава клана Сарр, держит оружейный рынок Восточного сектора и собирает под себя торговцев. Эйлан-старший, глава Дома Эйлан, держит монополию на нейросети и импланты, и ищет древние коды. Дорн Вейт, торговец древностями, молчит, и копит артефакты в подземных хранилищах. Все трое на Перекрёстке. Все трое знают о тебе.

— Вейр Тасса?

— Вейр Тасса, скупщица, держит торговый хаб «Перекрёсток-Восток». Ты знаешь её.

— Знаю.

— Четыре.

Я кивнул. Сира не встала, Сира не ушла, Сира сидела, и смотрела, и не мигала, и я ждал, и Сира заговорила.

— Теперь, мой вопрос.

— Ты уже получила деньги.

— Это, отдельный вопрос. Бесплатный.

— Спрашивай.

— Ты с Земли.

— Да.

— Ты, техник.

— Да.

— Ты чинишь быстро. Слишком быстро.

— Это плохо?

— Это, ненормально. Я пятнадцать лет наблюдаю за людьми на Перекрёстке. Никто не учится так быстро. Ты, либо гений, либо что-то другое. Кланы готовят техников по пять лет, и даже после пяти лет техник чинит медленнее, чем ты. Ты приехал без образования, без клана, без практики, и чинишь, как будто родился с отвёрткой в руке. Гении на Перекрёстке рождались, может быть, дважды за столетие, и оба кончили плохо, потому что гений это мишень, а мишень на Перекрёстке живёт недолго.

— Я не гений.

— Я знаю. Поэтому, что-то другое. Что?

— Пиратская нейросеть. Техник-ремонтник, второй уровень. Пиратская, с ошибками, с перебоями, но рабочая.

— Я знаю. Но нейросеть не объясняет. Она объясняет, что ты умеешь. Не объясняет, как быстро ты учишься, и почему угадываешь так, как будто уже знаешь ответ.

Я молчал, я не понимал, что Сира видит, но я понимал: она видит больше, чем я сам, и это было плохо, и это было хорошо, я не знал, я знал одно: я не хотел, чтобы кто-то видел меня, особенно варх, особенно ту, что продаёт информацию, и я молчал, и молчание было единственным, что у меня оставалось против её глаз, которые не мигали и видели насквозь.

— Я приду ещё, — сказала Сира. — Мне нужно подумать.

— Думай.

— Я думаю всегда. Здесь, не здесь, я думаю. Но, мне нужно подумать о тебе. Долго. Без спешки.

— Ладно.

— Не «ладно». Понял.

— Понял.

Сира встала, повернулась к двери, остановилась, повернулась ко мне. «Не лезь в то, что больше тебя. Это, Оррино правило.» «Орра говорила.» «Орра говорила. Я слышала. Все слышали. На Перекрёстке, Орру слышно. Не громко. Слышно. Разница.» «Разница.» «Да. Я приду.» Сира ушла тихо, неслышно, как будто её и не было, как Кейр, как все вархи, и они уходили, как будто их и не было, и это было самое странное в вархах, что уходили они так же, как приходили, без следа, без запаха, без звука, и оставляли после себя только то, что знали, и то, что говорили, и то, что ты сам теперь знал, и это было, может быть, опасно, может быть, нет, я не знал.

Я стоял в рубке, смотрел на дверь, думал: Сира знала про меня, про Вейр Тассу, про Сарр Кеттара, про Эйлана, про Дорна, знала, что я учусь слишком быстро, знала, что я не гений, знала, что я что-то другое, и я не знал, что именно, и не знал, что Сира знает, и я знал одно: Сира была опасна, может быть, может быть, нет. Я сел за пульт, не работал, думал. Сира, варх, пришла продать мне информацию, и информация была маленькая, четыре имени, две тысячи, пятьсот за имя, дёшево, может быть, дорого, я не знал, я не знал, сколько стоили имена, может, ничего, может, всё.

