Клан Ника

— Войди, — сказал я.

Кейр вошёл. Осмотрелся. Коридор, рубка, дверь в архив. Он не спрашивал, куда идти. Он шёл так, как будто знал. Может быть, знал. Я не спрашивал. Он прошёл в рубку, сел в кресло, не спрашивая. Второе слева. Не центральное. Не моё. Второе. Как будто у него было своё место, и он его помнил.

— Хороший корабль, — сказал Кейр. Голос был тихий, ровный, без интонации, как у всех вархов. — Старый, но хороший. Я знаю, кто его приволок. Знаю, почему он здесь.

— Откуда знаешь?

— Я приходил к нему. Три года назад. Я искал то же, что и ты. Но не нашёл. Я не техник. Я, голос. Дроиды не пустили внутрь.

— И ты пришёл ко мне.

— Я пришёл к тому, кто починил три импланта и продал их Вейр Тассе почти за полтора миллиона. Это, ты.

Я молчал. Я стоял в дверях рубки, с пистолетом в руке, и смотрел на варха, что сидел в кресле моего корабля, и говорил мне, что он знает. Я не знал, что делать. Я не знал, что спрашивать. Я знал одно: он знал больше, чем говорил. Вархи всегда знали больше, чем говорили. Это, наверное, и было их сутью. Не действовать. Знать. Не говорить. Продавать.

— Что ты предлагаешь? — спросил я.

— Пока, ничего. Я пришёл познакомиться. Когда тебе понадобится информация, ты найдёшь меня. Я в Восточном хабе, в задней комнате. Спроси Кейра.

— А если я спрошу сейчас?

— Сейчас, рано. Ты не знаешь, что спрашивать. Ты знаешь, что есть символ. Ты знаешь, что есть журнал. Ты знаешь, что есть корабль. Ты не знаешь, что это значит. Когда узнаешь, приходи. Я продам тебе то, что свяжет это вместе.

— Сколько?

— Не знаю. Зависит от того, что ты спросишь. Может, тысяча. Может, миллион. Может, ничего. Я не торгуюсь заранее. Я торгуюсь, когда есть что продавать.

— Понял.

— Не понял. Запомнил. Это у вас мода. Не благодари.

— Не благодари.

Кейр поднялся. Его плащ шевельнулся, словно живая тень, скользящая вопреки законам физики. Он направился к выходу. Я прижался к стене, пропуская его. Когда он поравнялся со мной, я уловил исходящий от него дух — странный, неуловимый. Это не было запахом пота, машинного масла или застарелой ржавчины. Скорее, от него веяло чем-то абстрактным, почти осязаемой информацией. Я не мог подобрать слов, чтобы это описать.

— Кейр, — позвал я.

Он остановился. Не обернулся.

— Что?

— Ты сказал, что был приходил к кораблю три года назад. Что ты искал?

Кейр помолчал. Долго. Может быть, секунду. Может быть, минуту. Я не считал.

— То же, что и ты, — сказал он наконец. — Откуда. Зачем. Что под нами. Я не нашёл. Я, не техник. Ты, техник. Может быть, ты найдёшь. Может быть, нет. Но если найдёшь, я хочу знать. Я заплачу. Или продам. Или то и другое. Зависит от того, что ты найдёшь.

— А кто ещё знает? Об этом?

— Не многие. Я. Может быть, Дорн. Но Дорн не говорит. Я говорю, но за деньги. Разница.

— А варх, что наблюдал за мной в хабе? Он знает?

— Какой варх?

— Тот, что стоял у стены. Сказал, что наблюдает за новенькими. Знал про лампочку, что я зажёг.

Кейр помолчал. Я начинал понимать, что Кейр молчит не потому, что не знает. Кейр молчит, потому что считает. Считает, сколько стоит то, что он знает. Сколько стоит сказать. Сколько стоит промолчать. Это, наверное, и было то, что вархи делали. Не наблюдали. Считали.

— Может быть, знает, — сказал Кейр наконец. — Может быть, нет. Я не знаю, кто это. У Нерр много агентов. Я, не Нерр. Я, вольный. Я продаю информацию, а не собираю. Разница.

— Какая?

— Нерр собирает и докладывает. Я собираю и продаю. Нерр служит клану. Я служу себе. Разница.

— Понял.

— Не понял. Запомнил. И не благодари. Я не помогал тебе. Я знакомился. Разница.

