Романовы. Преданность и предательство

– Так что привело тебя в столицу?

Григорий не сразу ответил, отхлебнул чаю, искал слова. Кронштадтский пастырь терпеливо ждал.

– Именно, что вело, батюшка. Вот и привело. Пошто – не разумею. Одно чую – душно мне тут, тесно. Но я с ранних пор чувствовал, что ведёт Он меня.

– Ну раз привёл, значит, так тому и быть, – спокойно согласился с доводами Григория священник.

– Чему быть, батюшка? – попытался прознать ему самому невидимое Григорий.

Иоанн улыбнулся, понимая, чего от него ждёт странник:

– Тому, зачем тебя сюда Господь привёл. Ты Его слушай. А то вот смотрю на тебя и всё же понять не могу…

– Чего, батюшка?

– Вера в тебе сильная, коренная, народная… Дар у тебя есть Божий… А всё ли верно будешь делать, то не вижу.

Распутин глубоко и отягощённо вздохнул:

– Тяжко мне от того дара бывает, отче… Ой, тяжко… – и размашисто перекрестился.

Отец Иоанн без упрёка напомнил:

– А апостолам легко было? А мученикам?

– Да ладно бы только меня ломало и крутило, так ведь, батюшка, понимаешь ли, я какую-то страшную смуту впереди и вижу, и чую…

Отец Иоанн долго и пристально смотрел в колкие глаза Григория. После некоторой паузы признался:

– И я вижу. Только никому не сказываю. Даже бумаге. Тут сто раз подумать надо. Молиться надо, чтобы понять. Слёзно молиться. Заступничества у Пресвятой Владычицы нашей просить, Домом Которой Россия наша названа. И я опасаюсь, а то ли мне, грешному, открывается? Так ли я понимаю? Может, ты в простоте своей и правильнее видишь. Господь всё рассудит… Смута, она отчего бывает? Заповеди и молитву народ забывает, отходит от Бога…

Григорий опустил взгляд:

– А меня, грешного, благословишь, батюшка?

Иоанн, ещё раз пристально взглянув на него, ответил просто и привычно:

– Бог благословит…

Григорий вдруг всколыхнулся:

– А позволь мне вопрос ради праздного интереса?

– Спрашивай…

– Правда ли, что ты императора Александра Миротворца в последний путь провожал?

Иоанн сказал с грустью:

– Провожал. Это да. Меня сначала к нему не пускали. Дня три… Что с того, что провожал? Я по воле Божией многих вымаливал, а его не смог. Таков Промысл Божий о нём был. И ты когда-нибудь чего-то не сможешь… На всё воля Божия. Потому давай-ка лучше помолимся вместе…

* * *

Даже спустя десять с лишним лет Григорий Ефимович не мог осознать, какой встречи был удостоен, всё ли понял правильно, и всё ли правильно увидел в нём отец Иоанн. Как ни крути, но даже те, кого уже при жизни считают святыми, это люди. Более того, сначала толпе привычно возносить одарённого, а потом кто-нибудь да найдётся, чтобы тыкать грязным перстом, указывая на обычные человеческие изъяны и слабости – и реальные, и вымышленные. И всё это, чтобы убедить почитателей: да он такой же грязный, как мы, а может, и хуже. Камни такие летели в отца Иоанна ещё при жизни, а уж о себе Григорий знал, что ему вовек не отмыться. Тем более, что ни днём, ни ночью от врагов нет покоя. Распутин будто принюхался, поднялся с постели и вдруг резко распахнул окно и уверенно посмотрел в пасмурную темноту улицы. Матрона с удивлением следила за ним.

У дома напротив Распутин приметил филёра с цигаркой.

– И не лень тебе было за мной с самого Петербурга приплясывать? Подошвы стаптывать? Много чего высмотрел-то?! – громко, чтобы над всем Покровским неслось, спросил его Григорий Ефимович.

Филёр аж подскочил от неожиданности:

– Никак нет, Григорий Ефимович!