Я пошёл работать над консолью. Руки делали, голова думала. Сира. Сарр. Эйлан. Дорн. Четыре имени. Четыре тени. Я не знал, какие из них настоящие, какие нет. Я работал, руки делали, голова думала, и Аналитик молчал, потому что Аналитик молчал всегда, когда я думал о людях, а не о технике, и это было, наверное, единственное, в чём Аналитик был мудрее меня, что он знал, когда молчать, а я не знал.

Через два дня Сира вернулась. Без стука, просто появилась в дверях рубки, как будто её и не было, и вот она есть. Я не слышал шагов, не слышал стука, поднял глаза, и она стояла. Я не знал, давно ли она стоит, может быть, секунду, может быть, минуту, может быть, час, потому что вархи умели стоять, как будто их и не было, и я не знал, как, может быть, они и сами не знали, может быть, умели от рождения, я не спрашивал, я не хотел знать, и в этом «не хотел знать» было, наверное, то, что отличало меня от Сиры, потому что Сира хотела знать всё, а я не хотел знать о ней ничего, и это было, может быть, и есть то, что нас разделяло, и то, что нас соединяло.

— Я думала, — сказала Сира.

— И?

— Ты не гений. Ты не аномалия. Ты, человек с нейросетью, которая работает не так, как должна.

— Что значит, не так?

— Я не знаю. Но я наблюдала за тобой. Ты чинишь так, будто знаешь, что внутри. Не потому, что Аналитик подсказывает. А потому, что знаешь.

— Я не знаю. Я угадываю.

— Ты угадываешь слишком правильно.

— Это плохо?

— Это, непредсказуемо. Непредсказуемое, опаснее. Но, интереснее. Я ещё не решила, что хуже, и не решу, пока не увижу, что ты сделаешь в трудной ситуации, а не в спокойной.

— Я наблюдала за тобой, чтобы понять, опасен ли ты, — сказала Сира.

Я не знал, что ответить. Я думал, она приходит, потому что ей интересно, оказалось, потому что она оценивала, и это было странно, не обидно, но странно, я не был обижен, я был насторожен, может быть, может быть, нет, я не знал, я знал одно: Сира честна, и это, наверное, было что-то, потому что на Перекрёстке честных не было, были только те, кто хорошо лгал, и те, кто плохо лгал, и Сира не лгала, и это было или дар, или ловушка, и я не знал, что из двух.

— И? — спросил я. — Опасен?

— Нет. Ты, не опасен. Ты, страннее, чем опасен. Опасного я боюсь. Странного я наблюдаю.

— Что значит, страннее?

— Опасный, это когда я знаю, что ты сделаешь. Странный, это когда я не знаю, я не могу угадать, что ты сделаешь, даже через минуту. Я не знаю, что ты сделаешь. Поэтому, странный.

— Это плохо?

— Это, непредсказуемо. Я уже говорила.

— Говорила.

— Я повторяю. Повторение, это важно. Важное, повторяют.

— Ладно.

— Не «ладно». Понял.

— Понял.

Я кивнул. Это было честно, и я не знал, что Сира честна, я думал, вархи всегда играют, она, нет, она говорила то, что думала, и это было полезно, может быть, опасно, может быть, нет, я не знал, я знал одно: Сира говорила честно, Сира хотела, чтобы я был честен, и я хотел быть честен, и это было достаточно.

— Я тоже буду честен, — сказал я. — Насколько могу.

— Я знаю. Поэтому, здесь. Поэтому, не продаю тебя. Пока.

— Почему?

— Потому, что ты, честный. На Перекрёстке мало честных. Я не честная. Я, варх. Я говорю правду, когда платят. Когда не платят, молчу. Ты, не такой. Ты говоришь правду, когда не платят, и не требуешь оплаты за правду. Это, странно. Это, опасно. Это, интересно. Я выбрала. Здесь.