Он ушёл. Я стоял в коридоре, и смотрел ему вслед. Тихо, неслышно, как будто его и не было. Как тот варх-наблюдатель в хабе. Как все вархи. Они уходили, как будто их и не было. Это, наверное, и было их сутью. Быть и не быть. Знать и не говорить. Продавать и не покупать. Я знал одно. Кейр пришёл ко мне, потому что я починил три импланта и продал их почти за полтора миллиона. Это, наверное, было начало. Не клана. Пока не клана. Но начало чего-то. Может быть, союза. Может быть, сделки. Может быть, ничего. Я не знал. Я знал одно: он пришёл. Первый, кто пришёл не за имплантами, а за знакомством.

Я вернулся в рубку. Опустился в центральное кресло, чувствуя усталость. Пистолет лег на пульт — тяжелый, холодный. Кредиты в рюкзаке у ног на полу. Ключ в кармане. На экране светился символ: работа сделана.

Семь кресел. Одно — мое. Шесть пустых. Я не знал, кто их займет. Может быть, Орра. Может быть, Кейр. Может быть, кто-то, кого я еще не встретил. А может, они так и останутся пустыми. Я не знал. Я знал лишь одно: я больше не был новеньким. Я стал специалистом. Я стал ценностью. А на Перекрестке ценность — это приговор. Отложенный, но неизбежный. Тогда я еще не понимал этого. Я узнал позже. Но я уже двигался вперед. Я не мог иначе.

Так я начинал всегда. С того, чего не знал, и с того, что собирался узнать. Так я начинал на Земле. Так я начинал на корабле. Так я начинал в модуле. Так я начинал здесь. В мире, где каждое начало — лишь шаг к неизбежному концу.

Глава 10

Слишком умный мусорщик

Я стоял на броне корпуса «Грозного» и смотрел на обломки. Ветер был северный, холодный, несущий пыль и запах ржавчины. Я стоял, и смотрел, и не понимал, почему именно в тот день я увидел то, чего не видел до того. Может быть, свет был правильный. Может быть, Аналитик наконец-то подсказал что-то полезное, чего не подсказывал раньше. Может быть, я просто устал смотреть на хаос и захотел увидеть узор. На Перекрёстке, наверное, так и было. Хаос вокруг, и внутри, и в голове. Узор найти хотелось. Не потому, что узор был. Потому что без узора было плохо.

Корабли лежали не случайно. Я смотрел на запад, и там, вдалеке, на горизонте, поднимался остов большого буксира, и я знал про него, я ходил туда, и проверял, и снимал с него два генератора и навигационную панель. Я смотрел на восток, и там, в трёхстах метрах, стоял «Грозный», мой дом, и я знал про него, я жил в нём, и чинил его, и спал в своей каюте. Я смотрел на юг, и там, дальше, за зоной, которую Орра называла «мёртвой», виднелась надстройка старого сухогруза. Я смотрел на север, и там, у самой линии пепла, лежал фрагмент корпуса, которого я не знал. Я переводил взгляд с запада на восток, с востока на юг, с юга на север. И в какой-то момент я увидел. Не круг. Не квадрат. Что-то другое. Линии, на которых стояли корабли. Линии, которые складывались в узор.

Я не знал, какой. Я не знал, почему. Я стоял на верху, и ветер дул мне в лицо, и я чувствовал, что смотрю впервые, не на свалку, а на что-то другое. Это, наверное, и было то, что называют «увидел». Не глазами. Головой. Голова, она первая видит, а глаза потом. Глаза показывают, голова понимает. Я не понимал. Но я видел. Я стоял, и ветер дул, и пепел летел, и ржавчина скрипела под ногами, и я думал о том, что каждый обломок, что я обошёл, каждый остов, что я исследовал, каждая ржавая панель, что я снял и починил, и продал, все они лежали не где попало. Они лежали там, где их положили. Или уложили. Или они упали в то, что уже было. Я не знал, что именно. Но я знал, что что-то было. Что-то, что было больше меня, больше Орры, больше Перекрёстка. Что-то, что было до всех нас.

Я спустился в рубку. Подошёл к архиву. Открыл ящик, в котором лежали Кристаллы Памяти Древних, и под ними, на дне, нашёл то, что искал. Старая, бумажная карта Перекрёстка. Кто-то, очень давно, нарисовал её от руки. Чёрной тушью, на плотной серой бумаге, с маркировкой, которую я не узнавал. На карте были схематично обозначены основные обломки. Маленькие чёрточки, как штрихи, и рядом стояли цифры. Координаты. Я достал карту, разложил на пульте, разгладил. Подошёл к навигационной консоли, что я починил. Ввёл координаты. Получил точки.