– Ты Джунковскому-то передай, чтобы не шалил, а то скажу Папе – он его враз поменяет. А сам огнём тут не балуй, – ткнул на цигарку, – мужики у нас суровые, пожгёшь чего, калекой в столицу вернёшься…

Закрыл окно, оставив растерянного и напуганного филёра со всеми его вопросами. Глянул на Матрону:

– Ложись спать, Мотя.

И сам, показывая пример, буквально упал на кровать, словно только что сделал какое-то важное дело и теперь может отдохнуть.

Матрона ничему не удивилась. С детства уже насмотрелась на многое, что происходило с отцом и вокруг него.

– Спокойной ночи, тятя.

– Спокойной ночи, милая…

А незадачливый филёр ещё долго смотрел в окно спальни Распутина. Пока не обжёг пальцы окурком. В сердцах бросил его на землю и растоптал, будто гадюку какую. Потом снова, уже осмелев, глянул в окно и с ненавистью стал передразнивать последние слова Распутина:

– Я Папе скажу… Ух ты ж… – и погрозил кулаком, а потом, на всякий случай, огляделся по сторонам – вдруг услышал кто.

А то ведь могли и вправду рожу набить, как обещал Григорий.

7

Наверное, два царственных брата после долгих лет разлуки должны были встретиться хотя бы в некоем подобии торжественной обстановки, но и в обычное-то время не любивший этикетной пышности Николай Александрович во время войны считал такие церемониалы неуместными. Он так и не пришёл в себя после событий на Ходынском поле. Поэтому во время пышных торжеств празднования 300-летия Дома Романовых император и вся его семья выглядели отбывавшими некую повинность. Озадаченные фотографы не могли поймать в свои объективы их улыбки. Получалось, скорее, наоборот – какая-то вселенская грусть. Спустя некоторое время многие увидят на этих снимках разное – кто пренебрежение радующимся народом, а кто и предзнаменование.

Братья встретились в осеннем парке, где император с Алёшей прогуливались, ожидая Александру Фёдоровну и Чемодурова. Михаил подъехал на моторе, его друг Джонни помог маленькому Георгию, а Михаил Александрович сразу отправился размашистым шагом по аллее навстречу брату. За ним, предупредительно отставая, шли маленький Георгий и Николай Николаевич Джонсон с ним за руку. Алёша, не дожидаясь, бросился к дяде, тот радостно подхватил его на руки, крепко обнял, что-то нашёптывая, и лишь когда подошёл Николай, опустил мальчика на землю.

Братья долго пронзительно смотрели друг на друга. В этом не было ничего показного, не было недоверия – просто там, где другие бы бросились с весёлыми криками обнимать друг друга, Николай Александрович предпочитал сдерживать чувства. Только после того, как император сделал первый шаг навстречу брату, они обнялись.

– Благодарю тебя, брат, – почти со слезами сказал Михаил.

– Ты мне нужен, Миша, – ответил на чувства младшего брата государь, снова крепко обняв его. – Мама ждёт нас, – перевёл взгляд на маленького Георгия, который с интересом наблюдал за всем происходящим, держа за руку Джонсона. – А это кто у нас? Георгий Победоносец? Иди сюда, милый… Иди, не бойся…

Джонсон слегка подтолкнул мальчика к императору. Тот боязливо и нерешительно сделал пару шагов к дяде. Николай подхватил его на руки, поцеловал, потискал и бережно опустил на землю.

Государь, поручив Георгия заботам Алёши, сразу перешёл к делу. К военному делу.

– Хочу поручить тебе Кавказскую туземную дивизию. Там исключительно добровольцы. Но, сам понимаешь, дело непростое. И… после печальных событий с армиями Самсонова и Ренненкампфа… Я знаю, что ты рвёшься в бой, но очень прошу беречь себя. Николаша мечтает быстро войти в Берлин, и французы умоляют давить сильнее. Я тоже хочу, чтобы мы быстрее вошли в Берлин, но нам всем надо понимать, что против нас воюет не только Германия… Помнишь записку Дурново?