— Выбрала?

— Да. Быть здесь. С тобой. Не продавать тебя. Пока. Может быть, никогда. Может быть, завтра. Я не знаю. Я выбрала, быть здесь, сегодня. Завтра, выберу завтра. Так у вархов, мы выбираем каждый день, и не выбираем на годы.

— Понял.

— Не понял. Запомнил.

— Запомнил.

Сира села напротив, смотрела, не мигала, и я ждал, и Сира заговорила.

— Я хочу тебе кое-что показать. Но ты должен пообещать, не расскажешь никому.

— Не обещаю. Я не знаю, что ты хочешь показать.

— Ладно. Тогда, я просто скажу. А ты решишь.

— Скажи.

Сира закрыла глаза, сидела, минуту, две, и я не двигался, не дышал, может быть, дышал, тихо. Сира открыла глаза, смотрела на меня, не мигала, но в этот раз я видел что-то, может быть, мне показалось, может быть, нет, я видел, что под не-мигающим что-то дрожало, маленько, внутри, может быть, страх, может быть, другое, я не знал, я ждал. Вархи не дрожали, вархи не боялись, вархи были ровными, как стекло, и если под стеклом что-то дрожало, значит, это было больше страха, и я не знал, что, и не спрашивал, потому что Сира не ответила бы, а если бы ответила, то не мне.

— У меня в голове, карта, — сказала Сира. — Я не знаю, откуда. Я не знаю, что это. Я вижу её с детства, с тех пор как помню себя. Когда закрываю глаза, вижу. Линии. Изгибы. Подземная структура. Не похожа ни на что, что я видела.

— И?

— Я показывала многим. Никто не знает, что это. Я думала, может, ты. Ты, чужой, с другой планеты. Может, ты знаешь, что это, может, ты видел такое раньше.

— Покажи. Может, я пойму, даже если ты не можешь нарисовать. Я инженер, я привык видеть то, что не нарисовано.

— Не могу. Я вижу, в голове, не на бумаге. Не могу нарисовать. Я пыталась, много раз, не получается. Я вижу, но не могу передать, как будто это не для глаз, а для чего-то другого.

Я думал, Аналитик молчал. Аналитик не любил, когда речь шла о том, чего не было в его базе, о Древних, о картах в головах, о стержнях, он молчал, и спал, и ждал, и я не звал, я думал. Карты в головах были на Перекрёстке не редкостью, и Сиар, клан, из которого вышла Сира, собирал такие истории десятками, и никто не мог их объяснить, и их списывали на радиацию, на повреждения имплантов, на наследие Древних.

— Может быть, ты можешь показать через нейросеть? Я подключу Аналитик к твоему... нет, у тебя нет нейросети.

— Нет. У нас, своя память. Не нейросеть.

— Тогда, опиши. Слова.

— Ладно.

Сира закрыла глаза, медленно, как будто ныряла, и я не двигался, не дышал, может быть, дышал, тихо. Сира говорила, не открывая глаз, и голос у неё был другой, не такой, как в разговоре, тише, глуше, как издалека. «Кольца, четыре. Сектора, восемь. Точки, не считаю. Не могу. Много. Линии, не прямые. Изгибы. Под, не над. Над, нет. Под, есть. Глубоко. Очень глубоко.» «Насколько?» «Не знаю. Глубоко. Далеко. Я, там. Не ногами. Глазами. Не глазами. Тем, что в голове. Я, там.» «Ты, в центре?» «Не знаю. Может быть. Может быть, в секторе. Может быть, на кольце. Не знаю. Я вижу, но не могу понять, где я.» «А я знаю.» «Знаешь?» «Да. Ты, в точке пересечения. Все, кто видит, в точке пересечения. Я так думаю.» «Почему?» «Потому что, кто видит, тот видит оттуда, откуда видно. Точка пересечения, это откуда видно.» Сира открыла глаза, смотрела на меня, не мигала, дрожь внутри всё ещё была, маленько, чуть-чуть, может быть, страх, может быть, другое, я не знал, я ждал.