Я соединил точки. Три, четыре, пять. Получилась дуга. Не линия, не круг, а дуга. Я соединил ещё. Дуга складывалась в кольцо. Не круг. Круг, это линия. Кольцо, это линия с пустотой внутри. Пустота была. Я смотрел на пустоту, и думал, что там, в центре, ничего нет. Может быть, и не должно быть. Может быть, в этом и был смысл. Я не знал. Я знал одно: обломки не были случайными. Они были на кольце. На одном, пока. Но я чувствовал, что на одном они быть не могут. Не должно. Если есть одно, должно быть ещё.

— Аналитик, — спросил я. — Что я вижу?

— Карта. Схема расположения обломков. Масштаб, ориентировочно один к пяти тысячам. Точность, низкая. Предположение, ручная съёмка.

— Это я вижу. Что ещё?

— Расположение объектов. Кривая. Подобна дуге. Радиус, не определён. Центр дуги, вне зоны съёмки. Предположение, неполные данные.

— Неполные.

— Подтверждаю. Неполные.

— А если собрать все?

— Не могу пояснить. Недостаточно данных. Предположение, требуется полевая съёмка.

— Сколько точек нужно?

— Не менее сорока. Для предварительной гипотезы.

— А для уверенности?

— Не менее двухсот. Для уверенности.

— Двести. Это много.

— Это мало. Для геометрии.

— Понял.

— Не понял. Запомнил.

— Запомнил.

Я сложил карту. Убрал в архив. Достал компас, малый, с «Грозного», и тетрадь, в которую записывал координаты обломков, что я обследовал. Тетрадь была тощая. Я редко записывал. Я работал с памятью, и Аналитик работал с памятью, и этого хватало. Теперь не хватало. Я вышел из корабля. Пошёл.

Перекрёсток был большой. Я не знал точно, насколько. Я ходил по нему три месяца, и не обошёл четверти. Восточный сектор, Северный, краешек Южного. Западный я не трогал. Западный был далеко, и там лежали обломки, что Орра называла «нележащие». Я не понимал, что значит «нележащие». Орра говорила: «Лежащие, это которые лежат. Нележащие, это которые упали не туда, куда должны.» Я спросил: «Куда должны?» Орра молчала. Тогда я не понял. Теперь я шёл, и думал, что, может быть, начинал понимать.

Первый обломок был в ста метрах к северо-востоку. Остов разведывательного модуля, малый, разорванный, с рваными краями. Я подошёл, остановился, достал компас. Снял азимут. Записал. Прошёл по азимуту сто двадцать метров, до следующего обломка. Малый буксир, без надстройки. Снял азимут. Записал. Прошёл. И так, и так, и так. Я ходил, и снимал, и записывал, и ходил, и снимал. Я сделал сорок точек за день. Ноги были тяжёлые. Руки были грязные. Я устал. Но я не мог остановиться. Узнавание, оно, наверное, хуже любой болезни. Ты узнаёшь, и не можешь остановиться, и хочешь ещё, и ещё, и ещё. Аналитик молчал. Аналитик, когда я ходил по местности, обычно молчал. Он говорил, когда я сидел, и смотрел, и думал. Когда я шёл, он спал. Я не знал, почему. Я не спрашивал. Мне хватало.

На седьмой точке я порезался. Лез на остов, рука соскользнула, и острый край ржавого листа полоснул по запястью. Не до кости, но неприятно. Алая полоса расползлась мгновенно. Глянул на порез — надо бы к Орре, мелькнуло в голове. Но не сейчас. Сначала добью три точки. Потом еще пять. Потом еще пару штук сверху. Когда закончил, глянул на руку снова: кровь запеклась, края раны воспалились, а в глубине проступил рыжий налет. Ржавчина. Я знал еще с Земли, а на Перекрестке закрепил: это не просто грязь. Орра всегда твердила: «Ржа — это гнилой металл. Он забирается под кожу и начинает жрать тебя изнутри. Ты становишься частью этого мусора». Я побрел к ней.

Полчаса пути. Рука ныла, пульсировала в такт шагам. Самодельная повязка пропиталась темным, почти черным, а сверху налип серый пепел.