Михаил кивнул.

– Это хорошо… – Николай снова заглянул брату в глаза. – Когда готов выехать в дивизию?

– Да хоть сейчас, – просто ответил Михаил. – И Джонни тоже, – оглянулся на своего друга, – это мой новый секретарь. Русский офицер английского происхождения.

Наверное, им нужно было поговорить о многом, но даже эта встреча была не предусмотрена ни Спиридовичем, ни пресловутым придворным этикетом. Получалось, что чаще они общались в письмах.

* * *

В редкие свободные часы Арсений и Анна гуляли под руку по Невскому, по набережной Фонтанки, а то и просто шли от Зимнего дворца куда глаза глядят. В такие часы о маршрутах не думается, и Арсений часто ловил себя на мысли о том, что в нём просыпается не мужество, а пожалуй, мальчишество. Он подшучивал над прохожими, над самим собой, видел в привычном и обычном нечто воображаемое и делился этим с Анной. Она отзывчиво смеялась, заглядывала ему в глаза, будто ничего интереснее в жизни не слышала, чем ещё больше распаляла в нём тот самый мальчишеский порыв. И только поцелуи в укромных арках возвращали их во взрослую нежность да встречавшиеся на улицах увечные воины прерывали смех. Но однажды причиной неожиданной серьёзности ротмистра Орлова стала обычная вывеска над магазином. «Финкель. Кондитерская» – гласила она.

Арсений резко остановился, будто навстречу плеснули ведро ледяной воды. Стал пристально всматриваться в витрины, на которых были аккуратно выстроены горками шоколад, мармелад, печенье…

– Что с тобой? – спросила, встревожившись, Анна.

– Так… ничего… воспоминания… – неопределённо ответил он.

– Ты тут покупал в детстве сласти?

– Мне их здесь давали бесплатно…

– Вот как? А за что?

– Мы жили в одном парадном с владельцем этого магазина.

– Интересно, – Анна почувствовала неладное и не знала, уместно ли донимать возлюбленного дальнейшими расспросами.

– Я был дружен с его дочерью, – Арсений подбирал слова, – а она… в общем, она как-то связалась с социалистами. Её даже арестовывали. И отец её потом уехал за границу. Часть магазинов продал, а этот оставил…

– Дочь? – начала догадываться Анна.

– Да, Лиза. Мы дружили…

– Дружили… – повторила Анна, потом вдруг заглянула Арсению прямо в глаза. – У тебя какое-то чувство вины перед ней?

– Не знаю… Наверное… – честно ответил он. – Она потом просто исчезла, а я после училища… В общем, служба… – Арсений вдруг встрепенулся, сбросил морок. – Аннушка, это никак не касается моих чувств к тебе. Просто я не могу тебе лгать. Если ты спросишь, значила ли она для меня что-то, я отвечу утвердительно. Но это было в какой-то другой жизни и, знаешь, она почему-то говорила, что мы никогда не сможем быть вместе.

– Не рассказывай мне больше об этом, – попросила Анна.

Арсений смутился, посчитал себя наивным простаком, который не учитывает устройство женского ума и души, даже улыбнулся, вспомнив о том, что он разведчик. Нужно было поставить точку в этом разговоре, и он, слегка склонившись, поцеловал Анну.

– Давай купим конфет! – предложил он.

– Только в этот раз мы заплатим, – улыбнулась Анна.

Они перешли мостовую и скрылись за дверями магазина. Оба не видели, как всё это время за ними из стоявшей неподалёку пролётки следила грустная девушка. Лиза.

* * *

Перед очередной поездкой в Ставку император, наследник, Арсений Орлов и Алексей Пилипенко посетили госпиталь Её Величества в Царском Селе. Арсений был рад лишний раз увидеться с Аннушкой, которая служила там сестрой милосердия. Пилипенко повстречал на обходе земляков, а цесаревич был рад повидаться с сёстрами, у которых не только внешность, но даже выражение глаз в госпитале менялось. Даже у быстрой придумщицы и проказницы Анастасии.

