Клан Ника

— Войди, — сказал я.

Кейр вошёл. Осмотрелся. Коридор, рубка, дверь в архив. Он не спрашивал, куда идти. Он шёл так, как будто знал. Может быть, знал. Я не спрашивал. Он прошёл в рубку, сел в кресло, не спрашивая. Второе слева. Не центральное. Не моё. Второе. Как будто у него было своё место, и он его помнил.

— Хороший корабль, — сказал Кейр. Голос был тихий, ровный, без интонации, как у всех вархов. — Старый, но хороший. Я знаю, кто его приволок. Знаю, почему он здесь.

— Откуда знаешь?

— Я приходил к нему. Три года назад. Я искал то же, что и ты. Но не нашёл. Я не техник. Я, голос. Дроиды не пустили внутрь.

— И ты пришёл ко мне.

— Я пришёл к тому, кто починил три импланта и продал их Вейр Тассе почти за полтора миллиона. Это, ты.

Я молчал. Я стоял в дверях рубки, с пистолетом в руке, и смотрел на варха, что сидел в кресле моего корабля, и говорил мне, что он знает. Я не знал, что делать. Я не знал, что спрашивать. Я знал одно: он знал больше, чем говорил. Вархи всегда знали больше, чем говорили. Это, наверное, и было их сутью. Не действовать. Знать. Не говорить. Продавать.

— Что ты предлагаешь? — спросил я.

— Пока, ничего. Я пришёл познакомиться. Когда тебе понадобится информация, ты найдёшь меня. Я в Восточном хабе, в задней комнате. Спроси Кейра.

— А если я спрошу сейчас?

— Сейчас, рано. Ты не знаешь, что спрашивать. Ты знаешь, что есть символ. Ты знаешь, что есть журнал. Ты знаешь, что есть корабль. Ты не знаешь, что это значит. Когда узнаешь, приходи. Я продам тебе то, что свяжет это вместе.

— Сколько?

— Не знаю. Зависит от того, что ты спросишь. Может, тысяча. Может, миллион. Может, ничего. Я не торгуюсь заранее. Я торгуюсь, когда есть что продавать.

— Понял.

— Не понял. Запомнил. Это у вас мода. Не благодари.

— Не благодари.

Кейр поднялся. Его плащ шевельнулся, словно живая тень, скользящая вопреки законам физики. Он направился к выходу. Я прижался к стене, пропуская его. Когда он поравнялся со мной, я уловил исходящий от него дух — странный, неуловимый. Это не было запахом пота, машинного масла или застарелой ржавчины. Скорее, от него веяло чем-то абстрактным, почти осязаемой информацией. Я не мог подобрать слов, чтобы это описать.

— Кейр, — позвал я.

Он остановился. Не обернулся.

— Что?

— Ты сказал, что был приходил к кораблю три года назад. Что ты искал?

Кейр помолчал. Долго. Может быть, секунду. Может быть, минуту. Я не считал.

— То же, что и ты, — сказал он наконец. — Откуда. Зачем. Что под нами. Я не нашёл. Я, не техник. Ты, техник. Может быть, ты найдёшь. Может быть, нет. Но если найдёшь, я хочу знать. Я заплачу. Или продам. Или то и другое. Зависит от того, что ты найдёшь.

— А кто ещё знает? Об этом?

— Не многие. Я. Может быть, Дорн. Но Дорн не говорит. Я говорю, но за деньги. Разница.

— А варх, что наблюдал за мной в хабе? Он знает?

— Какой варх?

— Тот, что стоял у стены. Сказал, что наблюдает за новенькими. Знал про лампочку, что я зажёг.

Кейр помолчал. Я начинал понимать, что Кейр молчит не потому, что не знает. Кейр молчит, потому что считает. Считает, сколько стоит то, что он знает. Сколько стоит сказать. Сколько стоит промолчать. Это, наверное, и было то, что вархи делали. Не наблюдали. Считали.

— Может быть, знает, — сказал Кейр наконец. — Может быть, нет. Я не знаю, кто это. У Нерр много агентов. Я, не Нерр. Я, вольный. Я продаю информацию, а не собираю. Разница.

— Какая?

— Нерр собирает и докладывает. Я собираю и продаю. Нерр служит клану. Я служу себе. Разница.

— Понял.

— Не понял. Запомнил. И не благодари. Я не помогал тебе. Я знакомился. Разница.

Он ушёл. Я стоял в коридоре, и смотрел ему вслед. Тихо, неслышно, как будто его и не было. Как тот варх-наблюдатель в хабе. Как все вархи. Они уходили, как будто их и не было. Это, наверное, и было их сутью. Быть и не быть. Знать и не говорить. Продавать и не покупать. Я знал одно. Кейр пришёл ко мне, потому что я починил три импланта и продал их почти за полтора миллиона. Это, наверное, было начало. Не клана. Пока не клана. Но начало чего-то. Может быть, союза. Может быть, сделки. Может быть, ничего. Я не знал. Я знал одно: он пришёл. Первый, кто пришёл не за имплантами, а за знакомством.