Сира описывала долго, подробно, и я слушал, и складывал, и понимал, что Сира описывала то, что я видел на поверхности, только под землёй. Линии, что шли не прямо, а дугой, дуги, что замыкались, замкнутые дуги, что лежали одна в другой, между ними пустоты, в пустотах точки. Я слушал, и понимал, что это карта, и что Сира видела её изнутри, из центра.

— Это здесь, — сказал я. — На Перекрёстке. Под нами.

— Что?

— Я видел, обломки расположены кольцами. Ты описываешь, то же самое. Только, под землёй.

Сира молчала долго, не мигала, но в этот раз я видел, что дрожь внутри стала больше, маленько, чуть-чуть, может быть, мне показалось, может быть, нет, я не знал. Сира открыла рот, закрыла, открыла, сказала, и это была первая не-ровная фраза, которую я слышал от варха, и я понял в этот момент то, что понял позже словами Кейра: вархи не лгали, но и не говорили всего, и то, что Сира говорила сейчас, было больше, чем она хотела сказать, и больше, чем она должна была сказать, и она это знала, и говорила, потому что не могла не говорить.

— Ты, первый, кто понял.

— Я не понял. Я предположил. Но если я прав, это что-то значит. Что-то большое.

— Что?

— Что ты, часть этой загадки. Как и я. Как и этот корабль. Как и стержень в моём кармане.

— Какой стержень?

Я достал стержень. Маленький, тёмный, тяжёлый, длиной с указательный палец, с матовым отливом, с гравировкой из четырёх концентрических кругов с точкой в центре, и эта гравировка была той же, что на панели модуля, той же, что на последней странице журнала Маэстро. Я не знал тогда, что эта гравировка была на стержне Рага, и на стержне, что лежал в архиве Дорн Вейта, и все стержни были парные, и все были сделаны из одного сплава, и сплав был не из этого сектора, и не из этого времени, и я не знал ничего из этого, я положил стержень на пульт, и Сира смотрела, не узнала, я видел, что не узнала.

Но её глаза расширились, чуть, маленько, и это была первая эмоция, которую я видел у Сиры, и я не знал, что это, удивление, страх, что-то другое. Я знал одно: Сира, варх, что не мигает, что всегда говорит ровно, в этот раз была не ровной, маленько, но не ровной, и это было больше, чем всё, что она говорила раньше.

— Я не знаю, что это, — сказала Сира. — Но я... я чувствую. Это, важно. Это, важнее, чем я думала, когда шла сюда. Я чувствую, и не могу объяснить, как, и это меня пугает, потому что я не умею пугаться, и если пугаюсь, значит, есть чего.

— Я тоже чувствую.

— Я приду ещё. Я буду думать. Долго. Без спешки. Так, как я умею, и так, как вархи умеют, и никто больше не умеет.

— Думай.

— Я думаю всегда.

— Знаю.

Сира встала, повернулась к двери, остановилась, повернулась ко мне. Стержень на пульте. Сира смотрела на стержень, не на меня, на стержень, долго, секунду, две, три, потом отвернулась, ушла, тихо, неслышно, как будто её и не было. Я стоял в рубке, смотрел на стержень, думал: это не случайно, Сира, я, стержень, карта, кольца на поверхности, кольца под землёй, это одна загадка, и мы её часть, я не знал, какая, я знал одно: я был не один, может быть, это было мало, может быть, это было всё, я не знал.

Сира начала приходить, каждые два-три дня, иногда чаще, иногда реже, садилась напротив, и не мигала, и говорила, и я садился в центральное кресло, и слушал, иногда я говорил, иногда она, мы делились информацией. Сира рассказывала о кланах, о Сарр Кеттаре, что был жёсткий, и собирал под себя торговцев, об Эйлане-старшем, что был хитрый, и искал древние коды, о Дорне Вейте, что молчал, и копил, и я рассказывал о ремонтах, о Раге, что приходил, и работал, и уходил, о кольцах, что я считал, и считал, и считал, о стержне, что лежал у меня в кармане, всегда.