В одной из палат, услышав, как с выражением, по ролям она читает книгу раненым, Алёша остановился и замер, даже рот приоткрыл от удивления. Взрослые дядьки с уважением и неотступным вниманием слушали сказку.

Анастасия же, как заправская актриса и одновременно как учительница, читала:

«Платов плечами вздвигнул и закричал:

– Где ключ от блохи?

– А тут же, – отвечают, – где блоха, тут и ключ, в одном орехе.

Хотел Платов взять ключ, но пальцы у него были куцапые: ловил, ловил, – никак не мог ухватить ни блохи, ни ключика от её брюшного завода и вдруг рассердился и начал ругаться словами на казацкий манер.

Кричал:

– Что вы, подлецы, ничего не сделали, да ещё, пожалуй, всю вещь испортили! Я вам голову сниму!»

Раненые солдаты хохотали. Улыбался вместе с ними и государь, которого они даже не заметили у входа в палату.

– Что это? Народное такое… – повернулся к Орлову государь.

– «Левша». Лесков написал, – ответил ротмистр, который тоже с умилением следил за Анастасией.

– Как же я такую книгу упустил? – спросил сам себя Николай Александрович. – Обязательно буду читать Лескова!

– За неё автора и левые, и правые критики ругали, – сообщил Орлов.

– Как меня? – снова с улыбкой обернулся государь.

Орлов не сдержался и тоже в ответ улыбнулся, Пилипенко благодушно крякнул в бороду.

Николай тихо, чтобы их не заметили и далее, позвал:

– Пойдёмте, не будем мешать.

Вышли на крыльцо, где вышедший на перекур солдат на костылях, завидев императора, поторопился освободить им дорогу, поскользнулся и упал. Выронил и самокрутку… Государь неожиданно сам для себя бросился ему помогать подняться, но его опередил огромный Пилипенко.

– Прости, братец… – подхватил лейб-казак солдата, как пушинку, и, пронеся несколько шагов, усадил на скамье рядом с госпиталем. Государь подошёл, достал из кармана коробку и угостил раненого, который снова попытался встать, папиросой.

– Вот, покурить задумал… А ноги-то… – оправдывался солдат.

Император положил ладонь на его плечо:

– Ничего, ничего, братец, – потом вдруг повернулся к Орлову, – надо продумать, чтобы инвалидам и раненым было проще преодолевать такие препятствия.

– Я доложу главному доктору госпиталя, – кивнул ротмистр.

Император перевёл взгляд на госпиталь и увидел, что там в окне первого этажа стоит Деменков, а ему машет с аллеи великая княжна Мария. Сначала государь заметно напрягся, но потом улыбнулся и, качнув головой, направился в другую сторону. Алёша тоже качнул головой, подражая отцу, и бросился следом.

Орлов и Пилипенко понимающе переглянулись и направились за ними. Удивлённый солдат с папиросой во рту, которой угостил его государь, так и забыл её прикурить. Вспомнил, взял в руку, осмотрел, подивился ещё раз и положил за ухо. Из кармана пижамы достал привычный кисет и курительную бумагу.

Глава вторая

1

В августе по приказу государя нужно было встретить посланца от графа Игнатьева из Парижа, чтобы забрать письма императора к важным европейским персонам, написанные ещё до войны.

«А сейчас их можно истолковать совсем по-другому, даже… как измену, – пояснил Николай Александрович. – Граф Игнатьев нашёл, обменял, а кое-где и выкупил их, теперь доставьте их в Петроград, Арсений Андреевич. Я думаю, вы понимаете важность этого задания».

Кроме писем следовало также привезти пачку разведданных и шифровок для Ерандакова.