Орра окопалась в Восточном секторе. Ее «клиника» — это старый транспортный контейнер, выкрашенный в белый, с криво намалеванным красным крестом на створке. Линии дрожали, будто у того, кто рисовал, тряслись руки. Я постучал. Дверь скрипнула, показалась Орра. Окинула меня взглядом, потом перевела глаза на руку.

— Снова? — голос сухой, как пыль.

— Снова.

— Обо что?

— Жесть. Ржавая.

— Садись.

Я опустился на табурет. Она выложила инструмент: пинцет, антисептик, моток бинтов. Движения отточены до автоматизма — десять лет в этом контейнере, пятнадцать на Перекрестке. Руки делали всё сами, пока она смотрела куда-то сквозь меня. Она вычищала крошки металла, промывала, стягивала края швами. Я наблюдал за ней и думал: таких, как она, почти не осталось. Людей, которые просто делают свою работу, не разводя демагогию. Мы оба молчали. Когда она закончила и откинулась на спинку стула, тишина стала почти осязаемой.

— Ты здесь уже целую вечность, — произнес я, скорее констатируя факт, чем ожидая ответа.

— Полтора десятилетия.

— Тебе не кажется, что этот мусор вокруг разбросан как-то подозрительно? Слишком упорядоченно для простого хаоса.

Орра надолго замолчала. Я уже было решил, что мой вопрос останется без внимания, но она всё же отозвалась:

— Замечала.

— И что ты с этим делала?

— Ничего. Я всего лишь лекарь. Моя задача — штопать человеческие тела, а не пытаться разгадать загадки вселенной. Любопытство в таких местах — дурная привычка, которая обычно ведет в могилу.

— Но ты же не могла не видеть этого.

— Видели все. Но на Перекрестке существует негласное правило: не пытайся постичь то, что тебе не по зубам. Иначе тебя просто раздавит этой громадой.

— А что именно мне не по зубам?

Орра промолчала. Она принялась бинтовать мою руку — бережно, плотно, но без лишнего давления. Я наблюдал за её движениями. Она была мастером своего дела, как и всегда.

— Сам Перекресток, — наконец ответила она.

— И как поступали те, кто тоже видел странности?

— По-разному. Кто-то пытался зарисовать, кто-то — высчитать закономерности, кто-то просто бродил кругами. Один отправился на юг и сгинул. Другой пошел на север, а спустя три недели его обнаружили обезглавленным. А кто-то просто научился игнорировать очевидное. Стал таким, как все. Пожалуй, это самый разумный подход. На Перекрестке слепота — единственная доступная форма мудрости. Другой здесь не существует.

— А ты? Ты тоже ослепла по своей воле?

— Я врач. Я вижу только повреждения. Я не смотрю на кольца, сектора или центр. Я просто перевязываю тех, кто оказался достаточно глуп, чтобы заметить лишнее. В этом и заключается моя мудрость.

— Это не мудрость, а просто рутина.

— Это привычка, ставшая осознанным выбором. Я отдаю себе отчет в своих действиях. Значит, я мудра. Возможно.

— А что насчет меня?

— Ты — нет. Ты не осознаешь. Тебя просто несет течением. Я вижу это со стороны: не ты управляешь своим путем, а путь управляет тобой. А когда тебя несет, до цели не добираются. Когда несет, заканчивают в южной пустоши, без головы.

— Я дойду.

— Может быть. А может, и нет. Я не прорицатель, я медик. Я не знаю, кто дойдет, но я точно знаю, кто не дойдет. Таких большинство. Это просто сухая статистика, а не проклятие.

— Статистика.

— Да.

— Перекрёсток.

— Да. Перекрёсток, он больше тебя. Больше меня. Больше всех нас. Ты видишь кольца? Ну и что. Кольца, они были до тебя. Будут после. Ты их не разгадаешь. Не потому, что ты глупый. Потому что ты один.

— Я один.

— Ты один.

— И поэтому не разгадаю?

— И поэтому не разгадаешь. Один, это не мало. Один, это ничто. Ничто не может разгадать. Ничто может только видеть. Ты видел. Молодец.

— Не могу.

— Не можешь.

— Я уже полез.

— Я знаю. Я пятнадцать лет наблюдаю таких, как ты. Приходят. Видят. Ходят. Записывают. Потом их тела находят в пустошах, в южной, в восточной, в северной. Без записей. Без компаса. Без головы иногда.