Между нами было странное, не дружба, дружбы с вархом не бывает, не сделка, сделка кончается, между нами было другое, может быть, общее любопытство, может быть, общая загадка, может быть, ничего, я не знал, я знал одно: когда Сира сидела напротив, я не был один, не как с Рагом, с Рагом было рядом, с Сирой было напротив, разница, рядом, это плечо к плечу, напротив, это глаза в глаза, и я не знал, что лучше, может быть, оба, может быть, никакое, я не знал, но знал, что Раг и Сира были две разные формы того, что я не умел называть, и обе были нужны, и обе были, и это было, может быть, то, что называют «свои», хотя я не знал, имело ли это слово смысл на Перекрёстке, где своих не было у никого, кроме клановых, и клановые свои были по крови, а не по выбору.

Иногда Сира приносила еду, маленький свёрток, с лепёшками, или сушёным мясом, или чем-то ещё, клала на пульт, молчала, я брал, ел, мы не разговаривали за едой, мы ели, и молчали, и смотрели, может быть, так было у вархов, может быть, у всех, я не знал, я знал одно: Сира приносила еду, и это было что-то, может быть, ничего, может быть, всё, я не знал.

— Я наблюдаю за тобой, чтобы понять, опасен ли ты, — сказала Сира однажды. — Теперь, наблюдаю, потому что хочу понять, что мы вместе нашли. Это, разные вещи. Я перешла от одной к другой.

— А что, нашли?

— Я не знаю. Но я хочу знать. И я узнаю, потому что хочу. Так у вархов, мы узнаём то, что хотим узнать, в отличие от других, кто узнаёт то, что приходится.

— Мы.

— Что?

— Ты сказала, мы.

Сира молчала долго, не мигала, потом, чуть-чуть, едва заметно, кивнула, сама себе, не мне, себе, и я не комментировал, не говорил «мы», не поправлял. Я сидел, и слушал, и видел, что Сира кивнула сама себе, и понимал, что-то изменилось, маленько, но изменилось, Сира сказала «мы». Я знал одно: Сира была не одна, Сира была со мной, может быть, не как друг, может быть, не как союзник, может быть, как партнёр, прагматичный, осторожный, но партнёр.

Я не знал, что это, начало, что через несколько месяцев Сира будет стоять со мной перед входом в Ядро, что она покажет мне свой фрагмент карты целиком, не словами, а как-то иначе, что она впервые заплачет, не от боли, а от того, что её фрагмент оказался частью чего-то огромного. Я не знал этого тогда, я знал только: она, здесь, она, честна, и она, странная, как я, и это было достаточно.

— Сира здесь, — сказал я себе. Вслух. Тихо.

— Сира здесь, — ответил я. Вслух. Тихо.

— Раг здесь?

— Раг здесь.

— Орра здесь?

— Орра здесь.

— Кейр?

— Не знаю. Может быть. Может быть, нет. Кейр, как Сира. Когда хочет.

— А я?

— Ты здесь. Всегда.

— Всегда?

— Пока. Может быть, всегда. Не знаю.

— Не знаешь?

— Не знаю. Никто не знает. Живём, и не знаем. Так.

— Так.

— Так.

В рубке стояло семь кресел. Одно — моё, второе — Рага, а третье, возможно, скоро займет Сира. Остальные пока пустовали. Надолго ли? Навсегда? Я не знал.

Но я точно знал другое: кресел было семь, и занять их могли трое, четверо, да хоть все разом. Наверное, это и значит — «свои». Не друзья и не семья, а те, кто просто рядом. Кто не уходит, кто смотрит немигающим взглядом и сам себе кивает, когда произносит «мы». Хотя, может, и не так. Я ни в чем не был уверен.