Орлова намечено было встретить на третьей линии окопов, что практически уже считалось тылом. Там стояли блиндажи, где можно было отдохнуть, смыть с себя в полевых банях гарь и пот войны, здесь играли в карты, читали газеты месячной давности, журналы «Искра» и «Огонёк», иногда пили запрещённый самогон. Считалось, что там спокойно, но спокойно там не было, потому как повадился туда летать австрийский «Альбатрос», которым, по данным разведки, управлял сам барон Фридрих фон Розенталь – искусный лётчик. Он собирал информацию для проведения перегруппировки перед наступлением, которое планировала австро-венгерская армия. И никак не получалось его сбить. Увидев летящую махину с крестами на крыльях, Орлов понял, что, если даже снайперским выстрелом её и достанешь, то вреда особого не причинишь.

За плывущей по небу вражеской машиной наблюдала толпа солдат и несколько офицеров той самой фронтовой разведки. На всякий случай Орлов загнал «Руссо-Балт», на котором ехал от станции, в подлесок, от греха подальше. Хотя прекрасно знал, что «Альбатрос» бомбить не способен. Зато и свалить его с такой высоты не было никакой возможности. Русские солдаты и офицеры равнодушно наблюдали, как экипаж разведчика, в свою очередь, наблюдает за ними. Кто-то пару раз пальнул для острастки, за что получил от товарищей в ухо, потому как, во-первых, красиво летит, во-вторых, не буди в немчуре беса: а ежели у них всё же есть что кинуть вниз?! И вдруг откуда-то сверху над «Альбатросом» появился маленький и юркий «Маран» с кругами триколора на крыльях.

– Наш, наш ведь! И чего он с этим слоном делать будет? За хвост укусит?

И всё же всем хотелось, чтобы наш сбросил на землю наглую немецкую технику. И он это сделал – укусил. Это был первый в мире таран в воздушном бою.

– Смотри! Он же его протаранил!

– Это мог сделать только Нестеров, – сам себе сказал Орлов.

Падать аэропланы начали оба. Но по-разному: «Альбатрос» клюнул носом, а «Маран» свалился на крыло и пошёл по спирали, но почему-то лётчик из него выпал, когда самолёт ещё не коснулся земли. В полусотне метров над ней. У Арсения замерло сердце, а вот ушлые фронтовики не растерялись, и сразу несколько солдат побежали туда, где упал лётчик.

Арсений сначала не понял, зачем, подумал, что бегут грабить немцев, но они почему-то бежали именно в сторону русского лётчика. Орлов двинулся следом. И действительно, солдаты стали шарить по карманам пилота, который, судя по всему, был мёртв.

– Прекратить! – крикнул подбежавший Орлов.

– А чего? Он зашибся насмерть. Ему уже ничего не надо.

– Подойдёте ещё раз – перестреляю, – предупредил Арсений, и те поняли, чутьём внутренним поняли, что этот офицер их вправду застрелит.

– Ты что, вашбродие? Он же мёртвый?

– Он Нестеров!

– Хм… А я Кочкин!

Орлов достал из деревянной кобуры внушительный маузер, который взял специально для стрельб:

– Если тебя, Кочкин, Бог не заровнял до сих пор, то будет кочка с дыркой от меня.

В этот момент подбежали два офицера, что наблюдали за воздушным боем и первым в мире тараном.

– Вы что, братцы, совсем совесть потеряли? – обратился к солдатам первый.

– Вы не нарывайтесь, этот шутить не будет, – предупредил второй, кивнув на Орлова.

Кочкин, злобно глядя на ротмистра, излился злостью из своей солдатской темноты:

– А ты, вашбродие, посиди с нами месяцок в окопе, ты и Бога, и мать родную забудешь, – Кочкин презрительно посмотрел в глаза Орлову и сказал своим, – пошли, братцы…

Он махнул рукой, плюнул, и вся их группа направилась в сторону окопов.

– Что ж вы их так распустили? – спросил Орлов смущённых офицеров.