— Ты пугаешь.

— Не пугаю. Рассказываю. Правило Перекрёстка, не лезь в то, что не понимаешь. Это не угроза. Это, статистика.

— Не лезь.

— Не лезь. Один.

— А с кем?

Орра посмотрела на меня, и в её взгляде не было привычной улыбки — только холодная, почти осязаемая тишина. Её глаза, глубокие и темные, казались мне непроницаемыми, но я ошибался. В них было всё, просто не то, что я надеялся там увидеть.

Я пытался разгадать этот взгляд, но не находил подходящего слова. Это не была жалость, не было здесь ни сочувствия, ни затаенной злобы. Скорее — бесконечная, выжженная дотла усталость. Пятнадцать лет на Перекрестке оставят такой отпечаток на ком угодно.

— Хороший вопрос, — наконец нарушила молчание Орра. Её голос звучал глухо. — Найди ответ — и возвращайся. Я буду где-то поблизости. Не жди, что я пойду с тобой: я медик, моё дело — латать тех, кого притащили с пустошей. Но я останусь рядом. Если ты найдешь того, с кем стоит идти, я буду здесь. Это немного, я знаю. Но это всё, что я могу предложить.

— Спасибо.

— Не благодари. Это не помощь. Это правило. Ты нашёл, с кем идти — я рядом. Не нашёл — я всё равно рядом. Если ты погибнешь — я тоже рядом. Я Орра. Я поблизости. Потом, может, исчезну. А пока — я здесь.

— Понял.

— Не понял. Запомнил.

— Запомнил.

Я развернулся и ушёл. Обратный путь занял около часа. Я шёл и думал об Орре. Она была первой, кто сказал мне не «не суйся», а «не суйся один». И в этом была огромная разница.

«Не суйся» — это запрет. Он давит и ломает.

«Не суйся один» — это условие. Оно не отталкивает, а удерживает.

Орра не запрещала. Она задавала рамки. И, наверное, именно это и делало её Оррой. Медик, который не говорит: «Не ходи». Медик, который говорит: «Найди того, с кем пойдёшь».

Я не знал, кого искать. Но одно я понял точно: один я туда не полезу.

И, пожалуй, это было первое по-настоящему разумное решение с тех пор, как я оказался на Перекрёстке.

Вернувшись на «Грозный», я работал всю ночь. Я разложил карту на пульте, тетрадь рядом, компас рядом, Аналитик на экране. Я соединял точки. Соединял, и видел, как дуги складывались в кольца. Кольцо. Второе. Третье. Четвёртое. Я считал, и не верил, и считал снова, и получалось то же. Четыре кольца. Они были вложены друг в друга, как круги на воде, что расходятся от брошенного камня. Только это были не круги на воде. Это были обломки кораблей, что лежали на камне, на песке, на пепле. И они лежали не случайно.

Кольца были разделены на сектора. Я видел это по расположению крупных обломков. Не в центре кольца, не в пустоте, а на линии, что разделяла сектора. Я считал сектора. Восемь. По два на каждое кольцо. Я не понимал, почему. Я не понимал, зачем.

— Аналитик, — спросил я под утро, когда лампа над пультом начала желтеть, и я уже плохо видел глаза. — Что это?

— Геометрическая конструкция, — сказал Аналитик. — Четыре концентрических кольца. Восемь секторов. Точка пересечения в геометрическом центре. Искусственное происхождение. Вероятность, восемьдесят семь процентов.

— Искусственное?

— Подтверждаю. Расположение объектов, не случайное. Вероятность случайного распределения, менее ноль целых ноль один процента.

— Это значит, кто-то их так положил?

— Не могу пояснить. Данных недостаточно. Предположение, объекты могли быть расположены искусственно. Предположение, объекты могли упасть в естественную структуру, что ранее была заложена. Разница.

— Какая?

— Первое, разумное действие. Второе, естественный процесс. Разница.

— А ты как думаешь?

— Не могу. Думаю, когда есть данные. Данных, недостаточно.

— Но восемьдесят семь процентов, это много.

— Много. Недостаточно. Разница.

— Какая?

— Восемьдесят семь, это вероятно. Не точно. Точно, это сто. Сто не бывает. Бывает девяносто девять и девять. Восемьдесят семь, это много. Недостаточно.

— А что было бы достаточно?

— Девяносто пять. Или, полевые измерения с прибором. Прибора, нет. Есть компас. Компас, мало.