Я вернулся в рубку. Опустился в центральное кресло, чувствуя усталость. Пистолет лег на пульт — тяжелый, холодный. Кредиты в рюкзаке у ног на полу. Ключ в кармане. На экране светился символ: работа сделана.

Семь кресел. Одно — мое. Шесть пустых. Я не знал, кто их займет. Может быть, Орра. Может быть, Кейр. Может быть, кто-то, кого я еще не встретил. А может, они так и останутся пустыми. Я не знал. Я знал лишь одно: я больше не был новеньким. Я стал специалистом. Я стал ценностью. А на Перекрестке ценность — это приговор. Отложенный, но неизбежный. Тогда я еще не понимал этого. Я узнал позже. Но я уже двигался вперед. Я не мог иначе.

Так я начинал всегда. С того, чего не знал, и с того, что собирался узнать. Так я начинал на Земле. Так я начинал на корабле. Так я начинал в модуле. Так я начинал здесь. В мире, где каждое начало — лишь шаг к неизбежному концу.

Глава 10

Слишком умный мусорщик

Я стоял на броне корпуса «Грозного» и смотрел на обломки. Ветер был северный, холодный, несущий пыль и запах ржавчины. Я стоял, и смотрел, и не понимал, почему именно в тот день я увидел то, чего не видел до того. Может быть, свет был правильный. Может быть, Аналитик наконец-то подсказал что-то полезное, чего не подсказывал раньше. Может быть, я просто устал смотреть на хаос и захотел увидеть узор. На Перекрёстке, наверное, так и было. Хаос вокруг, и внутри, и в голове. Узор найти хотелось. Не потому, что узор был. Потому что без узора было плохо.

Корабли лежали не случайно. Я смотрел на запад, и там, вдалеке, на горизонте, поднимался остов большого буксира, и я знал про него, я ходил туда, и проверял, и снимал с него два генератора и навигационную панель. Я смотрел на восток, и там, в трёхстах метрах, стоял «Грозный», мой дом, и я знал про него, я жил в нём, и чинил его, и спал в своей каюте. Я смотрел на юг, и там, дальше, за зоной, которую Орра называла «мёртвой», виднелась надстройка старого сухогруза. Я смотрел на север, и там, у самой линии пепла, лежал фрагмент корпуса, которого я не знал. Я переводил взгляд с запада на восток, с востока на юг, с юга на север. И в какой-то момент я увидел. Не круг. Не квадрат. Что-то другое. Линии, на которых стояли корабли. Линии, которые складывались в узор.

Я не знал, какой. Я не знал, почему. Я стоял на верху, и ветер дул мне в лицо, и я чувствовал, что смотрю впервые, не на свалку, а на что-то другое. Это, наверное, и было то, что называют «увидел». Не глазами. Головой. Голова, она первая видит, а глаза потом. Глаза показывают, голова понимает. Я не понимал. Но я видел. Я стоял, и ветер дул, и пепел летел, и ржавчина скрипела под ногами, и я думал о том, что каждый обломок, что я обошёл, каждый остов, что я исследовал, каждая ржавая панель, что я снял и починил, и продал, все они лежали не где попало. Они лежали там, где их положили. Или уложили. Или они упали в то, что уже было. Я не знал, что именно. Но я знал, что что-то было. Что-то, что было больше меня, больше Орры, больше Перекрёстка. Что-то, что было до всех нас.

Я спустился в рубку. Подошёл к архиву. Открыл ящик, в котором лежали Кристаллы Памяти Древних, и под ними, на дне, нашёл то, что искал. Старая, бумажная карта Перекрёстка. Кто-то, очень давно, нарисовал её от руки. Чёрной тушью, на плотной серой бумаге, с маркировкой, которую я не узнавал. На карте были схематично обозначены основные обломки. Маленькие чёрточки, как штрихи, и рядом стояли цифры. Координаты. Я достал карту, разложил на пульте, разгладил. Подошёл к навигационной консоли, что я починил. Ввёл координаты. Получил точки.

Я соединил точки. Три, четыре, пять. Получилась дуга. Не линия, не круг, а дуга. Я соединил ещё. Дуга складывалась в кольцо. Не круг. Круг, это линия. Кольцо, это линия с пустотой внутри. Пустота была. Я смотрел на пустоту, и думал, что там, в центре, ничего нет. Может быть, и не должно быть. Может быть, в этом и был смысл. Я не знал. Я знал одно: обломки не были случайными. Они были на кольце. На одном, пока. Но я чувствовал, что на одном они быть не могут. Не должно. Если есть одно, должно быть ещё.

— Аналитик, — спросил я. — Что я вижу?