– Вы, ротмистр, не повышайте тон. Здесь другие законы. Мы с ними в атаку ходили, и никто из них не струсил, а многие полегли. Но если солдат месяц сидит в окопе без дела, он сам начинает придумывать себе и дело, и отдых.

– Простите, господа, – извинился Орлов, – но это же Пётр Николаевич. Мне противно, когда грабят мёртвых врагов, но грабить русских офицеров! Да и с каких пор мародёрство – норма в русской армии? Тем более, перед нами лежит ас русской авиации…

– Мы все тут знаем, что это Нестеров. Нам жаль. Очень…

– Это великий Нестеров! – возмутился Орлов, тоже махнул в сердцах рукой, в которой ещё оставался маузер, и пошёл к машине…

За его спиной вокруг великого лётчика уже беспомощно суетились санитары.

Не таким, ох, не таким предполагал увидеть фронт ротмистр по особым поручениям Арсений Андреевич Орлов.

* * *

На обратном пути Арсений почувствовал за собой слежку. Ему показалось, что в разношёрстной и хаотичной толпе на станции его высматривает лощёный коммерсант. На всякий случай ротмистр решил перепровериться. Зашёл в небольшой трактир, примыкавший к вокзалу, заказал у сыпавшего местечковыми еврейскими прибаутками хозяина кофе, отказался от предложенного шёпотом коньяка и сел в углу. Медленно пил водянистый напиток, отвечал на заискивающие улыбки хозяина и его дочери, что прислуживала в прокуренном зале, и поглядывал на дверь. Никто за ним следом не зашёл. Ротмистра это не убедило, и он, поднявшись в тамбур поезда, прошёл два вагона неспешным шагом, вышел из следующего и направился, помахивая портфелем, в здание вокзала. Там снова смотрел на перрон в окно, но и в этот раз никто за ним не последовал. Мысленно поиронизировав над своей профессиональной мнительностью, которая хоть и не бывает лишней, но порой вынуждает самому себе казаться смешным, он прыгнул на ступеньку вагона уже на ходу, навстречу удивлённому проводнику.

В коридоре вагона Арсений увидел у одного из окон того самого коммерсанта. Он пристально смотрел в окно и лишь на мгновение бросил взгляд на опоздавшего офицера. И то не в глаза, как показалось Арсению, а на нагрудный знак Собственного Его Императорского Величества Конвоя, к которому офицер был приписан, хотя обретался в ведомстве Спиридовича, а это уже дворцовая полиция. Орлов, привыкший за границей больше работать в гражданской одежде, про знак этот даже забыл. Самого его поразил абсолютно отстранённый взгляд неожиданного визави. На вид ему было чуть больше сорока, он был статен и одет с иголочки. Арсению бросился в глаза перстень на руке мужчины, бриллиант в котором, наверное, стоил больше, чем квартира ротмистра на Никольской вместе со всем её скарбом. Арсений ещё раз ругнул себя за ту самую профессиональную мнительность. Как можно было принять за банального шпика такого солидного господина.

Действительно, коммерсант был влиятельным человеком, входившим в близкое окружение военного министра Сухомлинова, владевшим несколькими предприятиями и доходными домами в Киеве и Петрограде, имевшим нужные дружеские связи в жандармских управлениях всех прифронтовых округов, которого принимали во всех банковских домах. Звали его Александр Альтшиллер. И если бы Орлов знал, что человек этот является выходцем из империи Габсбургов, то не стал бы ругать себя за чрезмерную осторожность…

Но уставший ротмистр уже через несколько минут дремал на диванчике в купе и никого, кроме Анны, не видел. Впрочем, и не хотел видеть.