Я знал лишь одно: была Сира, был Раг, была Орра и был я. И этого хватало.

Я закрыл глаза — не спать, просто закрыть. Думал о картах, о кольцах, о стержне, о Сире. И прислушивался к шагам. Тяжелым и глухим — это Раг. Легким и почти неслышным — Сира.

Я не был один. Мало это или много? Не знаю. Но я двигался вперёд, потому что иначе не мог. Так начиналось всегда: на Земле, здесь, в этом новом мире — и так продолжается до сих пор.

Глава 13

Раг и я работали над энергетической системой «Грозного» третий день подряд. Раг держал кабель, я паял. Раг держал хорошо, не двигался, не дышал, может быть, потому что каэры умели не дышать, когда нужно. Аналитик молчал, как всегда, молчал в часы, когда мы работали руками: он просыпался для данных, для вычислений, для разговоров, а энергию не любил, потому что энергия, это не данные, это что-то другое, воля, может быть, и Аналитик не знал, что с ней делать. Паяльник был старый, армейский, с медным жалом, который я нашёл в трюме вместе с Кристаллами Памяти, подточил об точильный камень, и теперь он грел ровно, без скачков. Энергетическая система «Грозного» была стандартной для ремонтных крейсеров этого класса: три контура, основной, резервный, аварийный, и каждый контур имел свой генератор, свой конденсатор, свой распределительный щит. Я работал над основным, потому что основной держал рубку, а рубка была моим домом, и я хотел, чтобы в моём доме был свет, и было тепло, и было тихо.

Арканов на Перекрёстке было больше, чем вархов, и жили они кланами: Дом Эйлан, Дом Керр, Дом Вейл, три больших, и пять маленьких, и у каждого Дома свой сектор, свой хаб, свой кодекс. Дом Эйлан славился программистами, и все лучшие нейросети на Перекрёстке были эйлановские, и все пиратские базы, что я знал, были эйлановские, сломанные и перепроданные, потому что арканы из Эйлана делали базы хорошо, а потом плохо их защищали, и базы уходили в пиратский оборот. Это знали все, кто покупал базы на Перекрёстке, и все равно покупали, потому что лучше плохо защищённая эйлановская база, чем хорошо защищённая чужая. Арканы из Эйлана были тёплые, аккуратные, вежливые, и я не любил арканов, может быть, напрасно, может быть, нет, но инстинкт был инстинктом, и я ему следовал, пока он не подводил.

Стук в дверь был резкий, не Рага, тяжёлый, не Сирин, тихий, а резкий, короткий, деловой, арканский стук. Я узнал его, слышал раньше, на хабе, у Вейр Тассы: арканы стучали деловито, два удара, короткие, без третьего, и по этому стуку можно было отличить аркана от варха и от каэра за закрытой дверью. Я положил паяльник, достал «Усмиритель», подошёл к двери, открыл.

У входа стоял аркан, молодой, может, двадцать пять, может, тридцать, и у арканов возраст не читался так же, как у вархов, но похоже. Он был в тёмном комбинезоне Дом Эйлан, с символикой клана на плече. Комбинезон был стандартный, эйлановский, из тёмной ткани с серебряной нитью по швам, с высоким воротником, застёгнутым на два крючка под подбородком, и на плече был нашит серебряный шеврон, три полосы, и эмблема, и я не знал, что значит, Аналитик знал.

— Аналитик, символика?

— Дом Эйлан. Серебряный шеврон, три полосы. Третий наследник. Программист нейросетей. Имя в базе, Лейн Эйлан.

— Понял.

— Не понял. Запомнил.

Я обратился к аркану:

— Я Ник.

— Я Лейн. Эйлан. Мне нужен Ник.

— Это я.

— Я слышал, у тебя пиратская нейросеть. Я, программист. Хочу посмотреть.