— Карта. Схема расположения обломков. Масштаб, ориентировочно один к пяти тысячам. Точность, низкая. Предположение, ручная съёмка.

— Это я вижу. Что ещё?

— Расположение объектов. Кривая. Подобна дуге. Радиус, не определён. Центр дуги, вне зоны съёмки. Предположение, неполные данные.

— Неполные.

— Подтверждаю. Неполные.

— А если собрать все?

— Не могу пояснить. Недостаточно данных. Предположение, требуется полевая съёмка.

— Сколько точек нужно?

— Не менее сорока. Для предварительной гипотезы.

— А для уверенности?

— Не менее двухсот. Для уверенности.

— Двести. Это много.

— Это мало. Для геометрии.

— Понял.

— Не понял. Запомнил.

— Запомнил.

Я сложил карту. Убрал в архив. Достал компас, малый, с «Грозного», и тетрадь, в которую записывал координаты обломков, что я обследовал. Тетрадь была тощая. Я редко записывал. Я работал с памятью, и Аналитик работал с памятью, и этого хватало. Теперь не хватало. Я вышел из корабля. Пошёл.

Перекрёсток был большой. Я не знал точно, насколько. Я ходил по нему три месяца, и не обошёл четверти. Восточный сектор, Северный, краешек Южного. Западный я не трогал. Западный был далеко, и там лежали обломки, что Орра называла «нележащие». Я не понимал, что значит «нележащие». Орра говорила: «Лежащие, это которые лежат. Нележащие, это которые упали не туда, куда должны.» Я спросил: «Куда должны?» Орра молчала. Тогда я не понял. Теперь я шёл, и думал, что, может быть, начинал понимать.

Первый обломок был в ста метрах к северо-востоку. Остов разведывательного модуля, малый, разорванный, с рваными краями. Я подошёл, остановился, достал компас. Снял азимут. Записал. Прошёл по азимуту сто двадцать метров, до следующего обломка. Малый буксир, без надстройки. Снял азимут. Записал. Прошёл. И так, и так, и так. Я ходил, и снимал, и записывал, и ходил, и снимал. Я сделал сорок точек за день. Ноги были тяжёлые. Руки были грязные. Я устал. Но я не мог остановиться. Узнавание, оно, наверное, хуже любой болезни. Ты узнаёшь, и не можешь остановиться, и хочешь ещё, и ещё, и ещё. Аналитик молчал. Аналитик, когда я ходил по местности, обычно молчал. Он говорил, когда я сидел, и смотрел, и думал. Когда я шёл, он спал. Я не знал, почему. Я не спрашивал. Мне хватало.

На седьмой точке я порезался. Лез на остов, рука соскользнула, и острый край ржавого листа полоснул по запястью. Не до кости, но неприятно. Алая полоса расползлась мгновенно. Глянул на порез — надо бы к Орре, мелькнуло в голове. Но не сейчас. Сначала добью три точки. Потом еще пять. Потом еще пару штук сверху. Когда закончил, глянул на руку снова: кровь запеклась, края раны воспалились, а в глубине проступил рыжий налет. Ржавчина. Я знал еще с Земли, а на Перекрестке закрепил: это не просто грязь. Орра всегда твердила: «Ржа — это гнилой металл. Он забирается под кожу и начинает жрать тебя изнутри. Ты становишься частью этого мусора». Я побрел к ней.

Полчаса пути. Рука ныла, пульсировала в такт шагам. Самодельная повязка пропиталась темным, почти черным, а сверху налип серый пепел.

Орра окопалась в Восточном секторе. Ее «клиника» — это старый транспортный контейнер, выкрашенный в белый, с криво намалеванным красным крестом на створке. Линии дрожали, будто у того, кто рисовал, тряслись руки. Я постучал. Дверь скрипнула, показалась Орра. Окинула меня взглядом, потом перевела глаза на руку.

— Снова? — голос сухой, как пыль.

— Снова.

— Обо что?

— Жесть. Ржавая.

— Садись.

Я опустился на табурет. Она выложила инструмент: пинцет, антисептик, моток бинтов. Движения отточены до автоматизма — десять лет в этом контейнере, пятнадцать на Перекрестке. Руки делали всё сами, пока она смотрела куда-то сквозь меня. Она вычищала крошки металла, промывала, стягивала края швами. Я наблюдал за ней и думал: таких, как она, почти не осталось. Людей, которые просто делают свою работу, не разводя демагогию. Мы оба молчали. Когда она закончила и откинулась на спинку стула, тишина стала почти осязаемой.

— Ты здесь уже целую вечность, — произнес я, скорее констатируя факт, чем ожидая ответа.

— Полтора десятилетия.

— Тебе не кажется, что этот мусор вокруг разбросан как-то подозрительно? Слишком упорядоченно для простого хаоса.

Орра надолго замолчала. Я уже было решил, что мой вопрос останется без внимания, но она всё же отозвалась:

— Замечала.

— И что ты с этим делала?