* * *

В сентябре, после поражения Австро-Венгрии в Галицийской битве, Германия стала перебрасывать силы под командованием Августа фон Макензена на Ивангород и Варшаву, чтобы ударить во фланг русской армии и выручить союзника. Перед битвой сотни русских солдат стали свидетелями чудесного явления – в ночь на 8 сентября в небе явилась Богородица с Младенцем на руках, указывавшая рукой на запад. Солдаты и офицеры, что сподобились видеть это знамение, упали на колени и стали усердно молиться. А через несколько дней под городом Августовом разыгралось большое сражение, в котором не погиб ни один солдат из тех, что видели в ночном небе Матерь Божию. Свидетелей было столько, что никто даже не подумал усомниться. Святейший Синод всего за полтора года принял решение «запечатлеть помянутое событие явления Божией Матери в памяти последующих поколений русского народа и посему благословить чествование в храмах Божиих и домах верующих икон, изображающих означенное явление Божией Матери русским воинам…».

Так в русских храмах появились списки почитаемой Августовской иконы Божией Матери.

А Россия с осени 1914 года принимала на себя главный удар центральных держав и несла основное бремя войны…

* * *

Зима не приходит в окопы неожиданно, как на городские улицы. С середины ноября она медленно и настырно вымораживает всё, что есть вокруг. Вымораживает так, что солдат начинает понимать, что главная его задача – не уклониться от пули или снарядных осколков, не подняться в атаку или отбить наступление противника, а просто хоть на какое-то время найти тепло. И это касается даже самого неприхотливого в мире русского солдата.

Ни печь в блиндаже, ни даже привычный костёр не являются спасением от всепроникающего холода. Дым из трубы или от костра – хороший ориентир для вражеской артиллерии. И даже если действуют джентльменские соглашения не стрелять по дымам, то никто не может гарантировать, что на другой стороне находятся одни джентльмены или просто у кого-то не сдали нервы. Если в блиндаже всё же есть печь, она становится средоточием жизни, к которому тянутся все свободные от службы, несения боевого дежурства и нарядов. Такая печка – это хотя бы разговор, короткий сон и разогретая еда. И рассредоточенная по окопам пехота и пластуны только и мечтают поскорее сесть к ней поближе. С тоской солдаты смотрят на дымы дальних деревень и завидуют чьему-то далёкому уюту, во всяком случае, пока этот уют не разрушен шальным или прицельным снарядом.

Другое дело – кавалерия. Отогрелись, налетели, помахали, постреляли и поминай как звали. Не надо им вгрызаться в стылую землю. Они и в поле, если уж придётся залечь, упадут за свою же мёртвую или живую лошадь. Хотя последнее маловероятно, особенно у казаков и всадников «дикой дивизии», которые коня ценят как первого боевого друга.

Но как пехота приходит на помощь кавалерии, так и кавалерия приходит на помощь вмерзающей в землю пехоте и артиллерийским батареям.

Зима в Карпатах обманчива. С вечера вроде гладь и тишина, и даже звёзды в небе ярче и теплее, а под утро с горных склонов начинают хлестать ветры, превращаясь в ущельях и горных проходах, за которые бьются люди, в стылую пургу.

Враг перчит её своей шрапнелью, отчего и сам холод становится свинцовым. Вот и сейчас Осетинская пешая бригада, которую мало чем напугаешь, понуро сидела в окопах, ожидая, когда кончится артобстрел, но у австрияков, рвавшихся на Перемышль, снаряды, похоже, не кончались. Великий князь Михаил Александрович, оторвавшись от своего навязчивого опекуна – начальника штаба дивизии полковника Юзефовича, шёл по окопу, что называется, во весь рост. Если хочешь командовать горцами, покажи им презрение к смерти, покажи, что ты вместе с ними. За ним испуганно семенил малорослый штабс-ротмистр – ординарец. Испуган он был не вражеской канонадой, а тем, что, случись что с великим князем, не сносить ему головы от полковника Юзефовича. Впрочем, и тому тоже не сносить, но уже от генерал-лейтенанта Гусейн Хана Нахичеванского, а Хану, в свою очередь, от генерала Николая Иудовича Иванова, ну а последнему от самого императора.