— Зачем тебе?

— Это моя работа. Я сканирую нейросети. Дом Эйлан платит. Я заплачу тебе, за доступ.

— Сколько?

— Двадцать тысяч. За час сканирования.

— Сорок.

— Тридцать.

— Почему тридцать?

— Двадцать — это ничтожно мало, а сорок — перебор. Тридцать — идеальный баланс. Так уж заведено у арканов из Дома Эйлан: их торговля — это всегда игра в «золотую середину». Первая цена занижена, вторая завышена, а истина прячется где-то посередине. В итоге оба остаются при своём, теша себя иллюзией победы, хотя на деле никто не выигрывает.

— А если я настаиваю на сорока?

— Значит, я развернусь и уйду к другому.

— С чего ты взял, что у тебя есть выбор?

— Он есть.

— И кто же это?

— Не скажу.

— Ладно. Сойдёмся на тридцати.

— Тридцать?

— По рукам. Тридцать.

Я отступил в сторону, Лейн вошёл. Раг стоял у двери машинного отделения, смотрел, не добро, но молчал. Каэры умели молчать, когда хотели, и Раг хотел. Я не знал, чего именно Раг не любил: арканов, Дом Эйлан, чужаков с деньгами, или всё вместе, я не спрашивал. Раг молчал, я молчал, и Лейн прошёл в рубку, осмотрелся, достал из чемоданчика оборудование.

Лейн достал маленький сканер, тёмный, тяжёлый, с проводами, и поставил на пульт, сел в кресло напротив моего, не в центральное, напротив, как Сира. Может быть, у всех, кто приходил ко мне, была привычка садиться напротив, может быть, это было моё, может быть, нет. Сканер был из тех, что делали в Доме Эйлан: портативный, размером с ладонь, корпус из чёрного пластика с медной вставкой, масса грамм двести, на корпусе эмблема Дома, серебряный шеврон, и гнездо под энергоячейку. Я знал, что сканер этот стоит дороже, чем Лейн предложил мне за час сканирования, и что Лейн принёс его не из любопытства, а для выполнения задания, и что задание это было важнее, чем кредиты, которые он мне платил.

— Садись, — сказал Лейн.

Я сел в центральное. Лейн подключил провода, маленькие, на присосках, поставил мне на затылок, на виски, на лоб. Было лёгкое покалывание, не боль, не тепло, покалывание. Аналитик тихо гудел, Аналитик не любил, когда его трогали, может быть, и любил, я не знал. Присоски были медные, с серебряным напылением: затылочная для глубокой памяти, височные для активации коры мозга, лобная для эмоциональной регуляции, и это была стандартная схема арканского сканирования. Я был с ней знаком, потому что Аналитик выдал эту информацию.

— Закрой глаза, — сказал Лейн. — Расслабься. Я буду сканировать. Минут десять. Если что, скажу.

Я закрыл глаза, сидел, чувствовал покалывание, слышал гудение, скучал. Я не умел просто сидеть и ничего не делать, я думал о кольцах, о Сире, о Раге, о стержне в кармане, о символе четыре круга с точкой. Лейн смотрел на экран минуту, две, десять, я скучал, Раг стоял у двери, молчал, и в рубке было тихо. Ощущение легкого покалывания сменилось нарастающим давлением, которое постепенно переплавилось в монотонный гул, а тот растворился в звенящей тишине. Эта тишина казалась не мертвой, а живой, напряженно внимающей чему-то. Меня осенила догадка: Аналитик не отдыхает, а держит ухо востро; Лейн не просто смотрит в пространство, а ловит звуки; да и я сам не просто застыл в кресле, а прислушиваюсь. Выходило, что все мы вчетвером внутри рубки обратились в один большой слух, улавливающий присутствие некой неведомой силы. Источник оставался скрытым от глаз, но его незримое присутствие ощущалось каждой клеточкой.