— Компас и ноги.

— Компас и ноги. Может быть, достаточно. Может быть, нет.

Взгляд прикован к карте: четыре концентрических кольца, разбитых на восемь секторов, сходящихся в единой точке. Я примерно представлял, где находится эпицентр — где-то в пределах Северного сектора, возможно, в тени «Грозного» или прямо под его фундаментом. Информации было катастрофически мало. Что там скрыто? Есть ли там вообще что-то, кроме пустоты? Стоит ли игра свеч? Я не знал ответов, но был уверен в одном: это место — не просто очередная свалка. Здесь чувствовалась рука архитектора, нечто намеренно укрытое от чужих глаз. Ирония в том, что я, возможно, топчусь прямо на вершине этой тайны.

Рассвет застал меня на корпусе корабля. Небо окрасилось в холодные, пепельные тона, а ветер принес привычную гарь. Вглядываясь в северную даль, я пытался угадать, где скрыто сердце этого лабиринта — в километре отсюда или в пяти? Мысли крутились вокруг совета Орры: «Не вздумай соваться туда в одиночку». Она была права, но где найти подходящую компанию? Кейр — делец, а не солдат. Орра — врач, а не искатель приключений. Мне требовался кто-то, кто не боится пустоты и умеет возвращаться из неё живым.

Я стоял на броне корабля, глядя на север, и в голове пульсировала единственная здравая мысль: «Один я туда не пойду». Пожалуй, это было самое верное решение за всё время моего пребывания на Перекрёстке.

Я вошел в рубку и опустился в капитанское кресло. Перед глазами — пульт с голографической картой: восемь секторов, четыре концентрических кольца, сходящихся в одной точке. В кармане привычно холодил металл стержня, рядом на панели лежал пистолет. В памяти всплывали строки из архива Маэстро. Тот самый знак — четыре круга с центральной точкой — преследовал меня повсюду: на гравировке стержня, на обшивке модуля, на финальном листе дневника. Глядя на схему, я осознал: карта и есть символ. Символ и есть карта. Это не просто навигация, это координаты обломков. И мне предстоит их отыскать. Но не в одиночку.

— Не вздумай соваться туда один, — прошептал я. Голос прозвучал глухо в пустом помещении, среди мерцающих экранов и холодного света ламп.

— А с кем? — спросил я сам себя.

— Понятия не имею.

— И что делать?

— Ждать.

— Просто ждать?

— Да. Когда придет время — ты найдешь. Так говорила Орра.

— Орра... — повторил я, и в рубке воцарилась тишина.

Я знал наверняка: поиск увенчается успехом. Не сейчас, не завтра, но я доберусь до цели. Фраза Орры стала моим якорем. Это и было истинной верой — не в людей, не в стратегии, а в само пророчество.

Я зажмурился. Мысли кружились вокруг колец и секторов. Что скрыто в центре? Пустота? Или нечто, способное перевернуть всё? Возможно, эта структура — лишь древний способ утилизации кораблей, логика которого давно утрачена. А может, там нечто большее. Я не знал. Но я обязательно открою эту тайну. Когда-нибудь. Когда найду тех, кто пойдет со мной.

В тот момент я впервые осознал разницу между желанием и долгом. Моей целью стал центр. Моей необходимостью — люди. Тогда я еще не понимал, что закладываю фундамент будущего клана. Я осознаю это позже. Но всё началось именно тогда, в тот рассвет, когда я сидел с картой в руках и мучительным вопросом, на который у меня еще не было ответа.

Глава 11

Я работал над навигационной консолью уже третий день с того утра, когда увидел кольца, и работа шла медленная, грязная, привычная, какая бывает, когда перебираешь контакты на вейровских платах образца восьмисотых годов, давно списанных и окисленных, и чистить их приходится медной щёткой, не отвёрткой. Консоль была стандартная, корабельная: два экрана по бокам, центральный пульт с двенадцатью гнёздами под платы, панель штурмана с полуразбитым компасом. Аналитик молчал, когда я работал руками; он говорил, когда я думал. Я услышал шаги снаружи, тяжёлые, медленные, неслышные, и неслышные именно потому, что тяжёлые: кто ходит тяжело, тот тихий, потому что умеет носить свой вес так, чтобы он не звучал. Это был кто-то другой, не Орра, не Кейр, кто-то, кто умел носить свою тяжесть тихо.